home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Годы странствий и исканий

Какое счастье быть властелином своего времени, принадлежать самому себе…

П. Чайковский

Уехав далеко от места, где он так страдал, Чайковский стал понемногу приходить в себя.

Анатолию надо было возвращаться в Петербург, и вместо него приехал к брату Модест.

В декабре 1877 года Петр Ильич писал Анатолию: «…и к чему на меня нашло сумасшествие, к чему случилась вся эта пошлая трагикомедия!»

И в 1878 году — ему же:

«Тот человек, который в мае задумал жениться на Антонине Ивановне, в июне, как ни в чем не бывало, написал целую оперу, в июле женился, в сентябре убежал от жены… — был не я, а другой Петр Ильич, от которого теперь осталась одна мизантропия, которая, впрочем, вряд ли когда-нибудь пройдет».

Чуть оправившись, Чайковский снова принялся за свое самое любимое в то время детище, за оперу «Евгений Онегин», начатую им еще на родине. В середине мая 1877 года ему была случайно подсказана певицей Е. А. Лавровской мысль взять этот сюжет для оперы. Мысль эта в первый момент показалась «дикой», но не прошло и суток, как он оказался весь в ее власти.

Он создавал бессмертную свою оперу, не думая ни о будущности своего создания, ни о личных заботах. Он творил, потому что не мог не передать в музыке пушкинские строки, внезапно захватившие его своей прелестью.

Прерванная из-за женитьбы, а потом из-за болезни работа над оперой возобновилась на чужбине. В конце января 1878 года «Евгений Онегин» был завершен.

Жажда творить овладела композитором с удивительной силой. Примерно в это же время была закончена Четвертая симфония, написан Скрипичный концерт, Большая соната для фортепиано.

Казалось, тяжелый душевный кризис обновил творческие устремления Чайковского.

Композитор был далеко, а музыка его жила и звучала в Петербурге.

Весной 1878 года, в отсутствие Чайковского, в Петербурге Николай Григорьевич Рубинштейн с успехом исполнил его Ь–мольный концерт — тот самый, который так не понравился ему четыре года назад.

Об этом С. И. Танеев писал Чайковскому:

«Он (Ник. Григорьевич) играл удивительно хорошо. Ваш концерт прошел с большим успехом… Проходя по зале, слушал, что в публике хвалили ваш концерт. Кюи говорит, что ни одно ваше сочинение ему так не нравится… «не особенно глубоко, но свежесть вдохновения необычайная». Ларошу концерт с каждым разом все больше и больше нравится».

Чайковский в Петербурге

П. И. Чайковский. 1881 г.


За пять дней перед этим играли в Петербурге впервые симфоническую фантазию «Франческа да Римини», созданную в сентябре — октябре 1876 года. «Публика была в восторге; вызывали Направника множество раз, поднесли ему корзину с букетами, которые он разбросал оркестру».

После долгого, почти годового отсутствия Чайковский вернулся наконец в Петербург. Была осень. Та самая осень, когда после окончания русско–турецкой войны возвращались на родину измученные солдаты. Та осень, о которой писал Александр Блок:

Уж осень семьдесят восьмую

Дотягивает старый век.

В Европе спорится работа,

А здесь — по–прежнему в болото

Глядит унылая заря…

«Петербург производит в настоящее время самое давящее, тоскливое действие на душу, — взволнованно писал Чайковский. — Во–первых, погода ужасная, туман, бесконечный дождь, сырость. Во–вторых, встречаемые на каждом шагу казачьи разъезды, напоминающие осадное положение; в–третьих, возвращающиеся после позорного мира войска, — все это раздражает и наводит тоску. Мы переживаем ужасное время, и когда начинаешь вдумываться в происходящее, то страшно делается. С одной стороны, совершенно оторопевшее правительство, до того потерявшееся, что Аксаков ссылается за смелое, правдивое слово; с другой стороны—-несчастная сумасшедшая молодежь, целыми тысячами без суда ссылаемая туда, куда ворон костей не заносил, а среди этих двух крайностей равнодушная ко всему, погрязшая в эгоистические интересы масса, без всякого протеста смотрящая на то и на другое…» И дальше: «…про меня часто пишут в газетах, про меня говорят, а я более чем кто-либо охвачен страхом публичности. Мне все хочется от кого-то и куда-то спрятаться, убежать… я решительно не могу ни с кем из посторонних видеться и встречаться без душевного терзания, а так как в Петербурге масса людей, меня знающих, то, чтобы избегать встреч, я днем скрываюсь, а вечером решительно избегаю публичных сборищ… счастье тому, кто может скрываться от созерцания этой грустной картины в мире искусства. К сожалению, в настоящую минуту я не имею возможности посредством работы забыться и скрыться. Несмотря на общество брата, отца, мне здесь невесело, непривольно, грустно».

Беспокойное состояние Чайковского усугублялось тем, что предстояла встреча с отцом, а она, после всего пережитого, очень тревожила Петра Ильича и смущала его.

Илья Петрович жил еще на даче в Павловске. Братья поехали прежде всего к нему. Об этом Петр Ильич писал 4 сентября 1878 года Модесту:

«В день приезда, в субботу, мы ездили с Толей в Павловск и нашли папочку здоровым и веселым. Были слезы при встрече. В первый раз в жизни я испытывал неловкое ощущение от папиного общества. Это происходит вследствие умалчивания ему о моих прошлогодних катастрофах… Вечером мы были на музыке. Сегодня обед у Палкина (ресторан в Петербурге на Невском, где теперь кинотеатр «Титан». — Л. К.) с папой и Елизаветой Михайловной, которые переезжают в город. (В то время Илья Петрович жил еще в доме на углу Канонерской и Могилевской улиц. — Л. К.). Третьего дня был в институте у Анны (племянница Петра Ильича, дочь его сестры. — Л. К.), которую нашел прелестной, очень хорошенькой институткой».

Казалось, теперь наступил тот период в жизни Чайковского, когда он может спокойно начать заниматься творчеством, и только им.

Однако что-то как будто надломилось в нем, время от времени его начинала угнетать жизнь в столице, где особенно отчетливо проявлялись жестокие стороны самодержавия.

Многие представители русской интеллигенции того времени чувствовали всей душой неладное и тяжкое, что творилось кругом, и не понимали причин этого. Почти в то же время и с таким же настроением писал художник Крамской: «Ужасное время. Точь–в-точь в запертой комнате, в глухую ночь, в кромешной тьме сидят люди, и только время от времени кто-то в кого-то выстрелил, кто-то кого-то «зарезал», но кто, кого, за что? —никто не знает…»

Какое удивительное определение смятенного состояния, владевшего этими людьми! Единственным спасением казался уход в творчество, которое, однако, не могло не отражать настроений, навеянных окружающим.

Перед отъездом из Петербурга Чайковский писал Надежде Филаретовне:

«Сегодня я уезжаю в Москву. Третьего дня я провел вечер у Давыдова, здешнего директора Консерватории. Это единственный дом в Петербурге (кроме отцовского), в котором я чувствую себя в симпатичной и родственной среде».

Как раз в этот приезд Чайковского Давыдов особенно уговаривал его перейти в Петербургскую консерваторию, предлагая большую, чем в Московской консерватории, оплату за меньшее количество часов.

Композитор ответил отказом.

А из Москвы Петр Ильич пишет Анатолию: «Сама Москва для меня огромная, отвратительная темница». Отвыкнув от России, от страшного гнета реакции, Петр Ильич не находит себе места. В Петербурге ему тяжко, в Москве еще хуже — там надо продолжать надоевшие, не дающие возможности отдаться творчеству занятия в консерватории. Он чувствует чутьем художника неблагополу–чие окружающего мира и мечется в поисках уголка, где можно скрыться, чтобы творить.

6 октября Чайковский дает свой последний урок и, окончательно порвав с Московской консерваторией, после прощального обеда 7 октября уезжает в Петербург. К этому времени Анатолий Ильич уже жил на углу Невского проспекта и Новой (теперь Пушкинской) улицы в доме № 75/2.

Петр Ильич поехал прямо к нему.

Из этой новой квартиры он писал Надежде Филаретовне фон Мекк 10 октября: «Я поселился на одной лестнице с братом Толей в небольшом меблированном апартаменте, очень покойном и удобном. Нечего и говорить, что мне приятно было увидеться с братом, отцом и несколькими друзьями».

«…У меня родство огромное, — сообщал он ей же 14 октября, — и все мои родные живут в Петербурге. Это очень тяжелое иго. Несмотря на узы крови, люди эти по большей части мне совершенно чужды…»

Кажется, ничто так не раздражало Чайковского, как суждения его многочисленной родни. Все они — петербургские чиновники самых различных рангов — не могли понять, что человек может иметь какой-то вес в обществе (а вне его они не могли себе представить своего родственника), если он «только музыкант».

Они без конца старались выяснить для себя, какой чин, какую высокую должность может он занимать, без конца обсуждали этот вопрос между собой и донимали этими разговорами Петра Ильича. А он, деликатный и мягкий, никогда не мог положить предел им. И, бесконечно чуждый всей этой среде, продолжал посещать своих родственников, лишь бы не обидеть, не огорчить их.

В конце октября Петр Ильич присутствовал на спектакле своей оперы «Кузнец Вакула», возобновленной после перерыва в Мариинском театре. Некогда любимое им произведение теперь совсем не нравилось композитору.

«…„Вакула’ прошел так же, как и в первое представление, т. е. гладко, достаточно чисто, но рутинно, бледно и бесцветно.

Есть один человек, на которого я все время сердился, слушая оперу. Этот человек — я. Господи, сколько непростительных ошибок в этой опере, сделанных не кем иным, как мною!»

Недовольство собой, неудовлетворенность рутинной постановкой, тоскливый вид осеннего города делают свое дело. Чайковский снова стремится из Петербурга.

В ноябре он снова за границей, а в это время, 25 ноября 1878 года, в пятом симфоническом собрании Петербургского отделения Русского музыкального общества впервые исполняется его Четвертая симфония.

Это чудесное свое произведение Чайковский писал с большими перерывами и в самое тяжелое для него время. Начал он Четвертую симфонию зимой в начале 1877 года, незадолго до своей неудачной женитьбы. Кроме чисто личных переживаний, композитор был взволнован русско-турецкой войной, напряженно следил за событиями на фронте, воспринимал войну как величайшее бедствие в жизни народа.

Он уже переписывался тогда с Надеждой Филаретовной фон Мекк и писал ей: «…в теперешнее время, когда будущность целой страны стоит на карте и каждый день сиротеет… множество семейств, совестно погружаться по горло в свои частные, мелкие делишки. Совестно проливать слезы о себе, когда текут в стране потоки крови ради общего дела».

Это написано в августе 1877 года.

Окончив симфонию, Чайковский посвятил ее Надежде Филаретовне, —ведь это благодаря ей он смог оставить работу в консерватории. Посвящение гласит: «Моему лучшему другу». Имени названо не было. Ни он, ни она не хотели, чтобы все знали об их дружбе.

Модест Ильич, бывший на концерте, в котором исполнялась Четвертая симфония, после окончания сразу прибежал домой и сел писать брату:

«Если возможен фурор после исполнения симфонических вещей, то твоя симфония произвела его. После первой части аплодисменты были умеренные, — ну, как тебе сказать? —приблизительно, как всегда бывает после первой части бетховенских или шумановских симфоний. После второй части уже значительно более аплодисментов, так что Направник должен был даже поклониться; после скерцо—fff криков, топанья и bis'ов.

Направник кланяется один раз, другой…

Шум только усиливается, до тех пор, пока не подымается дирижерский жезл; тогда все затихает и дает место твоим пиццикато. После этого опять крики, вызовы, поклоны Направника и проч. Финал заканчивает свои заключительные аккорды вместе с хлопаньем, криками и топаньем ног. Тут я вылетел из зала, как бомба, чтобы не встречаться ни с кем из знакомых… и через четверть часа очутился у себя в кабинете с пером в руках. Милый мой! Нет, решительно не знаю, как назвать тебя».

Отзывы в печати на этот раз были удивительно теплые и доброжелательные:

«…Из всех новостей первое место бесспорно принадлежит симфонии г. Чайковского. Эта деятельность, равно как и характер дарования талантливого автора, вполне объясняют популярность, которою г. Чайковский пользуется в России и которая начинает распространяться за пределы нашего отечества: даровитый автор с честью держит в Европе знамя русской музыки» («Новое время», 1878, № 995).

«Симфония эта замечательна во всех отношениях и едва ли не лучшее из сочинений П. И. Чайковского… Замечательное единство настроения чувствуется во всех частях симфонии и производит впечатление глубоко трогающее… Публике особенно понравилось скерцо, основанное на эффекте пиццикато струнных инструментов. Оно было повторено» («Биржевые ведомости», 1878, № 335).

Чайковский в Петербурге

Э. Ф. Направник.


И, пожалуй, впервые Н. Соловьев в «Петербургских ведомостях» (№ 339) задумывается о судьбе самого композитора: «Прослушав симфонию и раздавшиеся после нее громкие, и единодушные аплодисменты, я невольно перенесся мыслью к судьбе г. Чайковского. Г. Чайковский чуть ли не самый выдающийся в настоящее время наш русский композитор–симфонист… Он не дебютирует в концертах, как г. Кюи, какой-нибудь завалявшейся тарантеллой с весьма сомнительной оркестровкой… г. Чайковский пишет, работает, трудится, не повторяя задов, г. Чайковского любят, слушают с интересом и удовольствием… но как его ценят и вознаграждают? Его артистическая жизнь может служить печальным и наглядным примером того безобразного отношения у нас к композиторам, которое, может быть, многим в голову не приходит».

И автор статьи указывает на материальную необеспеченность, из-за которой Чайковскому столько лет приходилось работать в консерватории.

Таких высказываний о Чайковском в печати, пожалуй, раньше не бывало!

1879 год Чайковский встретил за границей, в Швейцарии. И странное чувство все время владеет им. С одной стороны, он страстно мечтает о свидании с братьями, с другой — его отталкивает Петербург, с которым связаны многие самые тяжелые воспоминания.

Он пишет брату Модесту:

«В начале марта буду иметь удовольствие обнять тебя. Один бог знает, как мне приятно будет свидеться с тобой, с Толей, с Колей! Но как я боюсь Петербурга!»

И вдруг:

«Знаешь, куда меня тянет? —в Питер, в ненавистный Питер. Мне начинает сильно хотеться увидеть вас, милых братцев, милого нашего папу и вообще милых людей».

И еще:

«Признаюсь, что несмотря на мою антипатию к берегам Невы, меня все-таки туда тянет очень сильно…»

Такие противоречивые чувства характерны для Чайковского, для его отношения к любимому и ненавистному городу на Неве.

Проведя в Петербурге пасхальные праздники, как этого очень хотел его отец, Петр Ильич уехал к сестре на Украину.

В сентябре он получил из Петербурга от брата Анатолия тревожную телеграмму: у того неприятности по службе, он готов бросить ее, присутствие старшего брата необходимо.

Чайковский прерывает свой отдых и в тревоге спешит на помощь. Однако все оканчивается благополучно, Анатолий взволновал брата напрасно.

Петр Ильич так любил своих родственников, особенно братьев, сестру и ее детей, что все их горести, их болезни совершенно выбивали его из колеи.

В эти же дни Александра Ильинична, которая привозила в Петербург свою дочь Наталию (Тасю), чтобы отдать ее в пансион, уезжает обратно в Каменку. Это вызывает новые волнения у Петра Ильича:

«Вчера же происходило очень измучившее меня нравственно расставание сестры с Тасей. Сестра уехала в Каменку усталая, измученная и истерзанная, а бедная Тася так жестоко плакала и тосковала, что было истинным терзанием смотреть на нее.

Ночь провел скверную. Встал с сильнейшей головной болью. Погода отвратительная. Мне кажется, что все совершающееся вчера и сегодня — какая-то мрачная фантасмагория.

…Сейчас был у Таси. Заведение и начальница, у которой Тася пансионеркой, мне понравились. Тася относительно весела. Спала хорошо. Это меня очень утешает».

Письма этой поры дышат тоской и досадой:

«Мне очень трудно изобразить то смутное состояние души моей, которое ни на миг здесь не проясняется… Так действует на меня этот резкий переход от деревенской жизни к петербургской суматохе.

…Брат Анатолий переехал теперь на новую квартиру, и мы живем среди невообразимого хаоса. Это обстоятельство еще больше расстраивает меня. Я так непривычен к такой неровной, беспорядочной жизни. Вчера я ездил в Павловск на симфонический вечер.

…Новый мой адрес: Надеждинская, д. № 4, кв. № 4.

…У Анны в институте тоже бываю очень часто.

…По вечерам часто посещаю оперу, но испытываю мало удовольствия. Совершенная невозможность укрыться от бесчисленного количества людей, меня знающих, смущает и тяготит меня. Как я ни прячусь, а всегда находятся услужливые люди, отравляющие удовольствие слушания музыки своими любезностями».

Близился конец пребывания Петра Ильича в Петербурге.

Незадолго до отъезда он побывал у Направника и отдал ему либретто «Орлеанской девы» для передачи в дирекцию императорских театров.

Направник выказал большое участие, но предупредил, что в этом сезоне опера не пойдет. Впрочем, советовал партитуру представить в дирекцию как можно скорее.

Несколько слов об этой опере. Окончив к концу января 1878 года «Евгения Онегина», Чайковский снова начинает думать об оперном сюжете. Настроение его в то время продолжает быть тревожным. Если внимательно просмотреть его письма к Н. Ф. фон Мекк, написанные в это время, чувствуется, как остро он переживает неустроенность и трудность жизни большинства людей. Если раньше он выражал в своих произведениях трагизм борьбы за счастье человека, сейчас он ищет сюжета, сочетающего в себе, как писал А. С. Пушкин, «судьбу человеческую» и «судьбу народную».

После долгих поисков он останавливается на драме Шиллера «Жанна д’Арк». Еще в детстве композитор был увлечен образом юной французской героини. Когда ему было только шесть лет, он даже сочинил про нее стихотворение «Героиня Франции».

Теперь Чайковский решил сам создать либретто для оперы. Он выписал много книг, внимательно изучал историю Франции. За основу была взята драма Шиллера в переводе Жуковского, в которую композитор внес много изменений.

К августу 1879 года композитор закончил оперу. Идея воплотить в музыке картины судеб народных и судьбы героини Иоанны д’Арк — орлеанской девы — блестяще удалась ему. Особенно рельефными и впечатляющими оказались монументальные хоровые сцены и, разумеется, развитие музыкальных характеристик героев.

Еще одну томительную неделю провел Петр Ильич в Петербурге — в октябре 1879 года перед отъездом за границу.

Петр Ильич так устал на этот раз от пребывания в Петербурге, что не нашел в себе силы съездить в Москву на премьеру своей Первой сюиты, написанной им на Украине, о чем сообщил 8 ноября Н. Г. Рубинштейну, и затем уехал в Италию.

В январе 1880 года в Петербурге скончался на восемьдесят пятом году отец Чайковского — Илья Петрович. Похоронили его на Смоленском кладбище. Композитор в то время был еще за границей. Родные из Петербурга просили его не приезжать на похороны: он все равно не мог бы успеть.

В марте Чайковский приехал в столицу, главным образом для того, чтобы встретиться с братом Анатолием.

Первый раз приехал он в Петербург, где уже не ждал его отец. «Был сегодня у моей мачехи, — пишет он Надежде Филаретовне. — Невыразимо грустно было видеть эту столь знакомую квартиру без ее главного жильца. Что за чудесные женщины бывают на свете! Мачеха моя, жизнь которой с 84–летним стариком была сопряжена с большим утомлением, — погружена в безысходное горе! Только женщины умеют так любить. Я вынес из посещения много грустных, но и отрадных ощущений».

«Вчера я был первый раз на могиле отца.

Покамест на ней только скромный деревянный крест. В скором времени мы поставим на ней уже заказанный памятник».

Могила И. П. Чайковского не сохранилась.

В этот же приезд Чайковский заходил к В. В. Бесселю в его магазин–контору, помещавшуюся тогда на Невском проспекте в нижнем этаже дома № 58 (теперь это д. 66), против Аничкова дворца. Бессель был издателем и собственником некоторых произведений композитора. На этот раз разговор шел о Второй симфонии, подлиннник которой хотел взять Петр Ильич для переработки.

Постепенно, как обычно во время пребывания в Петербурге, жизнь Петра Ильича становится беспокойной и суетливой. Необходимо идти к Направнику, но Чайковский долго колеблется.

«Идти нужно, а не хочется, ибо я его боюсь, — не знаю почему. После мучительного колебания решил не идти и пошел домой.

…Сегодня утром… получается письмо от Направника, сообщающее мне, что великий князь Константин Николаевич приглашает меня сегодня обедать…

…Мучительное и долгое колебание: наконец, решаюсь написать, что сегодня не могу…

…Расстроенный этим, иду гулять… перехожу по мосткам Неву по направлению домика Петра Великого. Ветер дует немилосердно, мороз порядочный, небо серо. У Спасителя застаю молебен. Молящиеся женщины, запах ладана, чтение Евангелия — все это вливает в мою душу несколько спокойствия… Опять перехожу Неву.

…Дома пробую заниматься, но меня клонит ко сну до того, что я бросаюсь на постель, тотчас же засыпаю».

Постепенно у Чайковского появляются новые хлопоты.

«В настоящее время, — пишет он, — у меня кроме разных других забот появилась еще одна, требующая очень напряженного внимания. Юргенсон доставил в дирекцию театров клавираусцуг моей оперы (речь идет об «Орлеанской деве». — Л. К.). Оказывается, что копия сделана крайне небрежно и переполнена безобразными ошибками.

Направник просил меня заняться ее пересмотром. Целый день сегодня я просидел над этой ужасной и утомительной работой. Скоро должен решиться вопрос, пойдет ли моя опера в будущем сезоне, и меня разрешение его приводит просто в ужас. Я далеко не уверен, что решение вопроса будет для меня благоприятное. А сколько мне для этого дела придется прожить тяжелых минут».

И к брату Модесту:

«Я приношу ради оперы большие жертвы. Дошло до того, что по совету Направника я делаю визиты!!!

…Вчера я был приглашен в Квартетное общество, где играли Ауэр и Давыдов мой 2–й квартет, и мне была сделана овация с поднесением венка. Это очень лестно, — но боже, до чего я устал».

«…Я посетил несколько тузов театрального мира. Из всего, что они говорили, я выношу впечатление, что в мою пользу веет откуда-то благоприятный ветер и что оперу, кажется, дадут».

Конец марта Чайковский все еще в Петербурге. И чем дальше, тем больше вовлекается он в круговорот столичной жизни.

Общение с чуждыми ему людьми ненавистно Чайковскому. Иногда он должен посещать их только потому, что им интересно видеть в своем салоне прославленного композитора. Он пишет по этому поводу брату: «Не могу отделаться от этих аристократов, пониманию которых недоступна мысль, что человек может не считать для себя величайшим счастьем знакомство с ними!»

Письма становятся все короче, и жалобы на образ жизни, ненавистный ему, звучат все чаще.

«Жизнь моя здесь положительно ужасна! Нет никакой возможности хоть на полчаса быть одному…

Сейчас иду на репетицию моего концерта».

Это был концерт из произведений Чайковского, сбор с которого поступал в фонд стипендий нуждающимся студентам Петербургской консерватории.

Благотворительный концерт, о котором писал Петр Ильич, состоялся 25 марта 1880 года в зале Петропавловского училища. Инициатором его был Василий Николаевич Исаков — хороший певец и большой поклонник композитора. Участвовать в этом концерте он пригласил Александру Валериановну Панаеву — превосходную певицу-любительницу.

На Невском проспекте (в д. 22), напротив Казанского собора, находится бывшая лютеранская церковь, носившая имя Петра и Павла. Та самая, где юный воспитанник консерватории Петр Чайковский обучался когда-то игре на органе.

За этой церковью (в которой сейчас помещается плавательный бассейн) старинное здание — школа с широкими светлыми лестницами, обширными классами, высоким, но сумрачным, несмотря на окна в два этажа высотой, актовым залом. Это 222–я школа Куйбышевского района. Раньше же здесь помещалась так называемая «Петершуле», или Петропавловское училище, — первая русская школа, основанная Петром I в 1712 году.

Молодые хозяева этого дома — веселые советские школьники —наверное, не раз слушали в своем зале музыку Чайковского, но как они удивились бы, узнав, что здесь, именно в этом зале, почти девяносто лет тому назад, звучала та же музыка и что как раз здесь произошел в жизни великого композитора случай, о котором он вспоминал не иначе, как с чувством смущения.

В день концерта, 25 марта, зал училища выглядел празднично. На дубовых скамьях и креслах лежали красные суконные подушки. В зале — самая аристократическая публика, а в первом ряду кресел сидела жена Александра III Мария Федоровна с великим князем Константином Константиновичем и в окружении придворных дам.

В программу концерта входили такие произведения Чайковского:

1) Первая сюита,

2) «Письмо Татьяны»,

3) увертюра «Ромео и Джульетта»,

4) романсы и

5) Andante cantabile из Первого квартета в переложении для скрипки и фортепиано.

В концерте участвовал оркестр русской оперы под управлением Направника.

Уже с первого номера в публике стал распространяться слух, что где-то в зале, видимо спрятавшись на хорах, скрывается сам композитор. Передавали друг другу: «Он только что вернулся из-за границы, но он здесь, кто-то видел его в артистической».

Многие стали оглядываться назад на узкий балкон, помещавшийся напротив сцены, над задними рядами, стараясь разглядеть хорошо знакомую многим фигуру композитора. Перешептывались, посмеивались…

Наконец, слух добежал и до первого ряда. И вот после исполнения «Письма Татьяны», которое чудесно спела Александра Валериановна Панаева, когда аплодисменты стали особенно горячими, кто-то крикнул: «Автора!»

Великий князь наклонился к Марии Федоровне и сказал ей что-то на ухо. Она повернулась назад и, смотря на хоры, слегка похлопывала одной ладонью о другую.

Вызовы усилились. Смущенного Петра Ильича стали просить спуститься с хоров. Он сопротивлялся, как мог, ссылаясь на свой дорожный костюм.

Прошло несколько неловких минут, во время которых аплодисменты не прекращались, и вот Чайковский появился на эстраде — растрепанный, покрасневший, сконфуженный своим непарадным видом, близоруко всматривающийся в окружающих. Ближе всех к нему оказалась певица. Красивая, улыбающаяся, она протянула ему руку, чтобы подойти с ним к краю сцены. В величайшей растерянности Петр Ильич схватил эту руку и усиленно стал кланяться певице. Она мягко повернула его лицом к публике. Он быстро несколько раз поклонился, как всегда чуть боком, и скрылся в артистической комнате. Там он едва не плакал от досады на свой далеко не новый костюм, на нескромного человека, выдавшего его присутствие.

После исполнения каждого из остальных номеров продолжались вызовы и овации, а после концерта Чайковского окружила толпа знакомых и незнакомых людей. Тут он растерялся еще больше и совершил еще одну неловкость. К нему подошла сестра устроителя концерта Мария Николаевна Васильчикова. Она давала ужин, на котором должен был быть и Петр Ильич, и напомнила ему об этом.

Незнакомый с ней ранее, композитор, видимо, принял ее за кого-то другого, он стал отказываться и говорить с ней на «ты»:

«Я к тебе в другой раз приеду, ты прости, сегодня я должен ехать к какой-то Васильчиковой, так неприятно!» Потом понял свою ошибку, смутился еще больше и исчез. На ужин к ней он так и не поехал.

Впрочем, впоследствии недоразумение разъяснилось и Петр Ильич сам попросил «устроить ему вечерок у этих милых людей».

«…Конечно, его приняли с распростертыми объятиями, — вспоминала А. В. Панаева, — —и за это короткое пребывание Петра Ильича мы все же успели провести два пресимпатичных вечера на Дворцовой набережной, 12.

Петр Ильич был непринужденно весел и, видимо, чувствовал себя там хорошо».

В Марте 1880 года опера «Орлеанская дева», посвященная Направнику, была представлена в дирекцию императорских театров. Летом Чайковский получил извещение, что опера принята к постановке на сезон 1880/81 года.

Однако не все шло гладко. Сначала возникли неприятности с цензурой, которая никак не хотела разрешить одно из действующих лиц именовать архиепископом и требовала называть его странником. Наконец решили сделать его кардиналом.

Очень много хлопот было с выбором актрисы на главную роль. По этому поводу завязывались интриги, и вокруг оперы все время велась «игра интересов».

Чайковский писал: «Придется по горло окунуться в море театральных и чиновничьих дрязг, до тошноты надышаться этой гнилой атмосферой мелких интрижек».

В то время (в ноябре — декабре. 1880 года) Петр Ильич остановился в Европейской гостинице. Сначала он был доволен, так как «достал очень тихую и изолированную комнату», и ему казалось, что он сможет здесь спокойно работать.

Однако вскоре театральная суматоха целиком захватила его. Вместе с этим возрастало его недовольство самоуправством театральных чиновников, непониманием его композиторского замысла, тупыми распоряжениями равнодушных людей.

«Только первые два дня я провел довольно спокойно, — писал он Надежде Филаретовне. — Затем, побывавши у Направника, я узнал, что по поводу постановки «Орлеанской девы» в театральном мире страшная суматоха.

Не буду вам рассказывать всего, что мне пришлось вытерпеть в улажении этого дела и сколько неприятностей и тяжелых минут я испытал в сношениях с этими людьми…

Чайковский в Петербурге

Модест Ильич Чайковский.


Другое же последствие моих хлопот и бегания по Петербургу было то, что я сильно расстроил себе нервы и вдобавок простудился…

Я дал себе слово никогда больше не писать опер для петербургской сцены».

Очень действовала на Чайковского и петербургская погода.

«…Один вечный туман и отсутствие солнца чего стоит! В ту минуту, как я вам пишу (11 часов утра), у меня на столе стоят две свечи, несмотря на находящееся вблизи меня окно».

Об этих, неведомых в наше время туманах вспоминали многие современники Чайковского. Наталия Ипполитовна Чайковская–Алексеева говорила, что в конце прошлого века в Петербурге ее поразили страшные густые и желтые туманы, продолжавшиеся по нескольку дней.

В этот же приезд Петра Ильича в Петербурге 26 декабря 1880 года, в концерте артистов оркестра русской онеры под управлением Направника, в Мариинском театре было исполнено в первый раз «Итальянское каприччио» — Одно из самых солнечных и радостных произведений Чайковского.

Приехав в декабре 1879 года в Рим, Чайковский сначала радовался особенно хорошей погоде, которая была в это время года необычна даже для Италии, теплу, красивым видам. Постепенно им начала овладевать тоска по родине, которую он всегда чувствовал за границей. Именно тогда, из Рима, он писал: «…все-таки полноту счастья можно испытать только в деревне, тишине и одиночестве». И накануне нового, 1880 года: «…отчего нашла на меня именно сегодня эта ностальгия по отечеству? Думаю, что это потому, что сегодня канун Нового года и что хотелось бы встретить его в кружке ближайших родных, собравшихся в Петербурге».

В таком настроении Чайковский в начале января начал писать новое произведение на итальянские народные темы. Ему хотелось «написать что-нибудь вроде «Испанских фантазий» Глинки» («Ночь в Мадриде» и «Арагонская хота»). В Риме в это время был карнавал. И веселье толпы, несмотря на грустное настроение, которое часто овладевало композитором, проникло в его музыку.

К началу февраля 1880 года новое произведение было готово. Композитор знал, что его «Итальянская фантазия», как он раньше назвал «Каприччио», должна иметь большой успех, — хороши были народные итальянские мелодии, доволен он был инструментовкой, действительно блестящей. Услышав «Каприччио» в оркестре, композитор нашел звучность «великолепной».

Все сулило большой успех, который и утвердился впоследствии и сопутствовал этому произведению многие годы до наших дней.

Однако в те дни отзывы в ряде газет были плохие. Все тот же Кюи желчно писал:

«…Во всем «Каприччио» видно стремление к внешнему, декоративному, блестящему эффекту и никакой заботы о порядочности внутреннего содержания. К художественным произведениям это «Каприччио» причислить невозможно, но для садовых оркестров — это дорогой подарок. Г. Чайковский начал свою композиторскую деятельность с произведений серьезных, во многом превосходных (увертюра «Ромео и Джульетта», «Буря»…); потом он спустился до милого (третий квартет, …фортепианный концерт); теперь он доходит до тривиального… г. Чайковский дает свои итальянские темы во всей их наготе, только набеленные и нарумяненные оркестровкой… г. Чайковский, очевидно, смакует свои итальянские пошлости».

В этом же концерте исполнялся отрывок из «Орлеанской девы», и о нем Кюи писал в своей манере: «Исполнялось ариозо из оперы «Орлеанская дева» г. Чайковского. Это ариозо просто слабейший романсик… Будем надеяться, что это самый слабый нумер новой оперы…»

Это была обычная манера Кюи, который всегда старался подчеркнуть, что Чайковский пишет все хуже, что творчество его будто бы идет к упадку.

«Петербургские газеты хором бранят меня самым площадным образом за «Итальянское каприччио», — жаловался Петр Ильич, — говоря, что это — непозволительная пошлость, а г. Кюи предсказывает, что и «Орлеанская дева» окажется сплошной банальностью. Меня поражает тот непостижимый факт, что большинство органов печати, служащих отражением общественного мнения, как-то раздражительно относятся ко мне. Отчего это происходит? Чем я заслужил это?»

31 декабря в Петербурге в десятом собрании Русского музыкального общества впервые прозвучало еще одно произведение Чайковского — Вторая симфония в переделанном виде.

Создав в 1872 году эту симфонию, Чайковский, как всегда бывало с каждым новым его произведением, считал свое последнее «детище» самым лучшим из всего до сих пор созданного. Но уже после первого исполнения он писал Стасову, что «не особенно доволен первыми двумя частями».

История Второй симфонии развивалась несколько своеобразно. Чайковский пересмотрел ее через семь лет — в 1879 году, — нашел «незрелой и посредственной» и сжег партитуру. А затем исключительно быстро была создана новая редакция симфонии. «Теперь, — —писал композитор, — могу, положа руку на сердце, сказать, что симфония эта —хорошая работа».

И сам удивлялся, что созданное им семь лет тому назад оказалось теперь, на его взгляд, таким несовершенным.

И даже высказывал мысль, что, может быть, через семь лет он будет смотреть на свои теперешние произведения такими же глазами, как сейчас на Вторую симфонию.

«Очень может быть, так как нет предела на пути к идеалу, а через семь лет я буду еще не стар», — писал он.

Успех Второй симфонии был большой, автора много вызывали, но он, хоть и был на концерте, постарался вовремя скрыться и на эстраду не вышел.

В газетах отзывы были преимущественно хорошие.

Съездив ненадолго в Москву, Чайковский в январе 1881 года снова возвращается в Петербург. Приехав, он пишет Н. Ф. фон Мекк:

«…Сегодня еще никуда не показывался, ходил только смотреть картину Куинджи, о которой теперь много говорят и пишут.

Действительно, это поразительно искусное произведение в сфере пейзажной живописи, безусловно верное воспроизведение природы идти дальше не может!»

Речь идет о картине Куинджи «Березовая роща», или, как ее называли раньше, «Березовый лес, освещенный солнцем», которая была выставлена в Обществе поощрения художников.

Все время в Петербурге у Петра Ильича теперь занято подготовкой к премьере оперы «Орлеанская дева».

«…Завтра начинаются оркестровые репетиции, и я получил уже от Направника приглашение явиться к 12 часам.

Это меня приятно волнует, но, увы, нет никакого сомнения, что удовольствие слышать в первый раз реальное воспроизведение задуманной мной музыки будет отравлено театральными дрязгами».

На этот раз Чайковский живет на Фонтанке, 28: «Я остановился у Модеста, и мне очень приятно жить с ним и Колей…»

«Вот уже почти неделя, что я здесь… — пишет 1 февраля Петр Ильич о своей жизни. — Начиная со вторника я ежедневно бывал на репетициях оперы. Нужно отдать справедливость Направнику, музыка моя разучена превосходно, и я могу быть уверенным, что в этом отношении будет сделано все, что можно. Зато постановка нищенская. Дирекция театров, истратившая теперь десятки тысяч на постановку нового балета, отказалась дать хотя бы одну копейку для новой оперы. Все декорации и костюмы приказано набрать из старья.

Что прикажете делать? Остается надеяться, что хорошее исполнение вывезет оперу».

И через неделю:

«Наступает последняя неделя моего пребывания здесь. Опера отложена до пятницы, 13 февраля… Репетиции оперы продолжаются. Я нахожу со стороны артистов такое сочувствие к моей музыке, которым горжусь. Но зато начальство — чиновники делают все, чтобы помешать успеху оперы».

Все это необычайно волнует композитора.

«Была минута, — писал он уже совсем перед спектаклем, — когда я хотел взять назад свою партитуру и уйти из театра. Направник уговорил меня этого не делать!»

«Возмутительно гадко! Хочется бежать куда-нибудь подальше из этого проклятого города, где царит чиновничье самоуправство!»

Наконец, в бенефис Направника—13 февраля 1881 года, — состоялась премьера.

Газета «Молва» писала: «„Орлеанская дева” г. Чайковского имела большой успех. В продолжение всего спектакля и автору, и исполнителям главных партий публика не переставала делать самые шумные и восторженные овации. С особенным единодушием вызывали автора по окончании первого акта. Можно сказать беспристрастно, что тут хлопал и кричал весь театр сверху донизу».

Видимо, действительно «вывезли» оперу хорошая музыка и исполнение. Постановка оперы и костюмы артистов были крайне убогими. Еще в сезоне 1877/78 года дирекцией был издан приказ, чтобы одно и то же действующее лицо не появлялось в течение одного спектакля в разных костюмах. Должно быть, поэтому Лионель был в одном костюме и в сцене битвы, и в сцене коронации.

Чайковский писал, что эта сцена была обставлена «мизерно, грязно и жалко». «Хоть бы трон-то королевский обили новым бархатом!»

После спектакля Петр Ильич, как обещал, телеграфировал Н. Ф. фон Мекк: «Опера моя имела большой успех, вызывали двадцать четыре раза».

А в письме к ней он писал:

«Тяжелый день я прожил 13–го числа. С утра я уже начал волноваться и терзаться страхом, а к вечеру я был просто подавлен тяжелым чувством тревоги и беспокойства. Но с первого же действия успех оперы определился…»

Рецензии были всякие, а в большинстве уклончивые и неопределенные.

В «Новом времени» от 14 февраля 1881 года рецензент писал: «Несмотря на мою любовь к таланту г. Чайковского, я чувствовал разочарование, по ме; ре того, как опера подвигалась к концу».

А в «Петербургской газете», № 42, П. Зиновьев отмечал: «…г. Чайковский и в своем новом произведении томительно ищет непротоптанного пути, склоняясь по временам на почву, разработанную, но уже утомленную; сильный талант особенно симпатичного нам композитора выведет его в чистое поле…»

Все эти рецензии не застали в Петербурге Петра Ильича — на другой день после премьеры он уехал за границу. Но в Вене ему довелось прочитать в тамошней газете, что «Орлеанская дева» «крайне бедна изобретением, скучна и монотонна».

Странная была судьба у этой оперы — шумный успех на премьере, потом полное охлаждение публики, полное забвение на десятки лет и снова признание уже в наши дни.

Пережив за границей горе — смерть Николая Григорьевича Рубинштейна, друга своей молодости, — Чайковский уже в марте был снова в Петербурге. Возможно, на этот раз он оказался здесь из-за болезни сестры — Александры Ильиничны, приехавшей из Каменки в Петербург. Остановился он, по–видимому, у брата Модеста, который жил тогда на Фонтанке, 28 (квартира Конради).

30 марта он писал Надежде. Филаретовне:

«Вот уже пятый день, что я в Петербурге, милый друг мой! Все впечатления в высшей степени грустные… Общее настроение жителей какое-то подавленное; у всех на лицах написан страх и беспокойство за будущее… Я нашел здесь сестру и старшую племянницу Таню. Обе они больны, и еще бог знает, когда им можно будет тронуться в путь, а я не уеду, пока они совсем не поправятся».

Пишу вам… из дома моей кузины, где сестра и племянница остановились».

Трудно сказать, кто именно была эта кузина, скорее всего — Амалия Литке (Маля — дочь тети Лизы). Она жила в то время на углу Английского проспекта и Офицерской улицы, в доме № 60 (ныне угол проспекта Маклина и улицы Декабристов).

Необычайно чуткий ко всему происходящему, Петр Ильич, только приехав в Петербург, сразу почувствовал тревогу, испуг, подавленное состояние многих его жителей— это были дни после убийства Александра II.

Еще задолго до этого в ответ на непрерывно растущее революционное движение, на стачечную борьбу пролетариев Петербурга царское правительство объявило жесточайший террор. Власти получили право предавать революционеров военному суду без предварительного следствия. Казни можно было производить немедленно, без рассмотрения кассаций.

Вместо третьего отделения был создан еще более жестокий департамент полиции. С помощью провокаторов были арестованы многие члены исполнительного комитета «Народной воли».

В ответ на это в августе 1879 года исполнительный комитет «Народной воли» приговорил царя к смерти. Осуществить этот приговор удалось не скоро.

Только в 1881 году Александр II был убит. Произошло это 1 марта. А 3 апреля по Невскому и Литейному проспектам в 9 часов утра повезли к Семеновскому плацу (он находился там, где сейчас выстроено здание нового ТЮЗа) на казнь народовольцев, и среди них двадцатисемилетнюю Софью Перовскую. Все в Петербурге говорили о мужестве молодой женщины, которая, чтобы не дать палачу прикоснуться к себе, оттолкнула сама скамейку.

Слышал ли эти разговоры Чайковский? Знал ли он об этом? Наверно — да. Не мог не знать.

Все кругом говорили об этом.

Так или иначе, но настроение его в те дни было смятенным и взволнованным.

Это время разгрома революционного движения, время полного упадка настроений, по словам А. В. Луначарского, «наложило свою печать на своеобразную, нежную, тонкую, глубоко чуткую натуру великого композитора. Много таких же интеллигентов, раскрывшихся для культурной жизни, жаждущих счастья и деятельности, метались в 80–е годы в серой, тусклой, пошлой обстановке, которую создавал для русской жизни удушающий режим Александра III. Далеко не все они сознавали, что угрюмая обстановка их жизни является результатом социальных явлений и политических событий».

А «обстановка их жизни» была действительно страшная:

В те годы, дальние, глухие,

В сердцах царили сон и мгла.

Победоносцев над Россией

Простер совиные крыла.

И не было ни дня, ни ночи,

А только тень огромных крыл… —

так писал об этом времени Александр Блок.

Главный идеолог реакции — обер–прокурор синода Победоносцев был одним из самых близких советников Александра III. Весь состав правительства царь сменил при его участии. Именно Победоносцев провозгласил «крестовый поход» против революционеров и требовал беспощадно применять штыки и пули против врагов самодержавия.

В те тяжкие годы Чайковский снова погружается в творчество. Он создает новую оперу с глубоко драматическим оттенком. Уже 5 мая он пишет директору Петербургской консерватории Карлу Юльевичу Давыдову: «Я начинаю испытывать смутное поползновение приняться опять за оперу, и сюжет Полтавы очень соблазняет меня».

В том же письме он просит, чтобы Давыдов отдал ему либретто, от которого тот отказался.

Карл Юльевич охотно исполняет просьбу Чайковского, и вот из Петербурга уже послано либретто с теплыми словами удовлетворения тем, что «сюжет… находится в руках такого гениального художника».

Во время работы над оперой у композитора было много колебаний, разочарований. «Мазепа мне не нравится, и я не могу им увлечься», — писал он, искал новые сюжеты и снова возвращался к «Мазепе». Потом перечитал либретто, пушкинскую «Полтаву», снова пленился ею.

Нравилась и эпоха:

Была та смутная пора,

Когда Россия молодая,

В бореньях силы напрягая,

Мужала с гением Петра.

Нравилась возможность показать народ, а особенно нравилась нежная, любящая, страдающая Мария. Он и писать начал оперу со сцены Марии и Мазепы, как когда-то начинал «Евгения Онегина» с «Письма Татьяны».

К середине сентября 1882 года опера в клавире была закончена. Прекрасная, волнующая опера!

Вторую половину декабря 1882 года Чайковский снова провел в Петербурге. Он приехал, чтобы поговорить с Направником о своей новой опере, поработать над ней, но простудился и заболел.

«…Теперь мне лучше, — писал композитор Н. Ф. фон Мекк, — — но все же я не могу выехать, сижу дома (у брата Модеста — на Фонтанке, 28. — А. К.) и только изредка в карете ненадолго выезжаю».

Следующее пребывание Чайковского весной 1883 года в Петербурге, куда он приехал 15 мая, оказалось очень приятным. В столице в то время не было многих официальных лиц (в Москве проходили коронационные торжества). «Такой» Петербург особенно нравился композитору. Он писал:

«Все придающее Петербургу его официальное значение переехало в Москву… и я имею возможность проводить время только со своими родными и близкими… давно я не чувствовал себя так хорошо, как в эти дни. Притом и погода стоит такая чудная!

…Мы сделали с братом Модестом и его воспитанником несколько очаровательных поездок в окрестности, то есть в Петергоф, Павловск и т. д.».

«Вчера в дирекции театров, — писал П. И. Чайковский, — назначено было совещание по вопросу о постановке «Мазепы», на которое и я был приглашен… Меня приятно удивляет, но вместе с тем приводит в недоумение то усердие, старание, почти энтузиазм, с которым весь этот театральный мир относится к моей новой опере. Прежде, бывало, мне приходилось хлопотать, просить, делать несноснейшие визиты к театральным тузам, дабы опера была принята и поставлена.

Теперь, без всякого с моей стороны аванса, обе дирекции— и петербургская и московская — с каким-то непостижимым рвением хватаются за мою оперу.

Мне рассказывали вчера, что петербургская дирекция даже командировала декоратора Бочарова, чтобы изучить эффекты лунного освещения в Малороссии для последнего акта «Мазепы». Решительно не понимаю источника такого благоприятного ко мне отношения театральных сфер…»

И действительно, повеял какой-то очень благоприятный для Чайковского ветер. Слава повернула свое изменчивое лицо к композитору и улыбнулась ему.

Еще в июне 1883 года новый директор императорских театров И. А. Всеволожский начал проявлять большой интерес к творчеству Чайковского.

1 июня он писал управляющему императорскими театрами В. П. Погожеву:

«Я узнал перед отъездом из Москвы, что Чайковский окончил свою оперу «Мазепа». Необходимо таковую приобрести немедленно для постановки на петербургской сцене».

21 июня он пишет снова: «„Мазепу” необходимо поставить хоть в январе или феврале. Я не настаиваю на раннем сроке, — предписываю оперному режиссерскому управлению во всяком случае поставить оперу в этом сезоне, — т. е. в сезоне 1883/84 года».

Через несколько дней, вероятно ознакомившись с либретто оперы, Всеволожский снова пишет Погожеву:

«…„Мазепу” нужно роскошно поставить. Вероятно, весь Петербург приедет смотреть ее».

В театре об опере уже говорят, советуются.

В декабре Петр Ильич приехал на пять дней в Петербург.

«…Пишу Вам из Петербурга, милый дорогой друг мой, — сообщал он фон Мекк. — …Оперные мои дела затянулись, и постановка как петербургская, так и московская отложена… до 2–й половины января. Теперь мне, собственно, нечего делать ни здесь, ни там… Может быть, успех «Мазепы» (который для меня еще далеко не верен) вознаградит меня за все неприятности, которые ради этой оперы придется пережить, но я поклялся никогда больше не писать опер, из-за которых добровольно лишаю себя счастья жить на свободе».

Приближалось время премьеры «Мазепы» в Мариинском театре. Однако Чайковский все время колебался, ехать ли ему в Петербург.

Прошло 3 февраля 1884 года, день первого представления оперы в Москве, до петербургской премьеры оставалось три дня, а он все еще не знал — поедет или нет. Он рассуждал, что сможет попасть в Петербург только к первому представлению, но репетицию, которая будет завтра, он уже не застанет.

Долго он был в нерешительности — исправить что-либо в постановке он уже не может, значит, ему Остаются или вызовы в случае удачи, или «смертельное новое огорчение» в случае неуспеха.

Так Петр Ильич и не поехал на первое исполнение своей оперы.

Оно состоялось 7 февраля 1884 года. Чайковского в Петербурге не было, и этим объяснял Модест Ильич меньший успех оперы: «Криков и рукоплесканий было меньше, чем в Москве… Опера была принята холодно–почтительно».

Постановка же, благодаря стараниям дирекции, была очень хороша.

Не только ни одна опера Чайковского не имела более красивых и богатых декораций и костюмов, но и вообще ни одна русская опера до сих пор не была поставлена так тщательно.

Петербургские рецензенты единодушно раскритиковали «Мазепу». Всех же их превзошел опять-таки Кюи.

Он писал об этой гениальной опере — или не понимая, или не желая понять всего ее значения: «…Либретто „Мазепы” сделано превосходно… Однако г–ну Чайковскому удалось его испортить музыкой до такой степени, что почти все эти чудные сцены никакого впечатления не производят. Причины тому две: несоответствие сюжета роду таланта г. Чайковского и упадок его творческих сил» («Неделя», 1884, № 4).

Чайковский в Петербурге

Зарисовка сцен из первой постановки оперы «Евгений Онегин» в Петербурге в 1884 г.


Уже много лет музыковеды стараются объяснить ту непримиримую позицию, которую раз и навсегда занял Кюи по отношению к Чайковскому. Видимо, тут было не одно принципиальное несогласие с его творчеством. Возможно, играла роль и личная неприязнь, которая, кстати сказать, была взаимной. Возможно, раздражало не особенно удачливого композитора Кюи такое быстрое восхождение Чайковского по лестнице славы…

Поворотным моментом творческой судьбы Чайковского неожиданно явилась постановка «Евгения Онегина» на петербургской сцене в 1884 году.

В октябре этого года начались репетиции. Все происходило, как всегда. Именно так, как описывал в своих воспоминаниях артист и режиссер императорских театров Иосиф Иосифович Палечек.

«При постановке каждой оперы, — писал он, — Петр Ильич постоянно присутствовал на репетиции. На репетициях обыкновенно Чайковский делал самые мельчайшие указания, придирался к каждой фразе, и, несмотря на установившееся мнение о его доброте, он был чрезвычайно строг.

…Должен вам сказать, что доминирующее значение в постановке опер Чайковского имел он сам, автор–творец своих чудных мелодий. И я не ошибусь, если скажу, что его указания имели такое значение, что выходило, как будто он сам их ставил. Я не преувеличиваю значения их».

Создавая «Евгения Онегина», Чайковский не предназначал эту оперу для большой сцены, полагая, что среди артистов императорских театров не найдется таких, которые смогут передать все обаяние героев Пушкина.

Поэтому впервые «Евгений Онегин» увидел свет в Москве в исполнении учеников консерватории в марте 1879 года. Позже-—в 1881 году — оперу поставил московский Большой театр. Эти постановки были хорошо приняты публикой.

В Петербурге с «Евгением Онегиным» были знакомы немногие: некоторые сцены исполнялись любителями у почитательницы Чайковского Ю. Ф. Абаза, а в апреле 1883 года в зале дома Руадзе (на набережной Мойки, 61) опера была поставлена петербургским музыкально–драматическим кружком под руководством профессора Зике.

И вот теперь эта такая необычная для того времени, в полном смысле слова новаторская опера (даже не опера, а «лирические сцены», как назвал ее композитор) была намечена к постановке в Мариинском театре.

Естественно, что все свое время Чайковский отдавал репетициям.

«Милый, дорогой друг, — писал он Надежде Филаретовне, — уж если Вам в течение целой недели я не мог найти удобной минуты для письма, то из этого Вы можете заключить, до чего моя жизнь здесь исполнена всяческой суеты. Ежедневно с утра до пяти часов я на репетиции…

Я весьма доволен усердием всех артистов к моей опере, и вообще я встречаю теперь в здешних театральных сферах гораздо больше сочувствия, чем в былое время…»

Петр Ильич в эти дни особенно увлечен был своей оперой. Он говорил о ней, писал, охотно играл друзьям и родным отрывки из нее.

Был такой случай. Одна из красивых дочерей дяди Петра Петровича — Александра Петровна (в замужестве Карцева) — была дама властная, несколько реакая и прямая. Петр Ильич очень любил свою двоюродную сестру, хотя робел в ее присутствии. Как-то он из Петербурга наведался к Александре Петровне, жившей в Царском Селе, и проиграл ей первый акт «Евгения Онегина». Когда он подходил к концу дуэта Татьяны и Ольги, в котором в то время было три куплета, Александра Петровна прервала его и воскликнула: «Слыхала, слыхала, будет… Говорят тебе, слыхала! Что спрашивать сто раз «слыхали ль вы»? Это красиво, но скучно. Смеяться будут». Петр Ильич согласился с ней и оставил в дуэте только два куплета.

Он любил свою оперу «Евгений Онегин» как-то особенно и, еще когда только сочинил ее, написал о ней такие знаменательные слова:

«…Я вам скажу, что если была когда-нибудь написана музыка с искренним чувством, с любовью к сюжету и к действующим лицам, то эта музыка к «Онегину». Я таял и трепетал от невыразимого наслаждения, когда писал ее… Пусть «Онегин» будет очень скучным представлением с тепло написанной музыкой, вот все, чего я желаю».

Невольно приходят на ум слова Чайковского, написанные примерно в то время, когда была закончена эта опера:

«Только та музыка может тронуть, потрясти и задеть, которая вылилась из глубины взволнованной вдохновеньем артистической души».

Мы помним, с каким волнением писал композитор «Евгения Онегина», и нам понятны то ответное волнение и восторг, которые неизменно вызывает его музыка.

Но полное признание его творения снова приходило медленно.

Премьера «Евгения Онегина» в Петербурге состоялась 19 октября 1884 года.

Спектакль имел большой успех, но нельзя сказать, что все в нем было так, как мечталось Чайковскому.

А если мы заглянем в газеты того времени (почти в каждой из них была рецензия на «Онегина»), мы прочитаем совершенно неожиданные для современного слушателя отзывы.

Критический тон задавал, как всегда, Кюи.

Он считал, что опера «Евгений Онегин» «ничего не вносит в наше искусство. В ее музыке нет ни одного нового слова; главная характерная черта музыки «Онегина» заключается в тоскливом однообразии»; «вся первая картина никакого впечатления не производит: так это все мелко, однообразно, неблагодарно, несценично»; арию Ленского «невозможно признать за хорошую музыку»; «сцена поединка производит комическое впечатление»; «полрнез 3–го действия наводит только скуку.

…Как опера „Евгений Онегин" — произведение мертворожденное, безусловно несостоятельное и слабое» («Неделя», 1884, № 45). Впоследствии эти слова вошли во все учебники истории музыки как пример однобокой, необъективной критики Кюи.

Рецензенту из «Биржевых ведомостей» кое-что нравится из музыки, но он, отдавая должное Чайковскому-симфонисту, очень жалеет, что у него нет «жилки» оперного композитора.

«Петербургский листок» считал, что, несмотря на недостатки, «все же опера будет привлекать к себе внимание публики, независимо от своего романтического сюжета».

В «Новостях» жалеют, что Чайковский «тщетно стремится сделаться непременно композитором оперным», и т. д. и т. д.

Невозможно привести всю массу этих насмешливых, ядовитых и в большинстве недоброжелательных высказываний.

Во время спектакля успех был хоть и не чрезмерный, но большой. Публика и артисты устроили овацию, много раз вызывали композитора, подносили цветы.

И никто не заметил, что это была полная победа Чайковского, что это был его триумф. Уже со второго представления «Евгений Онегин» стал давать полные сборы, непрерывный ряд полных сборов на много лет.

Попасть на спектакль стало невероятно трудно: петербургская публика ломилась в театр.

Петр Ильич в письме к своему издателю и другу П. П. Юргенсону говорит об этом скромнее: «„Евгений Онегин” возбуждает здесь если не восторг, то большой интерес.

Подписка на сегодняшнее представление, открытая с понедельника, была к часу дня вся покрыта. Сегодня объявлена подписка на 3 и 4 представления».

Постановка «Евгения Онегина» на императорской сцене в октябре 1884 года стала событием, сыгравшим огромную роль в жизни композитора.

Он сразу стал популярен в столице, в Москве, а затем и во всей России.

И материальное положение его теперь резко улучшилось, он мог быть свободным и творить.

И все это дало ему произведение, для которого он не ждал даже успеха, и писал его потому, что ему «в один прекрасный день захотелось положить на музыку все, что в «Онегине» просится на музыку». «Я работал с неописанным наслаждением и увлечением, — писал Чайковский Танееву, —-мало заботясь о том, есть ли движение, эффекты и т. д. Плевать мне на эффекты!»

И вот с середины восьмидесятых годов Чайковского снова все больше и больше начинает притягивать к себе Петербург. Здесь любят и понимают его музыку. И Русское музыкальное общество, и дирекция императорских театров во главе с И. Всеволожским оказывают его творчеству все большее внимание.

Город его детства, его юности стал городом расцвета его таланта, городом его немеркнущей славы.


Без творчества нет жизни | Чайковский в Петербурге | " Чтобы музыка моя распространялась."