home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



ПОХИЩЕНИЕ БЫКА ИЗ КУАЛЬНГЕ{140}

Начинается Похищение Быка из Куальнге.

Как-то однажды{141},когда преклонили головы Айлиль и Медб на устроенном в Круаханрате, что в Коннахте, королевском ложе, случился меж ними такой разговор.

– Вот уже правда, о, женщина, – молвил Айлиль, – хорошо быть женой благородного мужа.

– И вправду так, – отвечала Медб, – но к чему говоришь ты об этом?

– Думал я, сколь приумножились твои богатства с того дня, как я взял тебя в жены, – сказал ей Айлиль.

– И прежде их было немало, – сказала Медб.

– О том ничего я не знал и не слышал, – молвил Айлиль, – были у тебя владения, да враги из окрестных земель грабили их, приходя за добром и поживой.

– Не такой я была, – возразила Медб, – ибо всей Ирландией правил отец мой Эохо Фейдлех{142}, сын Финда, сына Финдомайна, сына Финдеойна, сына Финдголла, сына Рота, сына Ригойна, сына Блатахта, сына Беотехта, сына Энна Агнига, сына Энгуса Турбига. Шесть дочерей имел он: Дербриу, Этне, Эле, Клотру, Мугайн и Медб. Воистину, достойнейшей и благороднейшей была я средь них. Не нашлось бы равной мне в доброте и щедрости, лучшей была я в сражении, бою, поединке. Пятнадцать сотен королевских воинов из сыновей чужеземцев-изгнанников служили мне, да столько же сыновей благородных мужей из моих краев, и было десять человек на каждого из них, да девять на каждого воина, да пять на каждого воина, да четыре на каждого воина, да три на каждого воина, да два на каждого воина, да один на каждого воина. Вот что за свита была у меня, и потому передал мне отец одно из королевств Ирландии – Круаху, за что и зовут меня Медб из Круаху{143}. Многие засылали гонцов посватать меня – Финд, сын Роса Руад, король Лейнстера, Кайрприу Ниа Фер, сын Роса, короля Тары, Конхобар, сын Фахтна, король Улада, Эохайд Бик, да никто не получал согласия{144}, ибо ни у одного ирландца не просила дотоле женщина такого диковинного приданого – чтоб был он без зависти, скупости, страха{145}. Как бы жила я со скаредным мужем, когда рядом с моей добротой и щедростью ему б доставались хула и упреки. Никто не корил бы лишь равного мне в благородстве. Как бы жила я с супругом трусливым, коли всегда побеждаю в сражении, бою, поединке, где трус заслужил бы позор и насмешки. Никто не корил бы лишь мужеством равного мне. Как бы жила я с завистливым мужем, коль издавна падает тень от любимого мною уже на другого? Достался мне желанный супруг – ты, Айлиль, сын Роса Руад{146} из Лейнстера, что не знаешь ни зависти, ни скупости, ни страха. Был уговор между нами, и как положено я принесла тебе в дар колесницу ценой в семь кумалов{147}, платье для двенадцати мужей, красного золота шириною с твое лицо{148}, светлой бронзы весом в твою левую руку, так что теперь за позор и обиду не можешь ты брать возмещения больше чем я, ибо мои получил ты богатства{149}.


Похищение быка из Куальнге

– Не был таким я, – ей молвил Айлиль, – Финд и Кайрпре, два моих брата, владели Тарой и Лейнстером. По старшинству уступил я им царство, но не был превзойден в благородстве и щедрости. Не довелось мне услышать ни об одном королевстве, которым владела бы женщина, и тогда по праву моей матери, Мата Муриск, дочери Мага, пришел я и стал королем. Да и мог ли сыскать я лучшую королеву, чем ты, дочь верховного правителя Ирландии{150}!

– И все же богатством тебе не сравниться со мною, – сказала ему Медб.

– Странно мне слышать все это, – ответил Айлиль ей, – ибо уверен, что не был никем превзойден я в богатстве, добре и довольстве.

Тогда принесли им лишь малую долю сокровищ, дабы узнать, кто кого превосходит богатством, добром и довольством. Были средь них деревянные чаши, железные кубки, сосуды, кадки и бочки, чаны для мытья. Было и золото, кольца, браслеты и платье зеленое, желтое, красное, черное, синее, серое, рыжее и многоцветное, клетчатое и полосатое. Затем привели им отары овец из вагонов, полей и долин, оглядели да сосчитали их, но ни числом, ни размером стада Айлиля не уступали стадам Медб. Был среди овец Медб чудесный баран, ценою в кумал, но и у Айлиля сыскался не худший. Тогда из полей и лугов привели к ним табуны коней, где была у Медб дивная лошадь ценою в кумал, но и тут у Айлиля был конь, что сравнился бы с нею. Потом из лесов, с косогоров и пустошей привели им несметные стада свиней, осмотрели и сосчитали, но снова нашелся у Айлиля боров, не уступавший лучшему борову Медб. Наконец из лесов и дальних краев королевства пригнали стада коров и много другого скота, но опять, сколько ни осматривали их и ни считали, ни в числе, ни в размере не было ни у кого превосходства. Все ж был у Айлиля один удивительный бык по имени Финдбеннах{151}. Хоть и родился он в стадах Медб, но не желал оставаться под властью женщины и пристал к стадам короля. Не было Медб нужды во всех ее богатствах, коли не могла она найти у себя быка равного этому. Призвала она гонца по имени Мак Рот и велела узнать, где средь владений ирландских искать ей быка, что мог бы сравниться с Финдбеннах.

– Знаю,- ответил Мак Рот, – где есть бык еще больший и лучший, – в королевстве уладов, краю Куальнге, в доме Дайре сына Фиахна. Зовут его Донн Куальнге{152}.

– Иди же туда, о, Мак Рот, – молвила Медб, – и попроси одолжить мне на год Донна Куальнге, да скажи Дайре, что в конце того года кроме самого быка получит он в награду пятьдесят телок. Да запомни еще: коли тамошний люд воспротивится и не пожелает отдать свое сокровище, пусть сам Дайре приходит с быком, и за то он получит в долине Маг Ай{153} столько земли, сколько раньше имел, колесницу ценой в трижды семь кумалов и мою благосклонность в придачу.

Вскоре пустился в дорогу Мак Рот к дому Дайре, сына Фиахна, и было с ним девять всадников. Когда же они добрались, первым из всех приветствовал Дайре Мак Рота и спросил о цели их странствия. Сказали тогда гонцы зачем пришли и поведали все о споре Айлиля и Медб.

– Я здесь, чтоб просить Донна Куальнге на год, дабы померялся он с Финдбеннах, и передать, что в конце того года получишь ты пятьдесят телок в придачу к быку. Коль пожелаешь, то можешь и сам ты отправиться с нами, и будет тебе наградой столько земли в долине Маг Ай, сколько имеешь ты здесь, колесница ценой в трижды семь кумалов и сверх того благосклонность Медб, – молвил Мак Рот.

Охватила Дайре радость при этих словах, вздрогнул он так, что лопнули на ногах сухожилия, и сказал: – Клянусь головой, что доставлю я в Коннахт к Айлилю и Медб свое сокровище, Донна Куальнге, что б ни сказали об этом улады!

Обрадовался Мак Рот таким словам сына Фиахна.

Приняли их тогда в доме и, постелив свежей соломы да тростника на пол, подали гонцам лучшее угощение и вволю питья, так что вскоре они захмелели. Тут завели два гонца меж собою такой разговор.

– Вот уж воистину щедрый человек хозяин этого дома, – сказал первый.

– И вправду так! – отвечал ему второй.

– А сыщется ли во всем Уладе кто-то щедрее?

– Нетрудно ответить, – сказал второй, – нет здесь щедрей Конхобара, ведь даже если все улады сойдутся к нему, никто не уйдет недовольным.

– Славное это дело, – сказал тот, кто начал, – отдать нам девятерым Донна Куальнге, которого лишь все четыре королевства Ирландии вместе смогли бы силой угнать от уладов.

Между тем подошел к ним третий гонец и спросил о чем они беседуют.

– Один из нас сказал, что воистину щедр хозяин этого дома, и другой согласился, – отвечал гонец, – а когда спросил я, найдется ли между уладами кто-то щедрее, сказал, что щедрее лишь сам господин Дайре, Конхобар, ибо даже если все улады сойдутся к нему, никто не уйдет недовольным. Славное это дело, – сказал я, – отдать девятерым Донна Куальнге, которого лишь все четыре королевства Ирландии сумели бы силой угнать от уладов.

– По мне, не речам бы, а крови литься из уст, что промолвили это, – сказал третий гонец, – ибо то, что отдал он добром, мы отняли бы силой.

В этот миг приблизился к ним один из людей Дайре, сына Фиахна, а с ним двое слуг, подносящих напитки и мясо, и услышал то, что говорилось. Ярость нашла на него и, разложив пред гонцами еду и напитки, он не позвал их отведать, но и не вымолвил слово запрета. Потом направился он в дом, где был Дайре, сын Фиахна, и сказал:

– Ты ли отдал гонцам это дивное диво, Донна Куальнге?

– Да, это я, – отвечал ему Дайре.

– Пусть бы осталось без власти достойной то место, где это случилось, ибо правду говорят они, что полученное добром отняли бы силой воины Айлиля и Медб во главе с Фергусом, сыном Ройга.

– Клянусь же богами, которых я чту, – молвил в ответ Дайре, – что пока не захватят они его силой, добром уж никак не получат!

Так провели они ночь, а рано утром поднялись гонцы и пошли в дом к Дайре.

– Проведи же нас, о благородный муж, туда, где сейчас Донн Куальнге, – сказали они.

– Не бывать тому, – отвечал тогда Дайре, – не в обычае у меня предавать послов да странников, а не то б не уйти вам отсюда живыми.

– О чем это ты? – удивился Мак Рот.

– Или сам ты не знаешь? – сказал ему Дайре, – не вы ли грозили, что воины Медб и Айлиля во главе с Фергусом силою то отберут, что отдал я добром.

– Нет же, – сказал тут Мак Рот, – что б ни болтали гонцы, отведав твоих угощений и выпив вина, не должно их слушать, ибо они лишь чернят и позорят Айлиля да Медб.

– Все же не отдам я быка, о Мак Рот, – отвечал ему Дайре.

С тем и пустились гонцы в обратный путь к Круаханрату, что в Коннахте, и вскоре принялась Медб расспрашивать их. Сказал ей Мак Рот, что не привели они быка от Дайре.

– В чем же причина? – спросила их Медб, и тогда поведал Мак Рот обо всем, что случилось.

– Нет нам нужды притворяться, Мак Рот, ибо известно, что не отдали б добром то, что должны мы взять силой. Так тому и быть.

Отправились тогда гонцы к семи Мане{154}, чтобы созвать их в Круахан. То были Мане Матремайл, Мане Атремайл, Мане Кондагайб Уили, Мане Мингор, Мане Моргор, Мане Конда Мо Эперт, каждый с отрядом в три тысячи воинов. Отправились другие гонцы к сыновьям Мага – Кету, Анлуану, Мак Кобру, Баскелу, Эну, Скандалу и Дохе, и вскоре три тысячи воинов явились с ними в Круахан. Послали гонцов и к Кормаку Конд Лонгас{155}, сыну Конхобара и к Фергусу, сыну Ройга, и они тоже привели с собой три тысячи.

Короткие волосы были у всех, кто пришел с первым войском, на каждом зеленый был плащ с серебряной брошью, на теле рубаха золотой нити с узорами красного золота. Белые рукоятки их мечей отделаны серебром.

– Это ли Кормак? – спросили тут все.

– Воистину, нет, – отвечала им Медб.

Недавно острижены все были в рядом стоявшем отряде. В белоснежных рубахах и серых плащах были те воины. Каждый нес меч с рукоятью из серебра и золотой перекладиной.

– Это ли Кормак? – все снова спросили.

– Воистину, нет, – отвечала им Медб.

Длинными золотистыми прядями падали волосы тех, кто пришел с третьим войском. Пурпурные отороченные плащи с золотыми пряжками были у них на плечах. До пят спускались их мягкие шелковые рубахи. Разом поднимались и снова ступали на землю их ноги.

– Это ли Кормак? – спросили у Медб.

– Да, это он, – был ответ королевы.

К ночи устроен был лагерь, и дымная мгла от костров окутала все меж бродами Ат Moгa, Ай, Ат Беркна, Ат Слиссен и Ат Колтна. Всю долгую ночь царило в Круаханрате, что в Коннахте, хмельное веселье, и легче казались героям грядущий поход и сраженья. Меж тем приказала Медб своему вознице запрячь лошадей, ибо желала увидеть своего друида и выслушать его предсказания и пророчества.

О том и спросила она, когда разыскала друида.

– Многие оставляют сегодня своих друзей и близких, – сказала Медб, – родные края, отца и мать. На меня падет хула и проклятья, коли не все воротятся живыми. Все ж, хоть иные уйдут, а иным суждено оставаться, всех мне дороже сама я. Скажи мне, вернусь ли сюда? И отвечал ей друид: – Да, ты вернешься, что б ни ждало остальных.

Тогда повернул колесницу возница, и пустилась Медб в обратный путь. Вдруг открылось ей чудесное видение, и то была юная девушка, шедшая навстречу рядом с колесницей. Девушка ткала бахрому, держа в правой руке станок из светлой бронзы с семью золотыми полосками на концах{156}. В зеленых разводах был плащ на ее плечах, скрепленный на груди заколкой с тяжелым навершием. Тонки были алые губы на ее румяном лице, а ясные глаза смеялись. Белизной сверкали ее зубы и всякий решил бы, что это рассыпанный жемчужный град. Цвета новой парфянской кожи были ее губы. Звуки арфы, чьих струн касаются искусные пальцы, напоминал ее дивный голос. Сквозь все одежды светилось ее тело, словно снег, выпавший в одну ночь. Белоснежны были ее стройные ноги с красными, ровными и острыми ногтями. Три пряди золотистых волос девушки были уложены вокруг головы, а четвертая вилась по спине до икр. Оглядела ее Медб и молвила:

– Что ты делаешь здесь, о, девушка?

– О твоем благе и процветании забочусь я, созывая четыре королевства Ирландии в поход на уладов для Похищения Быка из Куальнге, – отвечала девушка.

– Отчего же ты помогаешь мне? – спросила Медб.

– Немалая на то причина, – отвечала девушка, – ведь я одна из тех, кем ты повелеваешь.

– Как зовут тебя? – снова спросила Медб.

– Нетрудно сказать – я Фейдельм – ведунья из Сид Круахан.

– Поведай же, о Фейдельм-ведунья, что видишь ты, глядя на войско?

– Красное вижу на всех, алое вижу.

– Знаю, – молвила Медб, – что одолела нынче немощь Конхобара в Эмайн. Побывали там мои гонцы и нечего нам страшиться уладов. Ответь не тая, о Фейдельм, Фейдельм-ведунья, что видишь ты, глядя на войско?

– Красное вижу на всех, алое вижу.

– Овладела немощь Кускрайдом Менд Маха{157}, сыном Конхобара на Инис Кускрайд. Побывали там мои гонцы и нечего нам страшиться уладов. Ответь не тая, о Фейдельм, Фейдельм-ведунья, что видишь ты, глядя на войско?

– Красное вижу на всех, алое вижу.

– Немощью охвачен Эоган, сын Дуртахта в Рат Айртир. Побывали там мои гонцы и нечего нам страшиться уладов. Ответь же не тая, о Фейдельм, Фейдельм-ведунья, что видишь ты, глядя на войско?

– Красное вижу на всех, алое вижу.

– Охватила немощь Келтхайра, сына Утехайра в его крепости. Побывали там мои гонцы и нечего нам страшиться уладов. Ответь же не тая, о Фейдельм, Фейдельм-ведунья, что видишь ты, глядя на войско?

– Красное вижу на всех, алое вижу.

– Что за дело мне до твоих слов, – сказала Медб, – ведь чуть только сойдутся вместе ирландцы, уж не миновать ссор, драк и буйства, да споров о том, кто поведет войско и кто пойдет сзади, кому первому перейти брод или реку, да кто убьет свинью, корову, оленя или иного зверя. По ответь не тая, о Фейдельм, Фейдельм-ведунья, что видишь ты, глядя на войско?

– Красное вижу на всех, алое вижу.

Начала тут Фейдельм вещую песнь и предрекла ирландцам деяния Кухулина:

Вижу мужа, что битву вершит{158}.

Многими ранами он покрыт.

Светятся брови его во мгле.

Знак достоинства на челе.

Во глубине его грозных очей

Сверкают семь драгоценных камней{159}

Острыми копьями вооружен,

В красном плаще с застежками он.

Дивной красой своего лица

Он дев и жен пленяет сердца.

Но юноша этот, прекрасный собой,

Подобен дракону, идучи в бой.

Этот воин, что храбр и пригож,

С Кухулином из Муиртемне схож.

Пес Кузнеца мне не знаком,

Однако уверена я в одном:

Будет из-за него твоя рать

Землю кровью своей обагрять!

Искусен особый прием силача:

В каждой руке по четыре меча.

Владеет он мощью мечей своих.

Особая сила в каждом из них.

Умело сражается он с врагом

Простым копьем и рогатым копьем.

Мужу, что в красный плащ облачен,

На поле не страшен ни холм, ни склон,

Когда над колесницею боевой

Вздымает он лик искаженный свой.

Таким я вижу его, хотя

Он облик свой изменяет шутя.

Не найдется противник ему под стать –

Всем вам судьба мертвецами стать!

Вызов свой всем бросает один,

Кухулин, Суалтайма сын.

Все войско сразит он своей рукой,

Напрасно вы теснитесь толпой –

Все сложите головы из-за него.

Фейдельм речет ему торжество.

Кровью тела бойцов истекут.

Надолго запомнят об этом тут.

Пес Кузнеца! Повинен он

В смерти мужей и рыданиях жен.

Вот зачин, открывающий повесть; то, откуда она повелась. Вот рассказ о пророчествах и предсказаниях, да о разговоре, что вели меж собой на подушках в Круахане Айлиль и Медб.

Теперь о начале похода, пути Похищения и о дорогах, какими войска четырех великих королевств Ирландии двигались к границам Улада.

Шли они к Маг Круйн через Туайм Мона, Турлох Теора Крих, Куйл Силинне, Дубфид, Бадбна, Колтан, через Синанд, мимо Глуйне Габур, Маг Трега, Тетба на севере, Тетба на юге, Куйл, Охайн, через Уата к северу, через Тиартехта на восток, через Орд, Сласс, через Иннеойн, Карн, Миде, Ортрах, Финдгласса Асайл, Дронг, Делт, Дуелт, Деланд, Селаг, Слабра, через Слехта, что расчищали мечами на пути Айлиля и Медб, через Куйл Сиблинне, Дуб, Охан, Ката, Кромма, Тромма, Фодромма, Слане, Горт Слане, Друим Лисси, Ат Габла, Ардахад, Феоранд, Финдабайр, Айсе, Айрне, Ауртайле, Друим Салайнн, Друим Kaйн, Друим Каймтехта, Друим мак Дега, Эодонд Бек, Эодонд Мор, Мейде ин Тогмайл, Мейде ин Эойн, Байле, Айле, Дал Скена, Бал Скена, Рoc Мор, Скуап, Тимскуап, Кенд Ферна, Аммаг, Фид Мор в Краннах Куальнге, через Друим Канн на Слиге Мидлуахра{160}.

К исходу первого дня пути остановилось войско на ночь у Куйл Сиблинне, и был раскинут шатер для Айлиля, сына Роса. По правую руку от него стоял шатер Фергуса, сына Ройга, близ него шатер Кормака Конд Лонгас, а уж за ним расположились Ит, сын Этгайта, Фиаху, сын Фир Аба и Гобненд, сын Лургнига. Так впредь и стоял в походе шатер Айлиля, а справа от него тридцать сотен уладов{161}, дабы легче им было держать совет, а уладам доставались лучшие напитки да кушанья. Слева от Айлиля был шатер Медб из Круахаиа, за ним Финдабайр и Флидас Фолтхайн{162}, супруги Айлиля Финд, той самой, что весь поход спала с Фергусом и каждую седьмую ночь утоляла молоком жажду любого ирландца, будь то король, королева и люди их рода, или поэты да мудрецы.

В тот день позади войска шла Медб, ибо прибегла к пророчествам и заклинаниям, чтобы проведать, кто по доброй воле, а кто неохотно отправился в поход. Не велела она распрягать колесницу и разнуздывать коней, покуда не объедет вокруг лагеря.

Когда ж наконец распрягли ее колесницу и разнуздали коней, села Медб рядом с Айлилем, сыном Мага. И пожелал узнать Айлиль, кто по своей воле, а кто нехотя выступил в поход.

– Никому не по сердцу этот поход, кроме одного отряда галеоин{163}, – молвила Медб.

– Чем заслужили они похвалу превыше прочих? – спросил Айлиль.

– Воистину, по праву, – отвечала Медб, – ведь прежде, чем лагерь устроят иные, у этих стоят уж шатры и палатки. Когда остальные раскинут шатры и палатки, у них уж готова еда и напитки. Другие еще лишь готовят напитки и яства, а эти уж кончили есть. Кончается трапеза – те уже спят. Знайте же, что как их рабы да слуги проворнее наших, так их мужи и герои превзойдут в походе мужей и героев ирландских.

– Тем лучше, – сказал Айлиль, – ибо с нами идут они в поход и среди нас будут сражаться.

– Не с нами пойдут они и не за нас будут биться, – молвила Медб.

– Пусть же тогда воротятся назад! – сказал Айлиль.

– Они не вернутся, – ответила Медб.

– Что ж будет, коли они не вернутся домой и не выступят с нами? – спросила Финдабайр.

– По мне, так настигли б их смерть и гибель, – отвечала ей Медб.

– Горе тому, кто сказал так, – молвил Айлиль, – лишь оттого, что без промедления устроили они лагерь.

– Клянусь честью, – промолвил Фергус, – только тот лишит их жизни, кто прежде отнимет мою.

– К чему говоришь это мне, о Фергус, – сказала Медб, – легко мне сгубить и тебя, и отряд галеоин, ибо со мной семь Мане с семью отрядами по тридцать сотен, сыновья Мага да Айлиль со своими войсками, да моя стража. Довольно у меня воинов, чтоб погубить и тебя и отряд галеоин.

– Не пристало тебе угрожать, – сказал Фергус, – ведь и со мной семь вождей из Мунстера с семью отрядами по тридцать сотен, тридцать сотен лучших во всем Уладе воинов, да тридцать сотен галеоин, храбрейших мужей Ирландии. Я сам поручился за этих пришельцев из дальних краев{164}, и за меня они будут сражаться в час битвы. К тому ж, я поставлю мужей галеоин средь воинов ваших, так что не будет их даже пяти в одном месте.

– Делай, как знаешь, – промолвила Медб, – лишь бы не стояли они, как теперь, в боевом строю.

И тогда расставил Фергус этих людей меж ирландцами так, что не случилось и пятерых в одном месте.

И снова двинулось войско в поход. Нелегкий это был путь для воинов, ибо множество всякого люда, семей и сородичей двигалось с ними, дабы не пришлось им расставаться и каждый мог видеть своих родных, друзей и близких.

Так порешили они идти: каждому воинству вокруг своего короля, каждому войску вокруг своего вождя, каждому отряду вокруг своего господина, а каждому королю и его сородичу быть по сторонам на холме. Долго решали они, кто проведет их войска между двух королевств и назвали Фергуса, ибо велика была его ярость в этом походе. Семь лет владел он Уладом в ту пору, когда были убиты сыновья Уснеха, что взяли его своим поручителем; тогда покинул он Улад и семнадцать лет провел на чужбине в гневе и ненависти против уладов. Оттого и пристало ему идти впереди войска. Выступил Фергус во главе ирландцев, но тут вспомнилось ему родство и дружба с уладами и послал он к ним гонцов с тревожною вестью, а сам принялся мешкать, уводя войско на юг и на север. Упрекала его Медб, видя все это, и спела такую песнь:

– О, Фергус! Что ты скажешь о том

Пути, по которому мы идем?!

То на юг, то на север – дорога странна:

Мы идем сквозь все племена.

– О, Медб! Беспричинна тревога твоя:

Ни тебя, ни войска не предал я!

Уладам, о женщина, принадлежит

Земля, по которой наш путь лежит.

– Айлиль благородный и вся его рать

Тебя за изменника стали считать!

Не видно, чтоб ты решил нас вести

На битву по правильному пути!

– Не для того, чтоб вас обмануть,

Я то и дело меняю путь,

Но для того, чтобы в этот час

Пес Кузнеца не выследил нас.

– Сын Роса Руада! Тебе не к лицу

Предавать нас уладам и их бойцу.

Изгнанник, который помочь нам рад,

Больше чем прежде будет богат!

– Не поведу я дальше ирландцев, – сказал Фергус, – ищи кого-нибудь другого. Но все же не ушел он и остался во главе войска.

В ту ночь остановились войска четырех великих королевств Ирландии у Куйл Силинни{165} и здесь дошел до Фергуса слух о приближении Кухулина. Предостерег он тогда ирландцев, ибо надвигался на них разящий лев, проклятье врагов, истребитель полчищ, неколебимый вождь, победитель тысяч, щедрая рука и пылающий факел – Кухулин, сын Суалтайма. Поведал он всем о Кухулине и спел песнь, а Медб отвечала ему:

Нетрудно вождю на страже стоять,

Когда под началом большая рать.

Не зря мы страшимся того, что вот-вот

Великий храбрец из Муиртемне придет.

Храбрый сын Ройга! За добрый совет

Прими благодарность мою в ответ.

Немало доблестных воинов здесь.

Мы пособьем с Кухулина спесь!

О, Медб! Да будет известно тебе:

Растрачены наши силы в борьбе –

Со всадником на Лиат Маха ведем

Мы битву упорную ночью и днем.

– Я здесь стою, в запасе держа,

Воинов для битвы и для грабежа.

Тридцать сотен заложников – вождей

Из храбрых галеоин в рати моей.

Воины из славной круаханской земли,

Светлоодетые, что из Луахара{166} пришли,

Да четыре пятины Гойделов – ужель

В столь крепком щите он отыщет щель?

– Кто в Байрхе и в Баина на страже стоит –

Древки копий в крови обагрит;

Он способен втоптать, смеясь,

Тридцать сотен галеоин в грязь.

В быстроте соперник ласточке он,

Подобно ветру жесток и силен –

Поистине Пес мой любимый таков,

Когда он в битве разит врагов.

– О, Фергус, прославленный даром певца,

Предупреди-ка ты Пса Кузнеца:

Пусть не слишком торопится он!

В Круаху ждет его крепкий заслон!

– Дочери Бодб принадлежит

Край, где битве быть надлежит.

От отряда героев Пес Кузнеца

Ни единого в живых не оставит бойца!

После этой песни войска четырех великих королевств Ирландии двинулись на восток через Мойн Колтна и там встретились им шестнадцать десятков оленей. Набросились на них воины, окружили и перебили всех до единого. Но лишь пять оленей достались ирландцам, а люди из отряда галеоин, что охотились порознь, завладели остальными.

В тот же день, Кухулин, сын Суалтайма и его отец, Суалтайм Сидех отпустили своих лошадей пастись у стоячего камня в Ард Куиллен. Всю траву до самой земли выщипали кони Суалтайма к северу от камня, а кони Кухулина – к югу от него.

Послушай, отец мой Суалтайм, – молвил Кухулин, – чувствую я, что войско ирландцев уже неподалеку. Отправляйся же к уладам и пусть бросают они поля да получше укроются в лесах и пустошах, чтобы не попасться в руки ирландцев.

– Что же задумал ты сам, о сын мой? – спросил Суалтайм.

– Должен идти я на юг и увидеться в Таре с воспитанницей Фейдельм Нойкрутах{167}, где до утра я останусь с моим поручителем.

– Проклятье тому, кто уходит и оставляет уладов на поругание врагам-чужеземцам ради свидания с женщиной, – сказал Суалтайм.

– И все же я должен идти, – отвечал Кухулин, – ибо, поступи я иначе, утвердятся речи женщины, а слова мужа обернутся ложью.

Пустился в путь Суалтайм предостеречь уладов, а Кухулин направился к лесу и одним ударом срубил молодое деревце дуба у самого основания. Стоя на одной ноге и прикрыв один глаз, связал он его одной рукой в кольцо и, начертав письмена на 'oгаме{168}, водрузил на острый верх камня в Ард Куиллен{169}. Затем натянул его Кухулин до самого поперечья камня и отправился на условленную встречу.

Вскоре приблизилось к Ард Куиллен войско ирландцев, и люди устремили взор на лежащую перед ними незнакомую землю уладов. Так повелось, что в каждом походе первыми шли двое из людей Медб к каждому лагерю, броду, реке и ущелью, дабы не попала грязь на королевское платье в толчее и давке войска. То были два сына Нера, сына Уатайра, сына Такайна, управителя из Круаху. Эрр и Инел звали их, а Фраэх и Фохнам были имена возниц.

Приблизились ирландские воины к камню и принялись в изумлении разглядывать следы конского пастбища и диковинное кольцо. Снял тогда Айлиль кольцо, передал Фергусу, а тот прочитал надпись и возвестил ирландцам ее смысл. Обратился он к ним и спел такую песнь;

Что значит это кольцо для нас?

Что за тайна в нем скрыта от глаз?

Кто сюда его положил?

Много ль их было? Один ли он был?

Если вы ночью отправитесь в путь,

Не устроив стоянки, чтоб здесь отдохнуть,

Нападет на вас Пес, сокрушитель тел.

Опозорится тот, кто смеяться посмел!

На погибель войско обречено,

Если отсюда уйдет оно.

Скорей, о, друиды, поведайте всем,

Кем сделано кольцо и зачем.

Срезал меч, что быстр и суров,

Это кольцо – ловушку для врагов.

Муж, что в битвах знал торжество,

Одной рукою срезал его.

Ибо пылает гневом на вас

Пес Кузнеца из Крэбруада{170} сейчас.

Слова, начертанные внутри кольца,-

Не бред безумца, но вызов бойца!

Он обещает ужас и месть

Четырем ирландским пятинам принесть.

Об этом кольце и значеньи его

Мне больше неведомо ничего.

После той песни сказал им Фергус: – Клянусь, что еще до рассвета смертью поплатитесь вы за насмешки над этим кольцом и героем, что сделал его, коль здесь вы не встанете лагерем на ночь и не найдется средь вас никого, кто, стоя на одной ноге и закрыв один глаз, сделал бы одной рукой, как и он, такое кольцо. Под землей и за любыми запорами настигнет вас рука героя.

– Вот уже, воистину, – молвила Медб, – не желали бы мы проливать свою кровь и мучиться от ран на границе чужого нам края уладов. Куда лучше самим поражать врагов и проливать их кровь.

– Бросим же насмешки над кольцом и героем, который его нам оставил и до утра укроемся в лесу, что лежит от нас к югу – сказал Айлиль.

Направились к тому лесу воины и мечами прорубили дорогу для своих колесниц. С тех пор и называется это место Слехта близ Партрайге Бека, к юго-западу от Кенаннас на Риг, недалеко от Куйл Сибрилли{171}.

Невиданно много снега выпало в Ирландии той ночью. По плечи погрузились в него люди, лошади утопали по самые бока и лишь едва виднелись над ним оглобли колесниц. Сплошным ровным полем казалась тогда вся Ирландия от края до края. Меж тем, ни шатров, ни палаток, ни шалашей не успели поставить ирландцы и никто не запасся едой да питьем, так что не из чего было приготовить ужин. До утренних светлых часов не ведал никто из ирландцев друг или враг рядом с ним. Не выпадало еще на их долю столь тяжкой и многотрудной ночи, как та, что провели они у Куйл Сибрилли. Дождавшись восхода солнца, направились воины четырех великих королевств Ирландии прочь от этого места через сверкающие снежные равнины.

Не в такую раннюю пору поднялся в то утро Кухулин и перво-наперво отведал еды и кушания, искупался и помылся. Затем повелел он вознице взнуздать лошадей и запрячь колесницу. Когда же лошади были взнузданы и колесница запряжена, поднялся в нее Кухулин и поехал по следу войска. Не малый путь прошли они так из одного края в другой и, наконец, сказал Кухулин:

– Увы, друг Лаэг, лучше бы нам не ходить на свидание с женщиной. Ведь каждый, кто стражу несет у границы, может хоть криком, сигналом иль шумом оповестить о вторжении врага. Мы ж опоздали, и вот, обойдя нас, тайно проникли к уладам ирландцы.

– Не я ль говорил, о, Кухулин, – молвил Лаэг, – что навлечет на тебя бесчестье свидание с женщиной.

– Пойди же по следу ирландцев, о, Лаэг, – сказал Кухулин, – выведай и расскажи, велико ли их войско.

Пустился Лаэг по следу войска, отошел в сторону и, наконец, воротился.

– Словно хмель затуманил твой разум, о, Лаэг, – молвил Кухулин.

– Твоя правда, – ответил Лаэг.

– Поднимись же на колесницу, я сам разузнаю о войске, – сказал Кухулин.

Поднялся на колесницу Лаэг, а Кухулин меж тем двинулся по следам войска, пригляделся к ним, отошел в сторону и, наконец, воротился обратно.

– И твой затуманился разум, о Ку! – молвил Лаэг.

– Неправда, – отвечал Кухулин, – ибо знаю, что было здесь войско числом в восемнадцать отрядов, а восемнадцатый порознь шел средь ирландцев.

Воистину многим был славен Кухулин: красотою, сложением и видом, даром пловца и наездника, даром игры в фидхелл и брандуб{172}, даром борьбы, поединка, сраженья, даром чудесного зрения и речи, даром совета, даром охотника, даром опустошителя и разорителя чужих земель.

– Хорошо, друг мой Лаэг, – сказал Кухулин, – запрягай лошадей в колесницу и быстрей погоняй их бичом. Запряги колесницу и поворотись к врагам левым боком, дабы я знал, где вернее – спереди, сзади иль в центре сможем мы поразить их, ибо не жить мне, коль не смогу я сразить до заката врага или друга{173} в их войске.

Ударил возница кнутом лошадей, повернулся к врагам левым боком и пустил колесницу к Таурлох Кайлле Море, к северу от Кногба на Риг, что зовется Ат Габла{174}. Там вошел Кухулин в лес, ступил с колесницы на землю и с одного удара по стволу и ветвям срубил шест с четырьмя сучьями. Заострил он его и обжег и, написав сбоку письмена на огаме, метнул рукой с колесницы, да так, что две трети его ушли в землю и лишь треть оставалась наружи. Вскоре заметил Кухулин двух юношей, двух сыновей Нера, сына Уатайра, сына Такайна, что спорили промеж собой, кому первому пристало ранить Кухулина и отрубить ему голову. Бросился на них Кухулин и, срубив всем четверым головы{175}, насадил каждую на сук. Коней же с распущенными удилами пустил он по той же дороге навстречу ирландцам, а в колесницы положил обезглавленные тела врагов, покрытые спекшейся кровью, что сочилась из ран на остовы колесниц. Ибо не в обычаях Кухулина и не по праву ему было отбирать у мертвых коней, одежду или оружие.

Вскоре увидели ирландцы коней, что влекли обезглавленные тела ушедших вперед воинов, тела, источавшие кровь на остовы колесниц. Те, кто шел впереди, дождались идущих за ними, и всех ирландцев охватил ужас. Меж тем, приблизились к ним Фергус, Медб, семеро Мане и сыновья Мага. Так повелось, что куда бы ни отправлялась Медб, брала она с собой девять колесниц{176}. Две из них ехали впереди, две сзади, да две по бокам, а в середине колесница Медб, так что ни комья земли от копыт лошадей, ни пена с их удил, ни пыль, что вздымало могучее войско, не могли донестись до нее и запятнать золотую корону.

– Что это? – спросила Медб.

– Не трудно ответить, – воскликнули все, – это кони ушедших вперед воинов и их обезглавленные тела в колесницах.

Стали держать меж собою ирландцы совет и решили, что шло на них войско уладов, ибо приняли случившееся за дело рук многих и знак приближения великой армии. И решили ирландцы послать вперед к броду Кормака Конд Лонгас, ибо случись ему встретить уладов, не стали б они убивать сына своего короля. Пустился в путь Кормак Конд Лонгас, сын Конхобара, с тридцатью сотнями воинов, чтобы узнать, кто был у того брода, но когда подошел к нему, увидел лишь сучковатый ствол с четырьмя головами, стоящий в потоке, стекающую по нему кровь, следы колесниц да одинокого воина, уходившего к востоку.

Меж тем приблизились к броду лучшие мужи Ирландии и принялись разглядывать ствол и гадать, кто учинил здесь побоище.

– Как зовется нынче этот брод, о Фергус? – спросил Айлиль.

– Ат Грена, – отвечал тот, – а с этого дня и вовеки – Ат Габла в память о сучковатом стволе. И пропел Фергус:

Брод, что Песчаным раньше звался,

Переименован деяньем Пса,

Вонзившего ствол о четырех суках,

Чтоб нагнать на мужей Ирландии страх.

Оставили на первой паре суков

Фохнам и Фраэх пару голов.

А на двух других суках торчат

Головы Инела и Эрра в ряд.

О, друиды! Всеведущи ваши сердца.

Что там за надпись внутри кольца?

Кто все это тут написал?

В одиночку ли ствол он в землю вогнал?

О, Фергус! Тут доблестный воин был.

Ствол этот он в одиночку срубил

Одним молодецким ударом меча!

Приветствую бойца-силача!

Заострил он ствол и поднял высоко –

А ведь это само по себе .нелегко! –

А вниз метнул и в землю всадил:

Пусть выдернет враг, коль достанет сил!

Назывался раньше Песчаным брод.

Память об этом досель живет.

Но отныне и до скончанья времен

Да будет Ствол называться он!

После той песни промолвил Айлиль:

– Дивлюсь я и разум не в силах понять, о, Фергус, кто б мог срубить этот ствол и погубить четырех, что шли впереди нас.

– Лучше уж ты подивись и размысли о том, – отвечал Фергус, – кто с одного удара срубил этот сучковатый ствол, обточил и заострил его, да одной рукой метнул с колесницы так, что на две трети вогнал его в землю и лишь одна треть осталась снаружи. Не вырубали для него ямы мечом и прямо в каменистую землю вошел он. Лежит теперь заклятье на ирландцах, ибо не ступить им на дно брода, доколе один из них не вырвет рукой этот ствол так же, как был он поставлен.

– Вырви из брода ты сам этот ствол, о, Фергус, – молвила Медб, – разве не с нашим войском ты в походе?

– Подведите ко мне колесницу, – сказал на это Фергус.

Взошел Фергус на колесницу и принялся тащить шест, но на мелкие куски и щепки развалилась под ним колесница.

– Подведите ко мне колесницу, – снова сказал Фергус.

Подвели к нему колесницу, но и она развалилась на мелкие кусочки и щепки, лишь только стал воин выдергивать ствол.

– Подведите ко мне колесницу, – в третий раз молвил Фергус, но снова остались от колесницы одни обломки и щепки, когда изо всех сил пытался он выдернуть ствол.

Так развалились под ним на мелкие куски семнадцать колесниц коннахтцев, и все ж не сумел Фергус вырвать из брода тог ствол.

– Оставь это, о, Фергус, – молвила наконец Медб, – довольно крушить колесницы моих людей, ведь коли б не ты, давно б мы настигли уладов и поживились скотом да иною добычей. Знаю, что замыслил ты задержать и остановить наше войско до той поры, пока не оправятся улады от немощи и не дадут нам бой, бой Похищения.

– Немедля ведите ко мне колесницу, – вновь приказал Фергус.

Тогда подвели к Фергусу его колесницу и, когда ухватился он за ствол, не дрогнуло и не заскрипело в ней ни колесо, ни обод{177}, ни оглобля. И равна была отвага и могущество воткнувшего шест силе и храбрости выдернувшего его воина – того, кто сотнями рубит врагов, всесокрушающего молота, разящего врагов камня, вождя в защите, грозы полчищ, сокрушителя войск, пылающего факела, предводителя в битве великой. Одной рукой вытянул Фергус ствол до высоты плеча и затем вложил в руку Айлиля. Взглянул на него Айлиль и не мог надивиться на то, что сверху донизу был он обтесан одним ударом.

– И вправду чудесен тот ствол, – молвил Фергус и, начав песнь, принялся восхвалять его:

Этот ствол, чей вид леденит сердца,

Деяние грозного Пса Кузнеца.

На его суках, чтоб страшились вы,

Чужеземцев четыре торчат головы.

Никогда не отступит отсюда он,

Как бы ни был противник жесток и силен.

Хоть ныне Пса великолепного нет,

На коре багровеет кровавый след.

Горе тому, кто и дальше пойдет

За жестоким Донном Куальнге в поход!

Готов Кухулина гибельный меч

Снести врагам головы с плеч!

Могучего быка нелегко добыть!

Битве кровопролитной – быть!

Оплачут жены Ирландии всей

Гибель доблестнейших мужей!

Вся правда поведана здесь до конца

О сьне Дейхтре, о Псе Кузнеца,

Чтоб слух прошел по ирландской земле

О зловещем броде и ужасном стволе!

После той песни повелел Айлиль ставить шатры и палатки, готовить питье да кушанья и всем приниматься за трапезу, а музыкантам играть, ибо еще ни в одном лагере не случалось ирландцам стерпеть столь тяжкую и многотрудную ночь, как та, что выпала накануне. Расположились они лагерем и поставили шатры, приготовили напитки и кушанья и все отведали их под благозвучные напевы. Меж тем обратился Айлиль к Фергусу:

– Диву даюсь и не в силах помыслить, кто подступил к нам у этой границы и вмиг поразил четырех, что ушли вперед всех. Уж не был ли то сам Конхобар, сын Фахтна Фатаха, правитель уладов?

– Нет уж, сдается мне, – молвил Фергус, – да и не дело хулить его издали. Не сыскать такого, чем не поручился бы он за свою честь. Будь это он, явилось бы с ним его войско и лучшие мужи Улада, и, если бы даже ирландцы, шотландцы, бритты и саксы{178} против него бы всем множеством разом сошлись в одном месте, в одном лагере, на одном холме, в битве бы всех одолел он, не познав поражения.

– Ответь же, кто встретился нам, – спросил тут Айлиль, – не был ли это Кускрайд Менд Маха, сын Конхобара из Инис Кускрайд?

– Сдается мне, что нет, – отвечал Фергус, сын короля королей. Не сыскать такого, чем не поручится он за свою честь и случись ему здесь оказаться, явились бы следом все королевские сыновья и вожди королевской крови, что у него на службе, и, если бы даже ирландцы, шотландцы, бритты и саксы против него бы всем множеством разом сошлись в одном месте, в одном лагере, на одном холме, всех одолел бы он в битве, не познав поражения.

– Ответь же, – спросил тут Айлиль, – не мог ли то быть Эоган, сын Дуртахта, правитель Фернмага?

– Сдается мне, что нет, – отвечал Фергус, – ибо случись ему оказаться тут, пришли бы с ним храбрые мужи из Фернмага, и дал бы он битву и пр.{179}.

– Ответь же, не мог ли то быть Келтхайр, сын Утехайра?

– Сдается мне, что нет. Недостойно издалека поносить его. Он камень, разящий врагов, вождь в защите, ворота, сквозь которые в битву стремятся улады. Если бы даже пред ним в одном месте и пр. вместе со всеми ирландцами с юга до севера и с востока до запада, сразился бы он с ними и всех одолел, не познав поражения.

– Ответь мне, кто ж мог подступить к нам? – спросил Айлиль.

– Кто же еще, – ответил Фергус, – как не мальчик Кухулин на Кердда{180}, что доводится Конхобару и мне самому приемным сыном.

– И вправду, – сказал Айлиль, – помнится мне, что уж как-то в Круаху поведал о нем ты. Сколько ж сейчас ему минуло лет?

– Не возрастом меряй опасность, ибо задолго доныне в делах был подобен он зрелому мужу.

– Что же, – сказала тут Медб, – неужто не сыщется средь одногодков уладов геройством его превзошедший?

– Средь волков не найти там более кровожадного, – ответил Фергус, – ни среди героев дерзейшего, ни средь его одногодков того, кто хоть на треть или четверть сравнялся б с Кухулином в ратных деяньях. Нет там героя ему под стать, всесокрушающего молота, проклятья врагов, соперника в храбрости, что превзошел бы Кухулина. Никого не сыскать, кто бы померился возрастом с ним или ростом, сложеньем и видом, красноречьем и обликом грозным, свирепостью, ратным искусством и храбростью, стойкостью, даром набега и приступа, натиска силой, кознями злыми, буйством, резвостью, быстротой и жестокостью, сравнился бы с ним в скорой победе приемом девяти человек на каждом острие перед ним.

– Не велика напасть, – отвечала на это Медб, – ибо в теле едином все это. Раны боится избегнувший плена. Годами не старше девицы, не устоит безбородый юнец против славных мужей.

– Не говори так, – сказал ей Фергус, – ведь задолго до этой поры делами был равен он зрелому мужу.


Начинается повесть о юношеских деяниях Кухулина.

В родительском доме, что в Айрдиг на Маг Муиртемне, рос этот мальчик, и с детства наслушался он историй о юношах из Эмайн{181}. Ибо вот как текли дни Конхобара с тех пор, как он стал королем. Лишь только поднявшись, решал он дела королевства и всякие споры, остаток же дня разделял на три части{182}: сперва наблюдал он забавы и игры юнцов, затем принимался играть в брандуб и фидхелл, а уж под вечер, пока всех не охватывал сон, вкушал он напитки и яства под навевающую дремоту музыку. Хоть я и был изгнан оттуда, – молвил Фергус, – но клянусь, что в Ирландии и Шотландии не сыскать подобного Конхобару!

Рассказывали ребенку о забавах мальчиков и юношей из Эмайн, и однажды спросил он позволения отправиться туда на поле для игр.

– Не время идти, – отвечала мать, – покуда не будет с тобою отважнейших из отважных уладов или один из людей короля, чтоб заступиться за тебя и защитить от тамошних юношей.

– Не желаю я ждать так долго, – сказал мальчик, – расскажи мне лучше, где стоит Эмайн?

– Не близок путь к тем местам, – через Слиаб Фуайт, что между нами и Эмайн, лежит он, – молвила мать.

– Что ж сам поищу я дорогу, – сказал мальчик.

Вскоре пустился он в путь, собрав все, что нужно для игр. Взял он свою бронзовую палицу для бросков и серебряный шар, свой маленький дротик для метания и детское копье с закаленным на огне острием и, чтобы скоротать путь, принялся играть с ними. Сперва ударом палицы далеко отбрасывал он серебряный шарик, а затем туда же бросал и саму палицу. Метал он свой дротик и копье, играя бросался за ними, поднимал палицу, шарик и дротик и успевал ухватить копье за древко, прежде чем втыкалось оно в землю.

Так добрался он до того поля в Эмайн, где собирались юноши. Было их там на зеленом лугу ровно трижды пятьдесят во главе с Фолломайном, сыном Конхобара. Встал мальчик на поле посреди юношей и поймал брошенный мяч между ног, не выше колена и не ниже лодыжки, да так крепко сжал его, что ни рывки, ни броски, ни удары юношей не приходились по мячу. Так и пронес он мяч от них до самой цели.

Разом уставились все на ребенка, дивясь и изумляясь. Ах так, – вскричал Фолломайн, сын Конхобара, – бросайтесь на него, ребята, и да настигнет его смерть от моей руки, ибо запрещает нам гейс принимать в игру юношу, пока не заручился он нашим заступничеством. Известно мне, что он сын знатного улада и пришла пора отучить их вступать в игру, не испросив вашей защиты и заступничества. Бросайтесь же все на него!

Разом накинулись все на мальчика и пустили ему в макушку головы трижды пятьдесят палиц, но тот поднял свою игрушечную палицу и отразил все до единой. Бросили в него трижды пятьдесят шаров, но заслонился мальчик поднятыми руками. Трижды пятьдесят отточенных копий полетели в него, но и тут защитился мальчик своим деревянным щитом. Потом ринулся он на юношей и поверг наземь пятьдесят королевских сыновей. Пятеро из них, – молвил Фергус, – рухнули между мной и Конхобаром, когда у доски Кендхаем играли мы в фидхелл на холме Эмайн. Устремился тут к юношам мальчик, чтобы прикончить их, но сам Конхобар схватил его за руки.

– Вижу, – сказал Конхобар, – что не очень-то учтиво обошелся ты с юношами!

– И поделом им, – отвечал мальчик, – ибо не так встречают гостей, пришедших из дальних краев.

– Кто же ты? – спросил Конхобар.

– Сын твоей сестры Дейхтре, Сетанта, сын Суалтайма, – молвил мальчик, – не ожидал я у тебя такого бесчестья.

– Что же, не знал ты, что не дозволяет гейс принимать в игру любого, кто прежде не испросил защиты и покровительства юношей? – спросил Конхобар.

– Нет, – ответил мальчик, – а коли бы знал, то поостерегся.

И повелел тогда Конхобар юношам принять мальчика под свою защиту, а те воскликнули: Воистину, да будет так!

Заручился мальчик защитой юношей, но лишь только отпустили его, как снова бросился на них Сетанта. Пятьдесят королевских сыновей бросил он к своим ногам, и уж не думали их отцы увидеть юношей живыми. Но не смерть была это, а лишь ужас от града жестоких ударов.

– Эй, – отчего же ты вновь нападаешь на них? – спросил Конхобар.

– Клянусь моими богами, – отвечал мальчик, – коли в свой черед не испросят они моего покровительства, не успокоюсь я, пока не сокрушу всех до единого!

– Будь по-твоему, мальчик, – сказал Конхобар, – прими их всех под свою защиту!

– Воистину, да будет так, – молвил мальчик, и заручились юноши его защитой и покровительством.

И совершил он этот подвиг, – говорил Фергус, – победив сыновей героев и воинов перед их же крепостью, на исходе пятого года жизни. Что ж удивляться, что мог он прийти к броду, воткнуть этот шест и убить одного, двух, трех или четырех мужей ныне, когда к Похищению минуло ему семнадцать.

Молвил тут Кормак Конд Лонгас, сын Конхобара: Спустя год вновь отличился тот мальчик!

– Чем же? – спросил Айлиль.

– Жил в ту пору в краю уладов кузнец по имени Кулан, – начал рассказывать Кормак, – задумал он как-то дать пир Конхобару и отправился в Эмайн пригласить его. Ни земли, ни владений не было у того кузнеца, а всего-то богатства, что молоты, наковальни да щипцы. А потому и просил он Конхобара не приводить с собой много гостей. Пообещал король исполнить его желание. Тогда пустился Кулан в обратный путь к дому готовить напитки и кушанья, а Конхобар остался в Эмайн до исхода дня, пока не пришло время всем расходиться. Затем облачился он в походное легкое платье и отправился проститься с юношами. Подошел он к площадке для игр и не мог надивиться на то, что увидел: трижды пятьдесят юношей было у одного ее края и лишь один у другого, но всех превосходил он в бросках и метании в цель. А когда принялись они метать шары в цель – как издавна играли на поле в Эмайн – и наступал их черед бросать мячи, а его защищаться, все сто пятьдесят мячей ловил он, ни одного не пропуская к цели; если же сам он бросал, а они защищались, не зная промаха попадал он. Потом состязались они, срывая друг с друга одежду, и со всех ста пятидесяти сдергивал мальчик их платье, а то не могли ухватить и заколки из его плаща. Трижды пятьдесят юношей побеждал он в борьбе, повергая их наземь, а они всею силой не могли одолеть его.

Посмотрел Конхобар на мальчика и молвил: О, мои воины, счастливы родные края этого мальчика, коли сумеет он в зрелости прославиться так же, как в детстве!

– Не годится говорить так, – воскликнул Фергус, – ибо с годами умножатся и его деяния.

– Подведите ко мне этого мальчика, – сказал Конхобар, – пусть пойдет он с нами разделить пиршество. Обратился к нему Конхобар, когда приблизился мальчик: Отправляйся со мною и насладись пиром, на который мы приглашены!

– Не могу я пойти, – отвечал ему мальчик.

– Отчего же? – спросил король.

– Оттого что не насытились еще юноши играми и схватками, а до той поры не оставлю я их, – ответил мальчик.

– Не будем мы медлить, о мальчик, – сказал Конхобар, – ибо воистину долгим было бы ожидание.

– Пускайтесь в дорогу, – отвечал ему тот, – я поспею за вами.

И сказал тогда Конхобар, что не догнать ему их, не зная пути.

– По следам воинов, лошадей и колесниц отправлюсь я, – молвил мальчик.

Недолго спустя пожаловал Конхобар в дом кузнеца Кулана. Принял Кулан короля, и никто не был обойден почестями согласно его рангу, занятию, праву, деяниям и благородству, свежие циновки из тростинка постелили гостям, и принялись они пить да веселиться.

– О, король, – спросил тут Кулан Конхобара, – не назначал ли ты кому приехать вслед тобой этой ночью?

– Воистину нет, – отвечал Конхобар, ибо уже помнил о мальчике, что отправился следом, – что же заботит тебя?

И поведал тогда Кулан о псе, что сторожил его дом, да таком огромном, что ни путник, ни случайный прохожий не решался появляться поблизости, если снимали собаку с цепи. Силой стократ превзошел он любую собаку и признавал одного кузнеца.

– Отпустите же пса, пусть стережет он округу, – сказал Конхобар.

Спустили пса с цепи и, быстро обежав окрестности, направился он к холму, где обычно лежал, сторожа дом, и улегся, положив морду на лапы. Воистину грубым, угрюмым, воинственным, диким, жестоким и бешеным был его облик!

Между тем юноши оставались в Эмайн, пока не пришло всем время расходиться. И отправился каждый из них к отчему дому, а кто и к приемным родителям. Мальчик же пустился по следам воинов и вскоре завидел жилище кузнеца Кулана. Коротая время в дороге, развлекался он играми. На зеленом лугу, близ самого дома далеко вперед забросил мальчик свои игрушки, оставив лишь шар, и в тот самый миг учуял его пес и всю округу огласил своим лаем. Не на пир зазывал пес ребенка, а жаждал его проглотить целиком, сквозь огромное горло, широкую грудь до желудка. Нечем было мальчику защищаться, и тогда с такой силой метнул он свой шар прямо в открытую пасть собаки, что прошиб ее насквозь, выворотив кишки. Потом ухватил он ее за лапы и ударом о камень разорвал в клочья, устлавшие землю.

Меж тем услыхал Конхобар лай собаки и молвил:

– О, воины, лучше б и вовсе не быть нам на этом пиру!

– Отчего же? – воскликнули разом улады.

– Да ведь сгубил сейчас пес того мальчика, что решил идти следом за нами, сына моей сестры, Сетанта, сына Суалтайма.

Немедля вскочили улады и, хотя двери дома были отворены, все устремились в поле за ограду. Прежде других подбежал Фергус к мальчику, поднял его на плечо и поднес к Конхобару. Кулан же, пойдя за другими, увидел останки собаки. Дрогнуло сердце в груди его, и, воротившись обратно, промолвил кузнец:

– Рад я приветствовать сына твоих отца и матери, хоть и не добрый случай привел тебя самого, о, мальчик.

И спросил тогда Конхобар, что прогневало Кулана.

– Лучше бы вовсе не звать мне вас в дом да не потчевать питьем и кушаньями, ибо отныне добро мое ровно что пустошь, а припасы уж не пополнятся. Верного слуги лишили вы меня, что стерег стада и отары моего скота, – отвечал Кулан.

– Не печалься, о Кулан, – сказал тогда мальчик, – рассужу я это дело по справедливости.

– Что же решил ты, о, мальчик? – спросил Конхобар.

– Коли отыщется в Ирландии щенок того же семени, что эта собака, – ответил тот, – обещаю растить его, покуда не станет служить он, как было и прежде. А до этой поры сам я, как пес, буду беречь его, землю и скот.

– Лучше и не придумаешь, мальчик, – сказал на это Конхобар.

– Да и мне самому не решить бы вернее, – промолвил Катбад, – отчего бы теперь не носить тебе имя Кухулин?

– Нет, – ответил мальчик, – больше мне по душе мое старое имя, Сетанта, сын Суалтайма.

– Не говори так, о мальчик, – сказал Катбад, – ибо всякий в Ирландии и Шотландии прослышит про это имя и не сойдет оно с уст людей.

Согласился мальчик взять это имя, да так с тех пор и пристало оно к нему после расправы с псом кузнеца Кулана.

– И совершил он этот подвиг, – молвил Кормак, – убив кровожадного пса, с которым войска и отряды боялись стоять по соседству, на исходе шестого года жизни. Что ж удивляться, что мог он прийти сюда к броду, срубить этот шест и убить одного, двух, трех или четырех мужей ныне, когда к Похищению минуло ему семнадцать.

И сказал тогда Фиаху, сын Фир Аба: Спустя год вновь отличился тот мальчик!

– Чем же? – спросил Айлиль.

– В ту пору друид, что зовется Катбадом, обучал друидической мудрости восьмерых учеников к северо-востоку от Эмайн. Спросил один из них, дурные иль добрые знаки являлись Катбаду в тот день. И отвечал ему Катбад, что слава и доблесть будут уделом того юноши, который примет сегодня оружие, но скоротечны и кратки будут его дни на земле. Услышал эти слова Кухулин, развлекавшийся играми к юго-западу от Эмайн, отбросил свои игрушки и направился прямо в спальню Конхобара.

– Да не оставит тебя всякое благо, о предводитель воинов, – сказал мальчик, как и пристало говорить испрашивающему милость.

– Чего ты желаешь, о, мальчик? – спросил Конхобар.

– Желаю принять я оружие, – отвечал тот.

– Кто надоумил тебя, о мальчик? – снова спросил Конхобар.

– Друид Катбад, – молвил Кухулин.

– Дурного совета не даст он, – сказал Конхобар, и, препоясав Кухулина мечом, подал ему два копья да щит.

Взмахнул Кухулин оружием и затряс им в воздухе, так что разлетелось оно на мелкие кусочки. Два других копья, щит и меч дал ему Конхобар, но снова воздел Кухулин оружие, замахал и затряс им и, как прежде, разлетелось оно на мелкие кусочки. Было же у Конхобара в Эмайн четырнадцать пар боевого оружия, которым в положенный час наделял он юношей, не знавших потом поражения в битве, и все они вдребезги разлетелись в руках Кухулина.

– Вот уж воистину плохое оружие, о, господин мой Конхобар, – сказал мальчик, – не по руке оно мне!

Вынес тогда Конхобар свой собственный меч, щит и копья и подал Кухулину. Поднял оружие в воздух Кухулпи, затряс, замахал им, так что острия меча и копий коснулись потолка, но на этот раз невредимым осталось оно.

– Вот славное оружие, – сказал мальчик, – и вправду под стать мне. Хвала королю, что носит его! Хвала и земле, откуда он родом!

Между тем вошел к ним друид Катбад и молвил: – Уж не принять ли оружие задумал ты, о мальчик?

– Воистину, так, – ответил Конхобар.

– Вот уж не желал бы я, чтобы сын твоей матери принял сегодня оружие, – молвил Катбад.

– Что ж так, – сказал Конхобар, – или не по твоему совету пришел он ко мне?

– Не бывало такого, – ответил Катбад.

– Ах так, лживый оборотень! – вскричал Конхобар, – уж не задумал ли ты провести меня?

– Не гневайся, господин мой Конхобар, – молвил мальчик, – воистину, это он надоумил меня, ибо когда спросил его ученик о знамениях на нынешний день, отвечал Катбад, что доблесть и слава станут уделом того юноши, что примет сегодня оружие, но скоротечны и кратки будут его дни на земле.

– Правду сказал я, – воскликнул Катбад, – будешь велик ты и славен, но быстротечною жизнью отмечен!

– С превеликой охотой остался бы я на земле всего день да ночь, лишь бы молва о моих деяниях пережила меня, – сказал Кухулин.

– Что ж, юноша, тогда поднимись на колесницу, ибо и это добрый знак для тебя.

Поднялся мальчик на колесницу, но лишь начал трясти ее и раскачивать, как разлетелась она на мелкие кусочки. В щепки разнес он вторую и третью, да и все семнадцать колесниц, что держал Конхобар в Эмайн для утех юношей, и ни одна не устояла перед ним.

– Нехороши эти колесницы, о господин мой Конхобар, – сказал мальчик, – ни одна мне не в пору.

Кликнул тогда Конхобар Ибара, сына Риангабара и, лишь тот отозвался, велел ему запрячь королевских лошадей в его собственную колесницу. Возница привел лошадей и запряг в колесницу, а мальчик взошел на нее и принялся раскачивать, но невредимой осталась колесница.

– Вот добрая колесница, – молвил Кухулин, – воистину под стать мне!

– Теперь же, о, мальчик, – сказал тогда Ибар, – пора пустить лошадей на пастбище.

– Не время еще, – отвечал тот, – поезжай-ка лучше кругом Эмайн, чтобы мог отличиться я в ратной удали в тот день, когда принял оружие. Трижды объехали они Эмайн и вновь попросил его Ибар распрячь лошадей.

– Не время еще, – отозвался мальчик, – поезжай вперед, дабы пожелали мне удачи юноши в день, когда принял я оружие.

Направились они прямо к полю, где были в то время юноши.

– Уж не принял ли ты оружие? – воскликнули все, завидев Кухулина.

– Воистину, это так! – ответил Кухулин.

– Тогда пусть дарует оно торжество и победу, да первым омоется кровью в бою, – сказали юноши, – жаль лишь, что поспешил ты, оставляя наши забавы!

– Не бывать нам в разлуке, – ответил им мальчик, – но все же по доброму знаку я принял сегодня оружие.

Тут вновь обратился к Кухулину Ибар и попросил отпустить лошадей, но прежним был ответ мальчика.

– Скажи-ка мне лучше, – спросил он, – в какие края ведет та большая дорога, подле которой стоим мы?

– Что тебе до нее? – молвил Ибар, – кажется мне, что уж больно назойлив ты, мальчик.

– Надобно мне разузнать про большие дороги, что идут через наши края. Куда ж ведет эта?

– К самому Ат на Форайре у Слиаб Фуайт{183}, – ответил Ибар.

– Знаю, – сказал ему Ибар, денно и нощно стоит там в дозоре один из славнейших уладов, дабы самому сразиться за весь Улад, если задумает недруг пойти на уладов войною. А случись кому из мудрецов и филидов оставить наш край без достойной награды, дело его поднести им сокровищ и разных подарков во славу всей нашей страны. Тем же из них, кто идет ко двору Конхобара, будет в пути он защитой до самого ложа владыки, где прежде всех прочих по праву должны быть пропеты их песни и сказы.

– Кто же сегодня стоит там на страже? – спросил мальчик.

– Знаю и это, – сказал ему Ибар, – ныне на страже у брода бесстрашный и победоносный Конал Кернах, сын Амаргена{184}, первейший воин Ирландии.

– Пускайся же в путь и вези меня к броду, о юноша, – повелел Кухулин, и вскоре очутились они у брода, где стоял Конал.

– Уж не принял ли ты оружие, мальчик? – спросил тот.

– Воистину, так! – ответил Ибар.

– Тогда пусть дарует оно торжество и победы, да первым омоется кровью в бою, – сказал Конал, – но все же не рано ль тебе приниматься за дело, ведь если придет сюда кто-то просящий защиты, за всех уладов станешь ты поручителем и по твоему зову будут подниматься благородные воины.

– Что же ты делаешь тут, о господин мой Конал? – спросил мальчик.

– Стою я в дозоре на страже границы, о мальчик,- ответил Конал.

– Отправляйся теперь же домой, о господин мой Конал, – сказал Кухулин, – и разреши мне остаться в дозоре на страже границы.

– Нет, мальчик, – возразил Конал, – не достанет у тебя сил сразиться с доблестным мужем.

– Тогда я отправлюсь на юг к Фертас Лоха Эхтранд{185} поглядеть, не окрасятся ль нынче же руки мои кровью врага или друга.

И сказал Конал, что пойдет вместе с ним, чтоб не остался Кухулин один в порубежной земле. Воспротивился этому мальчик, но Конал стоял на своем, ибо вовеки не простили бы ему Улады, если б отпустил он мальчика одного к границе.

Вскоре взнуздали лошадей Конала и запрягли их в колесницу. Пустился в путь Конал охранять мальчика. Но лишь поравнялись они и поехали бок о бок, рассудил Кухулин, что помешает ему Конал отличиться каким-нибудь славным деянием, коли представится случай. Подобрал он тогда с земли камень величиной с кулак и метнул в колесницу Конала, да попав в ярмо, перебил его надвое, так что свалился Конал на землю и повредил кость в плече.

– В чем дело, мальчик? – воскликнул Конал.

– Это я кинул камень, – отвечал Кухулин, – поглядеть, как далеко зашвырну я его, да прямо ли в цель, и могу ль показать себя храбрым бойцом.

– Будь проклят твой камень и ты вместе с ним, – вскричал Конал. – Пусть нынче ж отрубят враги твою голову, не сделаю я теперь и шага, чтобы защитить тебя.

– О том и просил я, – сказал ему мальчик, – ибо гейс запрещает уладам трогаться в путь, если плоха колесница.

Тогда воротился Конал обратно на север к Ат на Форайре, а мальчик направился к югу, в сторону Фертас Лoxa Эхтранд и очутился там еще до исхода дня.

– Дозволь сказать тебе, мальчик, – молвил тут Ибар, – самое время сейчас воротиться в Эмайн, ибо верно уж всех обнесли там по справедливости едой и напитками; когда б не случилось тебе оказаться в Эмайн, место твое меж колен короля, мне же сидеть средь гонцов и певцов{186} королевских. Давно уж пора мне идти да потеснить их.

Повелел Кухулин запрягать лошадей и поднялся на колесницу.

– Скажи-ка мне, Ибар, – молвил он, – какой это холм перед нами?

– То Слиаб Модуйрн{187}, – ответил Ибар.

– А что за белый каирн{188} у него на вершине?

– То Белый Каирн Слиаб Модуйрн, – ответил Ибар.

– Славный каирн, – молвил Кухулин.

– И верно, славный!

– Идем же, приблизимся к нему!

– Сдается мне, что уж больно ты назойлив, – воскликнул Ибар, – в первый раз я поехал с тобою, но уж коль доберусь до Эмайн, то окажется он и последним!

Но все же взошли они на вершину холма, и промолвил Кухулин:

– Расскажи-ка мне, Ибар, о крае уладов, что виден отсюда, ибо неведомы мне владения короли Конхобара.

Тогда поведал ему юноша об Уладе, что расстилался вокруг. Поведал ему о взгорьях, холмах и долинах, полях, крепостях и о прочих местах достославных.

– Скажи мне, о Ибар, какая равнина лежит там на юге, полная тайных убежищ, узких долин и затерянных мест?

– Эта равнина Маг Брег{189}, – ответил Ибар.

– Поведай мне о крепостях и о прочих местах достославных на этой равнине, – попросил Кухулин.

Поведал ему юноша о Таре и Тальтиу, Клеттех н Кногба, Бруг Меик ин Ок и Дун мак Нехтайн Скене{190}.

– Не те ли это сыновья Нехта, что бахвалились, будто на свете осталось не больше уладов, чем тех, что они погубили? – спросил мальчик.

– Те самые,- ответил Ибар.

– Поезжай вперед к крепости сыновей Нехта, – сказал Кухулин.

– Горе сказавшему это, безумные слышу я речи! – воскликнул Ибар. – Вот уж не я буду тем, кто поедет туда!

– И все ж ты поедешь, живым или мертвым, – промолвил Кухулин.

– Живым я отправлюсь на юг, но знаю уж, что бездыханным останусь в крепости сыновей Нехта.

Вскоре приблизились они к крепости, и спрыгнул Кухулин с колесницы на поле. Вот что за поле лежало вокруг крепости – стоял на нем каменный столб, а вокруг него обруч железный тянулся, обруч геройских деяний с письменами огама на деревянном креплении. Надпись гласила: «Кто б ни явился на поле, если окажется воином, да воспретит ему гейс удалиться, не сразившись в поединке.» Прочитал мальчик надпись, обхватил двумя руками камень с обручем, опустил его в поток, и вода сомкнулась над ним.

– Уж лучше б стоял он на старом месте, – сказал возница, – ибо вижу, что обретешь ты на поле то, чего ищешь – знамения рока, погибели, смерти!

– Послушай-ка, Ибар, – сказал тогда мальчик, – постели мне в колеснице подстилки и покрывала, я хотел бы немного поспать.

– Горе сказавшему это! – молвил возница, – ибо в чужой стороне ты, а не на лужайке для игр.

Разложил Ибар подстилки да покрывала, и прямо на поле охватил мальчика сон. Меж тем появился на поле один из сыновей Нехта, Фойл, сын Нехта.

– Не распрягай лошадей, о, возница, – сказал он.

– И не думаю, – ответил Ибар, – ремни и постромки еще у меня в руках.

– Чьи это лошади? – спросил Фойл.

– То лошади Конхобара, две пегоголовые, – ответил возница.

– И вправду, признал я их, – молвил Фойл, – кто же привел их сюда, в приграничную землю?

– Мальчик, что принял оружие в наших краях и решил показать свою удаль в чужой стороне.

– Не знать бы ему торжества и победы! – воскликнул Фойл, – если б годами он вышел для схватки, лишь бездыханное тело увез бы ты в Эмайн.

– И вправду он мал, чтоб сражаться, – сказал Ибар, – не пристало и говорить ему об этом. Всего лишь семь лет он прожил от рождения доныне.

Меж тем приподнял мальчик лицо с земли, провел по нему рукой и залился румянцем с головы до ног.

– Готов я приняться за дело, – сказал он, – если и ты не отступишься, буду доволен!

– Будешь доволен, когда мы сойдемся у брода, – молвил Фойл, -вижу, явился сюда ты как трус безоружным; немедля бери оружие, ибо вовеки не наносил я ударов вознице, гонцу или безоружному.

Поспешил мальчик к своему оружию, но остановил его Ибар.

– Воистину следует тебе поостеречься этого человека, о мальчик, – сказал он.

– Отчего же? – спросил Кухулин.

– Перед тобою сам Фойл, сын Нехта. Не берет его ни острие, ни лезвие, ни какое иное оружие, – ответил Ибар.

– Не пристало тебе говорить так, о Ибар, – воскликнул мальчик, – в руку возьму я свой деил клисс{191}, шар из чистого железа, что надет прямо на его щит, да на его лоб и вышибет столько мозгов, сколько весит он сам; как решето я проткну его, так что свет дня будет виден насквозь.

Вышел вперед Фойл, сын Нехта, и схватил тогда мальчик свой деил клисс, да метнул его прямо в щит, да прямо в лоб Фойла, и вышиб шар столько мозгов, сколько весил он сам; как решето продырявлен был Фойл, так что свет дня сквозь. затылок виднелся.

Меж тем вышел в поле второй сын Нехта, Туахал.

– Вижу, о мальчик, задумал хвалиться ты этой победой, – сказал он.

– Не пристало мне похваляться гибелью одного мужа, – ответил Кухулин.

– Да и не бывать тому нынче, ибо падешь ты от моей руки! – воскликнул Туахал. – Как трус ты пришел, подними же немедля оружие!

Поспешил Кухулин к своему оружию, но остановил его Ибар.

– Надобно тебе поостеречься этого человека, – сказал он.

– Отчего же? – спросил мальчик.

– Сам Туахал, сын Нехта перед тобою. Коли не поразишь ты его с первого удара, первого броска и первого натиска, уж не сделаешь этого вовсе, столь искусно и ловко владеет он остриями своего оружия, – сказал Ибар.

– Не пристало тебе говорить так, о Ибар, – воскликнул мальчик, – в руку возьму я копье Конхобара, могучее{192}, ядом вспоенное. Падет оно на щит, что прикрывает его грудь, сердце пронзит и пройдет через ребра с другой стороны. То разбойничий будет бросок, а не натиск свободного мужа. Вовеки не оправиться ему от моего удара, где бы ни врачевали его да выхаживали.

Вышел вперед Туахал, сын Нехта, и метнул в него мальчик копье Конхобара, что упало на щит у груди Туахала, сердце пронзило в груди и прошло через ребра с другой стороны. И отрубил Кухулин голову Туахала, прежде чем повалился тот наземь.

Меж тем вышел в поле самый младший из сыновей, Файндле, сын Нехта.

– Воистину безумцы сражавшиеся с тобой! – молвил Файндле.

– Почему же? – спросил мальчик.

– Иди к воде, где нога твоя не достанет дна, – сказал на это Файндле и первым поспешил туда.

– Надобно тебе поостеречься его, о, мальчик, – молвил Ибар.

– Отчего же? – спросил Кухулин.

– Сам Файндле, сын Нехта перед тобою, – ответил Ибар, – что над водой скользит, словно белка иль ласточка. В целом мире никто из пловцов не сравнился бы с ним!

– Не пристало тебе говорить так, о Ибар, – сказал Кухулин, – помнишь ли реку Калланд{193}, что течет у нас в Эмайн? Так вот, когда сходятся юноши к ней поиграть и вода неспокойна, на каждой ладони несу одного я, да вдобавок еще и на каждом плече, сам не смочив и лодыжек!

Сошлись они посреди потока, и обхватил мальчик Файндле обеими руками, и держал пока не подступила ему вода к самой груди. Тут могучим ударом меча Конхобара снес он Файндле голову с плеч и, оставив тело волнам, взял ее с собой.

Затем направились они к крепости, разорили ее и предали огню, так что сравнялись жилища со внешней стеною, и тогда поворотили обратно к Слиаб Фуайт, увозя с собой три головы сыновей Нехта.

Вдруг заметили они стадо диких оленей.

– Что там за звери, о Ибар, – спросил его мальчик, – ручные они или дикие?

– Воистину, то дикие олени, – ответил Ибар, – стадо, что бродит в чащобах у Слиаб Фуайт.

– Подхлестни же кнутом лошадей, – молвил мальчик, – чтоб смог я поймать одного-двух оленей.

Взмахнул кнутом возница, но не угнаться было за оленями раскормленным королевским лошадям. Спрыгнул тогда с колесницы Кухулин, ухватил двух быстроногих и сильных оленей и привязал их к оглоблям, ремням и веревкам колесницы.

Двинулись снова они к холму Эмайн, да только вскоре заметили стаю летящих над ними белых лебедей.

– Что там за птицы, о Ибар, – спросил тут Кухулин, – ручные они или вольные?

– Это, воистину, вольные птицы, – сказал ему Ибар, – стая, что к нам прилетает со скал, островов и утесов огромного моря кормиться в поля и долины Ирландии.

– Что будет лучше, о Ибар, – спросил его мальчик, – живыми или мертвыми взять их нам в Эмайн?

– Уж верно живыми, – ответил возница, – ибо не каждый поймает свободную птицу.

Кинул тут мальчик в них маленький камень и сбил восемь птиц, метнул большой камень, и пало на землю шестнадцать. Повелел Кухулин вознице принести к нему птиц, но отвечал Ибар, что сулит ему это несчастье.

– Отчего же? – спросил Кухулин.

– Слова мои сущая правда, – ответил Ибар, – ведь стоит мне только сойти с колесницы, как ее железные колеса раздавят меня, ибо сильна и могуча неудержимая поступь коней. Стоит лишь мне шевельнуться, как вопьются в меня оленьи рога, пронзят и проколют насквозь!

– Что ж ты за воин, о, Ибар, – сказал тут Кухулин, – или не знаешь, что лишь посмотрю на коней я, и не своротят они с прямого пути, лишь взгляну на оленей, как в страхе и ужасе опустят они головы, и без боязни сможешь ты перешагнуть через их рога.

Тогда привязал Ибар птиц к оглоблям, веревкам, ремням, бечевам колесницы.

Снова поехали они вперед и приблизились к Эмайн. Тут завидела их Леборхам{194}, дочь Ай и Адарк.

– Вижу одинокого воина на колеснице, – молвила она, – чей страшен воистину облик. Окровавленные головы своих врагов везет он в колеснице. Дивные с ним белоснежные птицы и дикие неукротимые олени, которых сумел он связать, и стянуть, и скрутить. Коли немедля не встретим его, немало уладов падет от руки этого воина.

– Знаю, о ком говоришь ты, – сказал Конхобар, – это сын моей сестры, что пошел в приграничные земли и пролил там кровь, да не насытился битвой. Никого не пощадит он в Эмайн, если его мы не встретим.

И вот что они замыслили: выслать навстречу Кухулину в поле трижды пятьдесят обнаженных женщин во главе со Скандлах чтобы показали они ему свою наготу и срам. Вскоре вышли за ворота все юные девушки и показали мальчику свою наготу и срам. Скрыл от них мальчик свое лицо и оборотился к колеснице, дабы не видеть наготу женщин. Тогда отняли его от колесницы и погрузили в три чана с ледяной водой{195}, чтоб погасить его гнев. Словно ореховая скорлупа разлетелись доски и обручи первого чана, во втором же вспенилась вода на несколько локтей в высоту, а воду из третьего чана стерпел бы не всякий. Изошел тут из мальчика гнев, и тогда облачили его в одежды. Вернулся к Кухулину его прежний облик и покраснел он с головы до пят. Семь пальцев было у него на каждой ноге, да семь на каждой руке. По семи зрачков было в его царственных очах и в каждом сверкало по семь драгоценных камней. Четыре ямочки было на каждой его щеке – голубая, пурпурная, зеленая и желтая. Пятьдесят прядей волос лежали между его ушами, все светло-желтые, словно верхушки берез или сияние на солнце заколок из бледного золота. Пышная копна волос на его голове, прекрасная и светлая, будто вылизанная коровой. На плечах его зеленый плащ и рубаха золотой нити. Усадили мальчика между колен Конхобара, и принялся король поглаживать его волосы.

– И совершил он этот подвиг, сокрушив мужей и героев, сгубивших две трети уладов, что оставались без отмщенья, пока не подрос Кухулин, на исходе седьмого года жизни. Что ж удивляться, что мог он прийти сюда к броду, да убить одного, двух, трех или четырех мужей ныне, когда к Похищению минуло ему семнадцать.

Здесь кончается рассказ о юношеских деяниях Кухулина до поры Похищения. Зачин повести и описание дорог да пути войска из Круаху. Повесть сама впереди.


На другой день войска четырех великих королевств Ирландии двинулись на восток через гору Круйид. Впереди ирландцев шел Кухулин и повстречал возницу Орлама, сына Айлиля и Медб, который вырезал из падуба оглобли для колесницы у Тамлахта Орлайм к северу от Дизерт Лохад.

– Послушай-ка, Лаэг, – промолвил Кухулин, – дерзко же ведут себя улады, если это и вправду они рубят лес рядом с войском ирландцев. Побудь здесь, а я разузнаю, кто там.

Направился Кухулин к лесу и встретил возницу.

– Что ты здесь делаешь, о юноша? – спросил он.

– Вырубаю из падуба оглобли для колесницы, – ответил юноша, – ибо вчера износились все наши в погоне за славным оленем, самим Кухулином. Во имя отваги твоей, помоги мне, о воин, пока не напал на меня знаменитый Кухулин!

– Выбирай же, о юноша, – молвил Кухулин, – хочешь ли сам собирать ты шесты иль обдирать с них кору?

– Лучше уж буду я собирать шесты, – ответил тот, – это полегче.

Принялся тогда Кухулин очищать шесты, пропуская их между пальцами рук и ног, пока не становились они ровными и чистыми, гладкими и лощеными. Столь гладкими были шесты, что когда отбрасывал их Кухулин и муха б не удержалась на них. Посмотрел на это возница и молвил:

– Вижу, что недостойную работу поручил я тебе. Ответь же мне, кто ты, о воин?

– Я тот достославный Кухулин, о ком говорил ты, – ответил Кухулин.

– Гибелью буду наказан за то, что я сделал! – вскричал юноша.

– Я не убью тебя, юноша, – молвил Кухулин, – ибо не проливаю кровь гонцов, возниц и безоружных. Скажи мне, где твой господин?

– Вон там, на холме, – ответил юноша.

– Иди же туда и остереги его, – сказал Кухулин, – ведь если мы встретимся, суждено ему пасть от моей руки.

Быстро пустился возница искать своего господина, но быстрее него был Кухулин, что отрубил голову Орлама и воздел ее на виду у ирландцев.

Меж тем приблизились к броду у Ард Кианнахт три сына Араха – Лон, Уалу и Дилиу, чтобы сойтись с Кухулином. МасЛир, МасЛайг и МасЛетайр звали их возниц. Отправились они сразиться с Кухулином, ибо сочли нестерпимым содеянное им накануне – убийство двух сыновей Нера, сына Нуатайра, сына Такайна и Ат Габла и Орлама, сына Айлиля и Медб, чью голову он поднял ввысь на глазах у ирландцев. И порешили они убить Кухулина, а в знак победы добыть его голову. Направились сыновья Араха к лесу и вырубили из светлого орешника три палки, чтоб и возницы могли вместе с ними сразиться с Кухулином. Однако напал на них Кухулин и всем шестерым отрубил головы. Так пали от его руки три сына Араха.

Вскоре к броду на реке Нит{196}, что в краю Конайлле Муиртемне, явился схватиться с Кухулином Летан. Сошлись они посреди брода, что назывался Ат Карпат{197}, ибо в бою у него развалились колесницы воинов. Мулхи пал на холме между двух бродов, и оттого зовется тот холм Гуалу Мулхи. Посреди брода схватились Кухулин и Летан, и пал Летан от руки своего противника. Отрубил ему Кухулин голову, но оставил у тела и с той поры получил брод свое имя – Ат Летан в краю Конайлле Муиртемне.

Тем временем пришли к ирландцам арфисты Кайнбиле из Эсс Руад, чтобы повеселить их, но подумали воины, что явились они от уладов следить за ними и долго с жаром гнались за арфистами, пока те не ускользнули от них, обернувшись дикими оленями у камней Лиа Мор{198}. Ведь хотя и звали их Арфистами Кайнбиле, были они сведущи в великом знании, предсказаниях и магии.

Меж тем дал зарок Кухулин, что где бы ни повстречалась ему Медб, метнет он в нее камень, что уж не пролетит далеко от ее головы. Так и случилось. Лишь только завидел он королеву к западу от брода, как пустил в нее камень из своей пращи и убил любимую птичку на ее плече. На восток через брод перешла королева, и снова метнул в нее камень Кухулин, убив любимую куницу на другом плече. С той поры и поныне зовутся те места Мейде ин Тогмайл и Мейде ин Эойн{199}, брод же, где из пращи метал камни Кухулин, зовется Ат Срете{200}.

На другой день двинулись в путь войска четырех великих королевств Ирландии и принялись разорять Маг Брег и Маг Муиртемне. И дошла до Фергуса, приемного отца Кухулина, тайная весть о его приближении{201}. Сказал тогда Фергус ирландцам, чтоб держались они настороже этой ночью, ибо нападет на них Кухулин. И снова воздал он ему хвалу, как о том уж писали мы прежде, и пропел:

Кухулин из Куальнге на вас нападет

Прежде, чем рать нз Кробруада придет!

Разоривших Маг Муиртемне мужей

Покарает он мощной дланью своей!

Дальше ходил он, чем до сих пор,

Доходил до самых армянских гор.

В схватках тешил отвагу свою,

Не раз амазонок сражал в бою.

Не стоило ему особых трудов

С ложа согнать Нехтана сынов,

Равно как подвиг другой совершить –

Одной рукою жизни лишить.

Вся правда рассказана здесь до конца

О сыне Дейхтре, о Псе Кузнеца.

Но клянусь – поверьте моим словам –

Еще принесет он несчастье вам!

После той песни, на другой день, пришли в Крих Маргин Донн Куальнге и пятьдесят его телок, и принялся бык рыть копытами землю, перебрасывая ее через загривок. В тот же день Морриган, дочь Эрнмаса, вышла из сида и, присев на камень у Темра Куальнге{202}, решила предостеречь Донна Куальнге от ирландских воинов. Так говорила она:

– Послушай, о несчастный Донн Куальнге, будь осторожен, ибо придут сюда ирландцы и уведут тебя в свой лагерь, коли ты не поостережешься.

Снова стала она предостерегать его.

Пошел вперед Донн Куальнге и недолго спустя оказался в Глен на Самаиске, что в Слиаб Кулинд{203}. Пятьдесят телок было при нем.

Многим был славен Донн Куальнге: пятьдесят телок покрывал он каждый день, и еще до того же часа назавтра приносили они телят; лопалось брюхо у тех, кто не осиливал родов, ибо тяжким было для них семя Донна Куальнге. Вот и еще одно диво: пятьдесят юношей могли каждый вечер тешиться играми на его чудесной спине. Вот и другое диво: ста воинам давал он приют и защиту в своей тени от зноя и холода. Славился он и за то, что ни дух, ни призрак, ни оборотень из ущелий{204} не смел показаться вблизи от него. Славился он и мычанием, что издавал вечерами у своего сарая, навеса и хлева – тут уж сполна наслаждался напевом всякий на севере, юге иль в центре Куальнге, когда бык мычал вечерами у своего сарая, навеса и хлева. Все это малая доля того, чем был славен Донн Куальнге.

На другой день подступило войско к холмам и скалам Конайлле Муиртемне и повелела Медб сложить ей навес из щитов, дабы не совершил Кухулин броска с высот, скал и холмов. Но в этот день не удалось ему ни поразить, ни напасть на ирландских воинов у скал и холмов Конайлле Муиртемне.

Войска четырех великих королевств Ирландии разбили свой лагерь и провели ночь в Реде Лохе{205} в Куальнге. Велела Медб одной из своих девушек пойти к реке и набрать воды для питья и умывания. Лохе звали эту девушку, и пошла она к реке с пятьюдесятью женщинами, надев золотую корону королевы. Увидел ее Кухулин и камнем из своей пращи натрое расколол корону и убил девушку на лугу, что зовется с тех пор Реде Лохе в Куальнге. Ибо решил Кухулин, не зная, не ведая правды, что была перед ним сама Медб.

На другой день выступило войско в дорогу и, подойдя к Глайс Круйн, вздумали ирландцы переправиться через нее, но не сумели. Глуан Карпат{206} зовется то место, где впервые вышли они к реке, ибо сто колесниц унесла у них Глайс в море. И сказала Медб своим людям, что кто-нибудь из них должен пойти к реке и испытать ее глубину. Поднялся тогда один из воинов Медб, великий и храбрый муж по имени Уалу, взвалил на плечи тяжелый камень и направился к Глайс испытать ее глубину, но бездыханного отбросила его Глайс, и камень навалился на спину Уалу. Повелела Медб вытащить его тело, вырыть могилу и водрузить на нее камень. С той поры и зовется это место Лиа Уаланд{207}, что в Куальнге.

Весь тот день оставался Кухулин вблизи ирландцев, призывая их помериться силами, и убил сто воинов, средь которых были Роен и Рои, два летописца Похищения.

Меж тем приказала Медб своим воинам сойтись в поединке и схватке с Кухулином, но ни один не согласился.

– Не должен наш род выставлять одного из своих, а коли б и так, все же не я пойду в бой с Кухулином, ибо не легкое это дело справиться с ним, – говорили все.

Не сумев переправиться через Глайс, двинулись воины вдоль берега реки и подошли к тому месту, где она взбирается в гору. Между рекой и горой могли бы пройти воины, если бы пожелали, но воспротивилась этому Медб, повелев рыть и копать ей дорогу сквозь гору на позор и унижение уладам. С той поры и зовется то место Бернас Тана Бо Куальнге{208}, ибо потом здесь прогоняли скотину.

В ту ночь войска четырех великих королевств Ирландии остановились лагерем у Белат Айлеайн{209}. Так издавна называлось то место, что получило потом имя Глен Тайл{210}, ибо великое множество молока надоили тогда ирландцы от своей скотины. Иначе зовется то место Лиаса Лиак{211}, из-за хлевов и загонов, построенных там ирландскими воинами.

Снова тронулись в путь войска четырех великих королевств Ирландии и подошли к Сехайр. Прежде называлась эта река Сехайр, ныне же имя ее Глас Гатлайг{212}, ведь именно там провели ирландцы скот, связанный веревками и путами, которые потом пустили они по течению, перейдя на другой берег. Оттого и зовется река Глас Гатлайг.

Двинулись дальше войска четырех великих королевств Ирландии и вечером остановились лагерем у Друим Эн в краю Конайлле Муиртемне. Неподалеку, у Ферта и Лерга, расположился Кухулин и всю ночь размахивал своим оружием, вздымал его в воздух и тряс, так что погибли от смертного ужаса, страха, боязни сто воинов в ирландском лагере. Тогда повелела Медб одному из уладов по имени Фиаху, сыну Фир Аба отправиться к Кухулину и передать условия ирландцев.

– Что же мне предложить ему? – спросил Фиаху, сын Фир Аба.

– Не трудно ответить, – молвила Медб, – воздано будет за убыль, постигшую Улад, и сам он получит награду, какую по нраву присудят ирландцы. Но всякое время найдет он усладу в Круаху, меду довольно и вволю вина. Будет он принят на службу ко мне и Айлилю, что не сравнится со службой такому князьку, как его господин.

Никому не сыскать за все время похода более лживых и непотребных речей, чем эти, когда лучший ирландский король Конхобар был обозван князьком.

Между тем пошел Фиаху, сын Фир Аба поговорить с Кухулином, который первым приветствовал его.

– Верю твоим я словам, – сказал Фиаху.

– Воистину можешь им верить, – промолвил Кухулин.

– Послан я был королевой с тобой повидаться, – сказал Фиаху.

– С чем же пришел ты? – спросил Кухулин.

– Сказать, что воздано будет за убыль, постигшую Улад, а сам ты получишь награду, какую по праву присудят ирландцы. Во всякое время найдешь ты усладу в Круаху, меду довольно и вволю вина. Будешь ты принят на службу к Айлилю и Медб, что не сравнится со службой такому князьку, как твой господин.

– Вот уж нет, – отвечал на это Кухулин, – не променяю я брата моей матери на другого короля!

– Тогда приходи ранним утром назавтра к Глен Фохайне на встречу с Медб и Фергусом, – сказал Фиаху.

На другой день рано утром направился Кухулин к Глен Фохайне повидаться с Медб и Фергусом. Оглядела Медб Кухулина и про себя посмеялась над ним, ибо решила, что видит лишь мальчика.

– Это и есть знаменитый Кухулин? – спросила она и, обращаясь к Фергусу, пропела:

– Если мне и впрямь лицезреть довелось

Того, кто зовется доблестный Пес,

Не найдется среди ирландских мужей

Бойца, который был бы сильней.

– Тот, кто по Маг Муиртемне летит

На колеснице, молод на вид,

Но никто из рожденных по земле ходить

Не в силах в бою его победить.

– Передай условия наши бойцу:

(Отвергнуть их – лишь безумцу к лицу

Получит половину и жен, и коров,

Коль в битве не будет слишком суров.

– Пес Кузнеца искусен и смел.

Пораженье – отнюдь не его удел.

Никому никогда не уступит он,

Как бы ни был соперник хитер и силен!

– Поговори сам с Кухулином, о Фергус! – молвила Медб.

– Нет, – отвечал Фергус, – лучше уж ты говори с ним, ибо близко стоишь от него в этой узкой долине.

Тогда обратилась Медб к Кухулину и пропела:

– О, Кухулин прославленный! Пощади!

Свою пращу от нас отведи!

Совсем затопил нас битвы поток,

Губителен, зол, кровав и жесток.

– О, Медб из Мур мак Магах! Пойми:

Не хочу я трусом прослыть меж людьми.

Ни за что не дозволю тебе, пока

Я жив, увести из Куальнге быка.

– Прими же участие в нашей судьбе!

О, прославленный пес из Куальнге, тебе

Половину коров и женщин дадим,

Ибо ты устрашил нас мечом своим.

– Доблестны были, кто мной убит!

Уладам по праву я крепкий щит!

Будет меж нами мир навсегда,

Коль всех жен отдадите и все стада!

– Грозные воины сражены тобой,

Но зря ты тешишься похвальбой:

Устрашимся ль, богатства боясь потерять,

Одного, когда под началом рать?!

– О, дочь Эохайда! В споре таком

Тот победит, кто силен языком.

Я воин и лучше сказать не мог.

От этой беседы какой тебе прок?

– О сын Дейхтре! Не услышишь от нас

Упрека за то, что сказал сейчас.

Но наши условия, о, Пес Кузнеца,

И для славнейшего почетны бойца!

Вот что случилось после той песни: что ни сулили ему, от всего отказался Кухулин. Так и расстались они в той долине, разгневанные друг на друга.

Три дня и три ночи стояли лагерем войска четырех великих королевств Ирландии у Друим Эн в Конайлле Муиртемне. Но на сей раз не расставляли ирландцы шатров и палаток, не готовили яства и кушанья, и не звучала у них музыка или иные напевы. И каждую ночь до рассветного часа убивал Кухулин по сто ирландских воинов.

– Не надолго хватит нашего войска, – молвила Медб, – коли и дальше каждую ночь будет Кухулин губить сто ирландцев. Отчего бы не предложить ему условия и не договориться с ним?

– Какие же это условия? – спросил Айлиль.

– Пусть заберет он нашу молочную скотину, да пленников, что рождены в неволе и, укротив свою пращу, даст ирландцам хотя бы поспать.

– Кто ж передаст ему эти условия? – спросил Айлиль.

– Кто же, как не гонец Мак Рот, – сказала Медб.

Но отказался Мак Рот, ибо не ведал пути и не знал, где разыскать Кухулина.

– Спроси у Фергуса, – сказала Медб Мак Роту, – похоже, что он знает.

– Воистину и я ничего не знаю, – промолвил Фергус, – но думается мне, что он где-то между Фохайн и морем, наедине с ветром и солнцем после бессонной ночи, когда в одиночку разил и крушил он врагов.

Правдой были слова Фергуса.

Много снега выпало той ночью, и оттого казались все королевства Ирландии бескрайним белым простором. Скинул с себя Кухулин двадцать семь рубах, навощенных и твердых, что ремнями и веревками привязывал он к телу, дабы не помутиться в уме от приступов ярости. Велик был воинский пыл Кухулина и такой жар шел от его тела, что растаял снег на тридцать шагов вокруг, и невмоготу стало вознице сидеть близ него, ибо велики были ярость и пыл воина, и страшный жар испускало его тело.

– Идет к нам одинокий воин, о, малыш Ку! – молвил Лаэг.

– Каков он собой? – спросил Кухулин.

– Темноволос, широколиц и прекрасен, – отвечал Лаэг, – одет он в чудесный коричневый плащ, скрепленный бронзовой заколкой. Крепкая плетеная рубаха на его теле. Обутые ноги ступают по земле. В одной руке у него жезл из светлого орешника, а в другой заточенный с одной стороны меч с костяной рукоятью.

– Вот что, юноша, – сказал Кухулин, – это знаки гонца. Видно, один из ирландцев идет ко мне с вестью.

Между тем приблизился Мак Рот к Лаэгу и молвил:

– Кому ты служишь, о, юноша?

– Мой господин вон тот воин, – ответил возница.

Тогда подошел Мак Рот к Кухулину и спросил кто его господин.

– Мой господин Конхобар, сын Фахтна Фатаха, – ответил Кухулин.

– Ответь-ка яснее, – сказал Мак Рот.

– Пока довольно и этого, – молвил Кухулин.

– Укажи мне тогда, – попросил Мак Рот, – где разыскать достославного Кухулина, за которым охотятся ныне ирландцы.

– Что бы сказал ты ему, что не можешь сказать мне? – спросил Кухулин.

– От Айлиля и Медб явился я встретиться с ним и возвестить условия мира, – ответил Мак Рот.

– С чем же идешь ты к нему? – спросил Кухулин.

– Предложить всю молочную скотину, да пленников, что рождены в неволе, лишь бы усмирил он свою пращу, ибо не сладок громоподобный удар, что обрушивает он по ночам на ирландцев.

– Случись тот, кого ты ищешь, поблизости, – молвил Кухулин, – не принял бы он этих условий, ведь чтобы не осрамиться, забьют улады молочных коров для пирушек, гостей и поэтов, коль не сыщется яловых, и возложат с собой несвободных женщин, отчего народится уладам дурное потомство.

С тем и вернулся Мак Рот обратно.

– Что ж, разыскал ты его? – спросила Медб.

– Встретил я между Фохайн и морем юношу грозного, гневного, жестокого, угрюмого. Уж и не знаю, был ли это Кухулин.

– Принял он наши условия? – спросила Медб.

– Нет, – отвечал Мак Рот и поведал, что было тому причиной.

– Воистину, с ним самим разговаривал ты, – молвил тогда Фергус.

– Пусть объявят ему новые условия, – сказала Медб.

– Каковы же они? – спросил Айлиль.

– Пусть берет он всю яловую скотину и пленников знатных, да усмирит свою пращу, ибо не сладок громоподобный удар, что каждый вечер обрушивает он на ирландцев.

– Кто же передаст ему эти условия? – спросил Айлиль.

– И вправду, кому же идти, как не мне, – молвил Мак Рот, – ибо теперь уж я знаю, где отыскать его.

Снова отправился он к Кухулину н сказал ему:

– Пришел я поговорить с тобой, ибо узнал, что ты и есть достославный Кухулин.

– Что же ты скажешь на сей раз? – промолвил Кухулин.

– Забирай всю яловую скотину и пленников знатных, коли усмиришь ты свою пращу и позволишь ирландцам хотя бы поспать, ибо не сладок громоподобный удар, что обрушиваешь ты на них каждую ночь.

– Не соглашусь я на это, – ответил Кухулин, – ведь, чтобы не осрамиться, забьют щедрые улады яловых коров и останутся вовсе без скотины. К грязной и рабской работе у мельниц и квашен женщин свободных приставят улады. Не по душе мне, коли переживет меня хула на то, что знатных девушек и королевских дочерей превратил я в рабынь и прислужниц.

– Есть ли условия мира, с которыми бы ты согласился? – спросил Мак Рот.

– Воистину, да! – ответил Кухулин.

– Поведай о них мне, – попросил Мак Рот.

– Клянусь, не услышишь ты их от меня! – воскликнул Кухулин.

– Отчего же?

– Если сыщется в вашем лагере человек, который их знает, – ответил Кухулин, – его расспросите. Если же нет, пусть впредь не приходит никто с предложениями мира, ибо поплатится жизнью за это.

Воротился Мак Рот в лагерь и предстал перед Медб.

– Ну как, разыскал ты его? – спросила королева.

– Да, – отвечал ей гонец.

– Что же, согласился Кухулин?

– Воистину, нет, – молвил Мак Рот.

Тут пожелала узнать королева, есть ли такие условия, которые примет Кухулин, и рассказал ей Мак Рот о желанье героя.

– Если найдется средь нас человек, что их знает, он и расскажет об этом. Если же нет, пусть никто не идет к нему впредь. Одно уж я знаю наверное – сам не отправлюсь к нему, даже если ты дашь мне в награду власть над Ирландией.

Взглянула тут Медб на Фергуса и молвила:

– Каких же условий он требует?

– Нет тебе прока от них, – отвечал ей Фергус, но королева стояла на своем.

– Хочет он, чтоб каждый день выходил с ним схватиться один из ирландцев, – промолвил Фергус. Пока не расправится с ним он, пусть движется войско вперед. Потом высылают пусть к броду ирландцы другого иль в лагере будут всю ночь до рассветного часа. Должны вы одевать и кормить Кухулина, пока не закончится Похищение.

– Клянусь разумом, не легкие это условия! – молвил Айлиль, но Медб возразила ему:

– Просьба его справедлива и наше согласье получит Кухулин, ибо уж лучше терять одного воина каждый день, чем сотню каждую ночь.

– Кто же пойдет к Кухулину сказать об этом? – спросил Айлиль.

– Конечно же сам Фергус, – ответила Медб.

– Не бывать тому! – воскликнул Фергус.

– Отчего яге? – спросил Айлиль.

– Пусть залогом и обеспечением перед Кухулином будут подкреплены эти условия и их исполнение!

– Я согласна на это, – сказала Медб и поручилась перед Фергусом.

Тогда взнуздали лошадей Фергуса и запрягли в колесницу. Двух других лошадей приготовили для Этаркумула, сына Фид и Летринн, юноши из свиты Айлиля и Медб.

– Куда направляешься? – спросил его Фергус.

– С тобой, поглядеть на Кухулина и разузнать, каков он обличьем и видом.

– Не ехал бы ты, коли пожелаешь сделать по-моему, – сказал Фергус.

– Отчего же? – спросил Этаркумул.

– Заносчив и дерзок ты, – ответил Фергус, – и сдается мне, что прежде, чем расстанетесь, не миновать вам распри, ибо дик, необуздан и храбр юноша, к которому ты собрался.

– Но разве не сможешь ты вступиться? – сказал Этаркумул.

– Смогу, если и сам ты не будешь искать ссоры, – молвил Фергус.

– Клянусь, что вовеки не пожелаю раздора, – сказал на это Этаркумул.

Отправились они на поиски Кухулина, который тем часом играл в буанбах со своим возницей между Фохайн и морем. Никто не сумел бы приблизиться к ним неприметно для Лаэга и все ж через раз удавалось ему обыграть Кухулина.

– Едет к нам одинокий воин, о малыш Ку! – молвил Лаэг.

– Каков он собой? – спросил Кухулин.

– Мнится мне, что подобна огромной горе на просторной долине его колесница. Кажется мне, будто листва высоченного дерева, что стоит на лугу перед крепостью славной, покрывают его главу пышные, струящиеся, золотистые волосы. Пурпурный плащ с бахромой на его плечах, скрепленный золотой заколкой. Могучее серое копье сверкает в его руке. С ним шишковатый изукрашенный щит с шишкой из красного золота. Крепкий подвешенный меч, что длиной не уступит рулю корабля, покоится на бедре великого, гордого воина, едущего в колеснице.

– Узнаю я его, – сказал Кухулин, – то господин мой Фергус.

– Вижу другого воина на колеснице, – молвил Лаэг, – дивна, прекрасна, сноровиста поступь его коней.

– То едет один из ирландских юношей, друг Лаэг, – сказал на это Кухулин, – разузнать, каков я обличьем и видом, ибо разнеслась обо мне молва в их лагере.

Когда же приблизился к ним Фергус и соскочил с колесницы, приветствовал его Кухулин.

– Верю тебе,- отвечал ему Фергус.

– Можешь довериться мне, – молвил Кухулин, – ведь если случится над полем лететь стае птиц, будет твоим дикий гусь и половина другого впридачу. Рыбе ли в устье случится зайти, будет всегда тебе лосось, да еще половина другого. Будет тебе и пригоршня водяного салата, да пригоршня морской травы, да пригоршня водяной травы. Вместе мы встанем у брода, случись тебе выйти на бой-поединок, сон и покой буду твой охранять и беречь.

– Слышал я о твоих обычаях гостеприимства в этом походе, – ответил Фергус. – Что ж до условий, которые ты предлагаешь ирландцам, то знай, что не будет тебе отказа. Пришел я, чтоб ты поручился исполнить их все.

– Воистину согласен я поручиться за это, о господин мой Фергус, – сказал ему Кухулин.

– На том и поспешили они закончить разговор, дабы не могли сказать ирландцы, что предает их Фергус во имя своего приемного сына{213}. Взнуздали коней Фергуса, запрягли в колесницу, и пустился он в обратный путь.

Между тем не тронулся с места Этаркумул и долго не спускал глаз с Кухулина.

– Что ты разглядываешь, о, юноша, – спросил тот.

– Тебя, – молвил Этаркумул.

– Не в дальнюю даль ты глядишь, о, юноша, – сказал Кухулин, – глаза твои уж покраснели. Знай же, что хоть невелик, но разгневан, тот кто стоит пред тобою. Каким же кажусь я тебе?

– Воистину, нравишься мне ты, – ответил Этаркумул. И вправду, ты юноша дивный, прекрасный, пригожий, славный и многоискусный в боевых приемах. Все же числить тебя среди лучших героев, воинов знатных, всесокрушающих молотов, в битве первейших, я не могу и о том не помыслю.

– Знаешь, что вышел из лагеря ты под защитой Фергуса, – ответил Кухулин. Если б не это, клянусь богами, которых я чту, лишь твои раздробленные кости и перебитые суставы там очутились бы снова.

– Довольно грозить мне, – вскричал Этаркумул, – и по условию, что требовал ты от ирландцев, схватке один на один, сам я сражусь с тобой завтра.

– Тогда отправляйся и знай, – сказал Кухулин, – что готов я сражаться, и как бы рано ты ни пришел, всегда найдешь меня здесь.

Пустился Этаркумул в обратный путь и заговорил со своим возницей.

– Не избежать мне завтра сражения с Кухулином, о, юноша, – сказал он.

– И вправду так, коли дал ты слово, – отвечал тот, – не знаю уж, сдержишь его ли.

И спросил у него Этаркумул, что лучше, сразиться с Кухулином завтра, иль нынче же вечером.

– Сдается мне, – молвил возница, – что не одержать тебе завтра победы. Что ж проку приблизить сражение и биться сегодня!

– Повороти колесницу, о, юноша, – воскликнул Этаркумул, – ибо, клянусь богами, которых я почитаю, что не вернусь назад без головы этого олененка Кухулина.

Снова направился возница к броду и повернул колесницу к нему левым боком. Заметил это Лаэг и сказал Кухулину:

– Вижу я воина на колеснице, что лишь недавно уехал от нас, о, Ку!

– Так что же? – спросил Кухулин.

– Левым боком повернул он к нам колесницу, двигаясь к броду, – ответил возница.

– Это Этаркумул, что желает сразиться со мною, – сказал Кухулин. – Не стану встречать его не потому, что хочу защитить, а потому, что вышел он из лагеря под защитой моего приемного отца. Принеси мне оружие к броду, возница. Не подобает, чтоб встал он там прежде меня.

Затем приблизился к броду Кухулин, обнажил меч, взмахнув им через плечо, и приготовился встретить Этаркумула.

– Чего ты желаешь, о, юноша? – молвил Кухулин, когда подъехал к броду Этаркумул.

– Желаю сразиться с тобою, – ответил тот.

– Послушался бы ты моего совета и не приходил вовсе, – сказал Кухулин. – Не из желания защитить тебя говорю я это, а оттого, что вышел ты из лагеря под покровительством Фергуса, моего приемного отца.

С этими словами нанес ему Кухулин удар фоталбейм{214} и вырубил дерн из-под ног соперника, так что распростерся Этаркумул на земле, и дерн засыпал его живот. Надвое рассек бы Этаркумула Кухулин, будь на то его воля.

– Вот тебе урок, а теперь убирайся, – воскликнул Кухулин.

– Не тронусь я с места, пока не сойдемся мы снова, – ответил Этаркумул.

Тогда обрушил на него Кухулин удар фэбарбейм{215} и словно острой наточенной бритвой срезал Этаркумулу волосы от уха до уха и от лба до затылка, не пролив при этом ни капли крови.

– Убирайся прочь, – снова сказал Кухулин, – ибо покрыт ты позором!

– Не тронусь я с места, – ответил Этаркумул, – прежде чем в новом сраженьи один из нас не добудет победу и не унесет с собой голову другого вместе с иною добычей.

– Быть по-твоему, – молвил Кухулин, – добуду в бою я победу, вместе с твоей головой и иною добычей.

С этими словами нанес Кухулин Этаркумулу удар муадалбейм{216} в самое темя и до пупка разрубил его тело. Поперек пришелся второй удар Кухулина, и три обрубка разом рухнули на землю. Так погиб Этаркумул, сын Фид и Летринн.

Фергус, между тем, ничего не ведал о том поединке, да и немудрено, ибо на ногах иль присевши, в пути иль походе, в битве, сраженьи иль схватке не случалось ему оборачиваться назад, дабы никто не сказал, что сделал он это из страха. Оттого и смотрел он лишь прямо да вровень с собой. Тем временем приблизился к нему возница Этаркумула.

– Где же твой господин? – спросил Фергус.

– Только что пал он у брода от руки Кухулина, – ответил юноша.

– Не пристало этому лживому оборотню, – вскричал Фергус, – бесчестить меня, обходясь так с пришедшим под моей защитой. Поворачивай колесницу, юноша, и поедем поговорить с Кухулином.

Повернули они назад и вскоре подъехали к броду.

– Зачем оскорбил ты меня, – сказал Фергус Кухулину, – обойдясь так с тем, кто пришел под моей защитой и покровительством?

– Взрастил ты меня и берег, – отвечал на это Кухулин, – что же сейчас тебе больше по праву, мое иль его торжество и победа? Да разузнай у возницы, кто из нас в ссоре повинен.

– Воистину, лучше уж так, как случилось, – молвил тогда Фергус. – Благословение руке, сразившей Этаркумула.

Потом привязали они тело Этаркумула за лодыжки ивовыми прутьями и поволокли за его лошадьми и колесницей. Шел ли их путь через острые камни, оставались на тех камнях и осколках куски легких и печени Этаркумула. Стоило выехать на ровное место, как его раздробленные суставы опутывали ноги лошадей. Так и протащили тело через весь лагерь до самого входа в шатер Айлиля и Медб.

– Вот он, ваш юноша, – молвил Фергус, – ибо всякому деянию свое воздаяние.

Громко вскрикнула Медб, показавшись у входа.

– Полным великой отваги и дерзости был юный пес, покидавший сегодня наш лагерь, – сказала она. Думали мы, что порука Фергуса, что охраняла его в том походе, не станется лживой!

– Что помутило ей разум? – воскликнул Фергус. Мыслимо ли простаку нападать на кровавого пса, с которым не могут сразиться и в схватке осилить лучшие воины четырех великих королевств Ирландии? Я и сам был бы рад ускользнуть от него невредимым.

Так погиб Этаркумул.

Здесь кончается рассказ о Схватке Этаркумула с Кухулином.

Тогда поднялся великий и доблестный воин из людей Медб по имени Нат Крантайл и отправился сразиться с Кухулином. Недостойным почитал он брать иное оружие, кроме трижды девяти жердей из падуба, заточенных, заостренных и обожженных на огне. Прежде него успел Кухулин подойти к потоку, над неверными водами которого возвышались лишь девять жердей, с которых он все ж никогда не оступался. Метнул Нат Крантайл жердь в Кухулина, но тот наступил на ее острие. Вторую и третью жердь метнул Нат Крантайл в Кухулина, но с острия второй переступил Кухулин на острие третьей.

Меж тем показалась над равниной стая птиц. Сам словно птица устремился Кухулин за ними в погоню, дабы не упустить их и заполучить себе на ужин. Ибо все Похищение он питался рыбой, дичью и олениной. Увидев это, уверился Нат Крантайл, что в страхе бежал от него Кухулин и воротился к шатру Айлиля и Медб.

– Сам достославный Кухулин, о котором вы говорили, – молвил он, возвысив голос, – сейчас отступил предо мной и обратился в бегство.

– Знали мы, что так и случится, – сказала на это Медб, – куда уж безбородому юноше устоять против храбрых героев и воинов. Выпало ему сразиться с достойным мужем и немедля пустился он в бегство.

Воистину тяжело было слышать Фергусу, как насмехаются над бегством Кухулина, и тогда велел он Фиаху, сыну Фир Аба, отправиться поговорить с ним.

– Да скажи, – молвил Фергус, – что подобало ему нападать на врагов, пока отличался он в подвигах славных, но уж лучше б он спрятался, чем отступил перед одним из них.

С тем и пошел Фиаху, и вскоре приветствовал его Кухулин.

– Верю твоим словам, – сказал Фиаху. – Послал меня твой приемный отец и велел передать, что подобало тебе нападать на врагов, пока отличался ты в подвигах славных, но уж лучше б ты спрятался, чем отступил перед одним из них.

– Кто же из вас похваляется этой победой? – спросил Кухулин.

– Кто ж, как не Нат Крантайл, – ответил Фиаху.

– Как, – воскликнул Кухулин, – неужто не знаешь ни ты, ни Фергус, ни иные улады, что никогда не проливал я крови гонцов, возниц и безоружных. Не могу я напасть на Нат Крантайла, пока не возьмет он оружие, а не деревянную жердь. Скажи ему, пусть приходит завтра на рассвете, и уж тогда я не отступлю.

Долгим казалось Нат Крантайлу ожидание рассветной поры и наконец отправился он сразиться с Кухулином. Рано поднялся в тот день и Кухулин, и яростный дух овладел им. В бешенстве отбросил он складку своего плаща, что обвилась вокруг длинного камня. Вырвал тот камень Кухулин и остался он под плащом на теле. Весь исказился Кухулин и в страшном гневе не ведал, что делает.

Между тем приблизился Нат Крантайл и молвил:

– Где ж тут Кухулин?

– Да вот он, – сказал Кормак Конд Лонгас, сын Конхобара.

– Не таков был вчера его облик, – сказал Нат Крантайл.

– Сразись с этим воином, – молвил Кормак, – ибо это все равно, что сразиться с Кухулином.

Вышел вперед Нат Крантайл и обрушил удар меча на Кухулина, но попал меч на камень, что был под плащом и разлетелся на куски. На самую шишку щита Нат Крантайла вспрыгнул тогда с земли Кухулин и ответным ударом поверх щита снес ему голову с плеч. Не медля, снова занес меч Кухулин и вторым ударом надвое рассек тело Нат Крантайла. Так пал от руки Кухулина Нат Крантайл. И сказал Кухулин:

О, горе! Возрастает битвы накал!

Нат Крантайл от руки моей пал!

А нам в открытом бою и треть

Вражеской рати не одолеть!

Недолго спустя вышла Медб с третью ирландского войска на север и подошла к Дун Собайрхе{217}. В тот день не отставал от нее Кухулин, пока первой не подошла Медб к Куйб. По пути на север убил Кухулин Фер Тайдле, отчего и название Тайдле, да сыновей Буахалла, отчего название Карн Мак Буахалл, да погубил Луаске в Лейтре, отчего название Лейтре Луаске. В болоте сразил он Бо Булге, отчего и название Греллах Бо Булге. На холме сразил он Муиртемне, отчего и название Делга Муиртемне.

Затем отправился Кухулин на юг охранять свои края и земли, ибо не было у него краев и земель дороже чем эти.

Вскоре повстречались ему Фир Крандке, двое Артинне, два сына Лекка, два сына Дуркриде, два сына Габала да Друхт, Делт, Датен, Те, Туаланг, Турскур, Торк Глайссе, Глас и Глайсне, что звались двадцатью Фир Фохард. Напал на них Кухулин, когда они ставили лагерь впереди войска, и поразил всех до единого.

Потом повстречался Кухулину Буйде, сын Байн Блаи, что был родом из страны Айлиля и Медб и служил у королевы. Двадцать четыре воина в плащах было с ним. Перед собою поспешно гнали они Донна Куальнге, которого вместе с пятьюдесятью телками похитили из Глен на Самайске, что в Слиаб Кулинд.

– Откуда ты гонишь скотину? – спросил Кухулин.

– Из-за той горы, – отвечал Буйде.

– Как тебя зовут?

– Я тот, кто не любит и не страшится тебя, Буйде, сын Байн Блаи из страны Айлиля и Медб.

– Вот же тебе копьецо, – воскликнул Кухулин и метнул в него копье, что попало в щит Буйде и, пронзив сердце, выбило сзади три ребра. Так погиб Буйде, сын Байн Блаи. С той поры и осталось название Ат Буйде{218} в краю Росс.

Пока они так обменивались ударами коротких копий, ибо не сразу закончилась схватка, поспешно угнали от них Донна Куальнге в лагерь, словно простую скотину. За все время похода не было Кухулину большего горя, безумия, бесчестия, чем это.

Каждый брод, у которого останавливалась тогда Медб, зовется Ат Медбе. Каждое место, где стоял ее шатер, зовется Пупал Медба, а то, где случалось ей воткнуть в землю свой хлыст – Биле Медба{219}.

В ту же пору сразилась Медб против Дун Собайрхе с Финдмор, женой Келтхайра, убила ее и разорила Дун Собайрхе.

Через две недели войска четырех великих королевств Ирландии во главе с Айлилем и Медб подошли к лагерю, а с ними вместе и люди, гнавшие быка. Не позволил ирландцам погонщик увести Донна Куальнге, но ослушавшись, погнали они быка и телок в узкое ущелье, ударяя палками по щитам, где разорвала скотина тело погонщика на мелкие кусочки и на тридцать шагов вогнала их в землю. Форгемен было его имя. Смерть Форгемена зовется этот рассказ.

Лишь только собрались вместе ирландские воины, Айлиль, Медб и люди, что гнали быка, как принялись говорить, что не бывать бы Кухулину храбрее любого из них, если б не диво, которым владел он – дротик Кухулина. И послали ирландцы к Кухулину барда Медб по имени Редг попросить этот дротик. Сказал об этом Редг Кухулину, но тот не пожелал расстаться с дротиком и не отдал его. Пригрозил тогда бард лишить Кухулина чести{220}, но вослед ему пустил юноша дротик, что вонзился в углубление на его затылке и вывалился изо рта на землю. Лишь успел Редг промолвить «Быстро же мы заполучили это сокровище», как у брода простилось с душой его тело. С той поры и зовется этот брод Ат Соломсет{221}. Бронзовый же наконечник упал в поток и оттого зовется он теперь Умансрут{222}.

Тем временем спорили ирландцы, кому из них подобает выйти на бой с Кухулином и порешили послать Кура, сына Да Лот, ибо не ладили с ним ни на ложе, ни в дружбе. Говорили они, что если падет Кур в сражении, то избавятся они от этого бремени, а коли случится погибнуть Кухулину, то будет и того лучше. Призвали Кура к шатру королевы.

– Чего они хотят от меня? – спросил Кур.

– Желаем, чтоб вышел ты против Кухулина, – молвила Медб.

– Высоко же вы ставите мою доблесть, равняя с этим юнцом, – ответил Кур. Вот уж вовек не явился бы я, если б знал, для чего меня звали. Довольно и того, чтоб сразился с ним у брода такой же юноша из моих людей.

– Странные речи ведешь ты, – сказал тут Кормак Конд Лонгас, сын Конхобара, – не худо бы и с твоею силой одолеть Кухулина.

– К раннему часу назавтра готовьте мне все для похода, – молвил Кур, – ибо не прочь я пойти и недолго заставлю вас ждать гибели этого оленя, Кухулина.

Рано утром поднялся на другой день Кур, сын Да Лот. Повозку оружия взял он с собой для поединка с Кухулином и немедля принялся наносить ему удары. Утром того же дня исполнил Кухулин свои боевые приемы. Вот они все{223}: […]

Так повелось, что каждое утро, быстро, словно кошка, бегущая к сметане, проделывал Кухулин одной рукой боевой прием, дабы не забыть и не растерять их.

Треть того дня, укрываясь за шишкой своего щита, пытался Кур, сын Да Лот поразить Кухулина. И сказал тогда Лаэг своему господину:

– О, Ку! Ответь же воину, что силится поразить тебя!

Тогда взглянул на врага Кухулин, взмахнул восемью шарами и высоко подбросил их, а в Кура, сына Да Лот, метнул девятый, что попал в его щит, да в его лоб и вышиб столько мозгов, сколько весил он сам. Так погиб Кур, сын Да Лот, от руки Кухулина.

– Коли теперь признаете вы наш договор и поруку, – сказал тогда Фергус, – посылайте к броду другого воина иль до утра оставайтесь в лагере, ибо сражен Кур, сын Да Лот.

– Помня, зачем мы пришли, – ответила Медб, – можем остаться и в этих шатрах.

Так и стояли ирландцы, пока не погибли Кур, сын Да Лот, Лат, сын Да Бро, Сруб Дайре, сын Федайга, и сыновья трех Аигнех. Все они пали в единоборстве с Кухулином, но здесь не место повествовать о подвигах каждого.

Однажды сказал Кухулин своему вознице Лаэгу:

– Отправляйся к ирландцам, о, Лаэг, и поклонись от меня моим молочным братьям, друзьям и сверстникам. Приветствуй Фер Диада, сына Дамана, Фер Дета, сына Дамана, Бреса, сына Фирба, Лугайда, сына Нойса, Лугайда, сына Соламага, Фер Баета, сына Баетанна, Фер Баета, сына Фир Бенда, а особо Лугайда, сына Нойса, ибо один он хранит со мной дружбу и верность в этом походе. Приветствуй его и пусть он скажет, кто будет завтра сражаться со мною.

Пошел Лаэг в лагерь ирландцев и передал привет друзьям и молочным братьям Кухулина, а затем направился к шатру Лугайда, сына Нойса.

– Верю тебе, – ответил возница на приветствие Лугайда.

– Можешь мне верить, – молвил тот.

– Пришел я от Кухулина, что шлет тебе дружеский привет, поговорить с тобой и узнать, с кем встретится нынче в бою он.

– Будь проклята дружба, приятельство, братство того, кто пойдет с ним сражаться, его собственного молочного брата, Фер Баета, сына Фир Бенда, – ответил Лугайд. Сейчас отвели его в королевский шатер и усадили с ним рядом девушку по имени Финдабайр. Она наполняет ему кубки и всякий раз целует его, она подает ему кушанья. Не каждому уготовила Медб напитки, которыми потчуют Фер Баета, ибо всего пятьдесят повозок нагружены ими.

Не дожидаясь рассвета, отправился Фер Бает к Кухулину отречься от своей дружбы. Их близостью, братством и дружбой заклинал его Кухулин, но не согласился Фер Бает отступиться от боя. В гневе покинул его Кухулин и проткнул себе кожу, мясо и кость на пятке острым ростком падуба. Тогда выдернул Кухулин росток за корень и не глядя бросил через плечо вдогонку Фер Баету. И случилось так, что попал тот росток ему в затылок и, вывалившись изо рта, упал наземь. Так погиб Фер Бает.

– Вот уж, воистину, славный бросок, малыш Ку! – воскликнул Фиаху, сын Фир Аба, ибо считал, что лишь славным броском можно сразить воина ростком падуба.

С той норы и зовется то место, где это случилось, Фохерд Муиртемне{224}.

– Ступай, друг Лаэг, – сказал между тем Кухулин, – поговорить с Лугайдом в лагерь ирландцев, да разузнай, не случилось ли чего с Фер Баетом и кто выйдет биться со мною назавтра.

Направился Лаэг прямо к шатру Лугайда и в ответ на приветствие молвил:

– Верю тебе!

– Воистину можешь мне верить, – ответил Лугайд.

– Пришел я от твоего молочного брата узнать, воротился ли в лагерь Фер Бает.

– Воистину, да, – сказал тут Лугайд, – и да благословенна будет рука, что сразила его, ибо мертвым упал он недавно в долине.

– Скажи мне, кто выйдет назавтра померяться силой с Кухулином, – спросил Лаэг.

– Просят о том моего брата, надменного юношу, буйного, гордого, но верноразящего, в битвах искусного. Оттого они это задумали, что если сразит его рука Кухулина, отправился б я отомстить за брата. Во веки веков тому не бывать. Ларине, сын И Блайтмик зовут моего брата. Хочу я пойти повидаться с Кухулином.

Тогда взнуздали двух лошадей Лугайда и запрягли в колесницу. Приехал Лугайд к Кухулину и заговорил с ним.

– Желают ирландцы, чтоб вышел с тобою сразиться мой брат, юноша буйный, надменный и гордый, но сильный и стойкий в сраженьи. Оттого они так порешили, что думают, будто потом выйду я мстить за смерть брата. Во веки веков не бывать тому. Все ж, заклинаю тебя нашей дружбой не убивать его, а в остальном поступай как желаешь, ибо против моей воли идет он сражаться.

С тем и вернулся Лугайд в лагерь, а Кухулин обратно к себе.

В шатер Айлиля и Медб отвели между тем Ларине, сына Нойса, и усадили подле него девушку по имени Финдабайр, что наполняла ему кубки и всякий раз целовала его, она подносила ему кушания.

– Не каждому уготовила Медб напитки, которыми потчуют Ларине, – сказала Финдабайр, ибо всего пятьдесят повозок нагружены ими.

– О ком это ты говоришь? – спросил тут Айлиль.

– Да вот о нем, – ответила Финдабайр.

– Кто же он?

– Бесславное взор твой не раз привлекало, – ответила Финдабайр, – взгляни же теперь на тех, кто богатством, достоинством, честью превыше всех в Ирландии, – Финдабайр и Ларине, сына Нойса.

– Воистину, так и есть, – молвил Айлиль.

Услышав такие слова, подпрыгнул от радости Ларине, так что разошлись под ним швы перин, и луг перед лагерем был весь усеян перьями. Стал он затем дожидаться рассвета, чтобы напасть на Кухулина. Когда же настало утро, направился Ларине к броду, прихватив с собой целую повозку оружия. Ни один из ирландских воинов, что были в то время в лагере, не пожелал пойти поглядеть на сражение Ларине, и лишь женщины, юноши да девушки насмехались и потешались над ним.

Меж тем появился у брода Кухулин, но не пожелал он взять с собою никакого оружия и явился безоружным. Выбил он оружие из руки Ларине, словно отнял игрушку у маленького ребенка. Потом, обхватив Ларине, повалил его Кухулин на землю и принялся награждать его ударами, бить, давить и трясти, пока не вывалились из него испражнения и словно туман скрыл борцов. С той поры уж не мог Ларине встать без стенаний, да есть без боли, и не оставляла его тяжесть в груди, боль в животе, понос и судороги. Лишь один Ларине пережил схватку с Кухулином за все Похищение, но и он скончался позднее от этих увечий.

Вот повесть о битве Ларине при Похищении.

Вскоре позвали в шатер Айлиля и Медб Лоха Мор{225}, сына Мо Фебиса.

– Чего вы хотите? – спросил Лох.

– Хотим, чтоб пошел ты сразиться с Кухулином,- ответила Медб.

– Не пойду я сражаться, – ответил Лох, – ибо хоть и не желаю оскорбить Кухулина, все ж что за честь мне схватиться с юнцом безбородым. Знаю я мужа, что выйдет на бой и примет от вас воздаяние, – то Лонг, сын Эмониса.

Привели Лонга в шатер, и посулила ему Медб славную награду: двенадцать пар разноцветного платья, колесницу ценой в четырежды семь кумалов, саму Финдабайр отдать ему в жены, вино и веселье в Круаху во всякое время. Отправился Лонг на поединок с Кухулином и пал от его руки.

Повелела тогда королева женщинам пойти поговорить с Кухулином да просить его сделать себе бороду из сока куманики. Отправились женщины к Кухулину и попросили его об этом.

– Ибо любой из ирландцев почтет недостойным сражаться с тобой безбородым, – сказали они.

Сделал себе Кухулин бороду из сока куманики и, поднявшись на холмик, выставил ее напоказ перед ирландскими воинами.

Увидел это Лох, сын Мо Фебиса и молвил: Никак теперь у него борода!

– И я ее вижу, – воскликнула Медб и предложила ему ту же награду за гибель Кухулина. Согласился на это Лох и вышел на битву с Кухулином.

– Пойдем к броду повыше, – сказал он Кухулину, – не станем у этого биться, – ибо считал оскверненным тот брод, где погиб его брат.

Тем часом появилась поблизости Морриган из сидов, дочь Эрнмаса, что еще при Похищении коров Регамона{226} поклялась погубить Кухулина, когда сойдется он со славным воином при Похищении Быка из Куальнге. И решила она теперь исполнить свою клятву.

Предстала им Морриган в облике белой красноухой телки{227}, что вела еще пятьдесят телок, скованных попарно цепочками из светлой бронзы. Наложили тут женщины на Кухулина запреты и гейсы, дабы не дал он уйти Морриган, не изведя и не погубив ее. С первого же броска поразил Кухулин глаз Морриган. Тогда обернулась она скользким, черным угрем, поплыла вниз по течению и обвилась вокруг ног Кухулина. Пока силился он освободиться, нанес ему Лох рану поперек груди. Явилась тогда Морриган в обличье косматой рыжей волчицы и вновь ранил Кухулина Лох, пока тот отгонял ее. Переполнился гневом Кухулин и ударом га булга{228} поразил врагу сердце в груди. Тут попросил его Лох оказать ему милость.

– Чего же ты просишь? – спросил Кухулин.

– Не замыслил я зла и не прошу о пощаде, лишь отступи от меня на шаг, – молвил Лох, – чтобы мог я упасть головой на восток, а не туда где ирландцы, на запад. Сражен я ударом га булга и да не скажет никто из них, будто спасался я бегством.

– Отойду я, – ответил Кухулин, и отступил на шаг, – ибо воистину это желание воина.

С той поры и зовется брод Ат Трайгед{229} у границы Тир Мор.

Великая грусть охватила в тот день Кухулина, ибо в одиночку сражался он при Похищении. Повелел он Лаэгу отправиться к уладам и привести их защищать свой скот. Напала на Кухулина печаль да истома и сложил он песнь:

О, Лаэг! Иди! Пусть поднимется рать!

Ты в крепкой Эмайн должен всем повторять,

Что длится бой много дней подряд,

Что раны Кухулина кровоточат!

Боль и в правом и в левом боку.

В котором точно – сказать не могу.

Повинна в том не Фингина рука:

Меня бы он вылечил наверняка.

Скажи Конхобару: его боец

Истекает кровью, измучен вконец.

Скажи, что сам на себя не похож

Предводитель дружин, что был так пригож.

Пусть узнает мой властелин,

Что стада охраняю лишь я один

И броды все я один стерегу.

На долю свою я пенять могу.

Стекает кровь с моего копья.

От ран жестоко страдаю я.

Не спешат мои други ринуться в бой.

Верен мне только возница мой.

Слаб одинокого рога звук.

Ему внимает лишь близкий друг.

А ратнику сладостен мощный зов

Многих и верных ему рогов.

Хороша пословица, хоть и стара:

Из одного полена не разжечь костра.

Когда бы их было два или три,

Они дарили бы свет до зари.

Полено, если оно одно,

Тлеть и дымиться обречено.

Одиночке победа не суждена.

Одни жернов не смелет зерна.

Одинокого воина без труда

Может предатель сгубить всегда.

Но целое войско не в силах, ей-ей,

В одиночку сгубить никакой злодей.

Взаимодоверье и дружба хранят

Даже и самый малый отряд.

Мало варева из одного котла,

Чтоб вся дружина сыта была.

Я один у брода, от войска вдали,

На самом краю Великой Земли.

Враги мои – Лох и Бадб – заодно,

Как во дни Регомны предречено.

Лох бедра мои рассек,

Впилась серо-красная волчица в бок.

Хитроумный Лох, в битве царя,

Вгрызся в печень, обратившись в угря.

Бросок волчицы я отразил:

Глаз ей малым копьем пронзил;

Изловчившись в схватке смертельной, смог

Перебить ей заднюю пару ног.

Айфе копье спустив по реке,

Лаэг дал оружие моей руке.

Метнул я копье из последних сил

И сына Эмониса насмерть сразил.

Почему Конхобар войной не идет

На Айлиля и Медб, покуда брод

Охраняя от них, я насмерть стою,

Изнемогая в неравном бою?!

Нужно уладам спешить сюда,

Покуда не похищены все их стада.

Их коров угнали Мага сыны.

Их коровы меж ними поделены.

Уладам я верен, и клятва тверда:

Отсюда я не уйду никогда.

Никто – ручаюсь честью бойца! –

В одиночку не одолеет Пса Кузнеца!

Но в стане Айлиля и Медб ни на миг

Не смолкает коршунов радостный клик,

А в Маг Муиртемне от кликов тех

Раздается плач и смолкает смех.

Знаю: Конхобар не начнет поход,

Покуда мощной рати не соберет.

Знаю, что скорбь его велика,

Но гнев превзойдет ее наверняка!

Вот повесть о битве Лоха Мор, сына Мо Фемиса с Кухулином. Вскоре послала Медб сразиться с Кухулином шестерых разом. То были Трайг, Дорн, Дерну, Кол, Аккуйс, Эрайси – друиды, трое мужчин и трое женщин. Вступил с ними в битву Кухулин и поразил всех до единого. Так преступили ирландцы уговор, и тогда взялся Кухулин за пращу и принялся осыпать войско ирландцев камнями к северу от Делга. Хоть и немало там было ирландцев, никто не сумел повернуть на юг – ни собака, ни конь, ни человек.

Между тем в обличье старухи приблизилась к Кухулину Морриган из сидов, дочь Эрнмаса и стала доить корову с тремя сосцами. И явилась она оттого, что любой, кого ранил Кухулин, вовеки не поправлялся, если сам герой не лечил его. Мучаясь жаждой, попросил у нее Кухулин молока. Протянула ему Морриган молоко из первого сосца.

– Поскорей бы мне стать невредимой, – промолвила она, и тут исцелился ее глаз.

Попросил у нее Кухулин молоко из другого сосца. Подала его Морриган и сказала: – Пусть бы скорей излечился дающий!

Снова попросил у нее Кухулин напиться, и дала ему Морриган молоко из третьего сосца.

– Да благословят тебя боги и смертные! – воскликнул Кухулин. – Чародеи были их богами, а смертными – женатые. – Излечилась тотчас королева.

Сто воинов разом послала Медб сразиться с Кухулином, но все они пали от его руки.

– Беда нам, что гибнет вот так наше войско, – промолвила Медб.

– Не впервые досаждает нам этот человек, – ответил Айлиль.

С тех пор названо место, где были они, Куиленд Кинд Дуне{230}, а брод, что вблизи, не напрасно зовется Ат Кро{231}, ибо немало крови неслось тогда вниз по течению.


Поражение у Маг Муиртемне.

Войска четырех великих королевств Ирландии расположились лагерем у Бреслех Мор{232} на Маг Муиртемне. Свою долю скота и иной добычи отправили они на юг к Клитар Бо Улад{233}. Недалеко от них, у Ферта и Лерга, остановился Кухулин, и к вечеру возница Лаэг, сын Риангабара, разжег для него огонь. Далеко впереди, через головы воинов четырех великих королевств Ирландии, увидел он в лучах уходящего в вечерние облака солнца огненный блеск золотого оружия. Гнев и ярость наполнили его при виде войска, ибо немало там было врагов и немало противников. Взял он тогда два копья, щит да меч и затряс щитом, воздел ввысь копья, замахал мечом, и боевой клич вырвался у него из горла. Ужасен был крик Кухулина, и вторили ему духи, призраки, оборотни и демоны воздуха, а сама Немайн{234}, богиня войны, наслала смятение на лагерь ирландцев. Звон оружия и наконечников копий заполнил лагерь, и сто человек замертво пали в ту ночь от безумия и ужаса.

Между тем вот что увидел Лаэг: человека, что с северо-востока направлялся прямо к ним через лагерь ирландцев.

– Едет к нам воин, о, Кукукан! – сказал Лаэг.

– Каков он собой? – спросил Кухулин.

– Не трудно ответить – высок он и строен, свободно лежат его пышные золотистые кудри волос. В зеленый плащ он закутан, что у груди скреплен серебряной заколкой. Рубаха королевского сукна до самых колен прикрывает его белоснежную кожу. Нитью багряной из красного золота прошита рубаха. В руках у него черный щит с тяжелой шишкой из светлой бронзы. Несет он пятиконечное копье и раздвоенный дротик. Дивно играет и тешится он тем оружием. Никто не стремится к нему, да и он ни к кому не подходит, словно и не видят его в лагере войск четырех великих королевств Ирландии.

– Так и есть, брат мой, – молвил Кухулин, – это мой друг из волшебных холмов, что пришел облегчить мой дух, ибо там знают, какое мне выпало бремя – сражаться в одиночку с войсками четырех великих королевств Ирландии во время Похищения.

Подъехал к ним воин и, сжалившись над Кухулином, заговорил с ним.

– Поспи теперь крепким сном у Ферта и Лерга до исхода трех дней и трех ночей, – сказал он, – а дотоле я сам буду биться с врагами.

Тогда в глубокий сон погрузился Кухулин у Ферта и Лерга. Долог был этот сон, но велика была и усталость воина, не знавшего отдыха с понедельника перед Самайном до пятницы после весеннего празднества{235}. Лишь после полудня забывался он недолгим сном, склонив голову на кулак, в кулаке зажимая копье, а копье положив на колено, но и тогда он рубил и колол, поражал и крушил войска четырех великих королевств Ирландии. Меж тем растения из сидов, чудные травы и зелья приложил воин к ранениям бессчетным, рубцам и порезам Кухулина, так что тот исцелился во сне, сам не зная об этом.

В ту самую пору пришли на юг из Эмайн трижды пятьдесят юношей, трижды пятьдесят королевских сыновей во главе с Фолломайном{236}, сыном Конхобара. Трижды сразились они с врагами, и втрое больше, чем было их, пало ирландцев, но и средь них никого не осталось в живых, кроме самого Фолломайна. Поклялся тогда Фолломайн, что во веки веков не вернется он в Эмайн, не унеся с собой головы Айлиля с его золотой короной. Нелегкое дело задумал он, ибо вышли против Фолломайна два сына Бейте, сына Байн, два сына приемных родителей Айлиля, и поразили его насмерть.

Вот рассказ о Кончине юношей из Улада и Фолломайна, сына Конхобара.

Между тем, до исхода трех дней и ночей глубоким сном спал Кухулин у Ферта и Лерга. Очнувшись от сна, провел он рукой по лицу и покраснел с головы до ног. Крепок стал духом Кухулин, будто он шел на собрание народа, в поход, на свидание, на пир иль на одно из ирландских торжеств.

– Долго ли спал я сегодня, о, воин? – спросил Кухулин.

– Три дня и три ночи, – отвечал тот.

– Горе мне! – вскричал тут Кухулин.

– Отчего же? – молвил воин.

– Да ведь все это время никто не сражался с врагами!

– Вот уж нет, – сказал ему воин.

– Кто же тогда с ними бился?

– С севера из Эмайн пришли сюда трижды пятьдесят юношей, трижды пятьдесят королевских сыновей и с ними Фолломайн, сын Конхобара. Пока отдыхал ты, три дня и три ночи сражались они с врагами и втрое больше, чем было их, пало ирландцев, но и средь них никого не осталось в живых, кроме самого Фолломайна, сына Конхобара. Поклялся Фолломайн и пр.

– Увы, – молвил Кухулин, – силы оставили меня, а иначе не погибли бы юноши и Фолломайн.

– Полно, о, Кукан! – сказал воин, – не попрекнуть твою честь и не опозорить доблесть.

– Останься с нами сегодня, о, воин, – промолвил Кухулин, – и вместе отомстим за юношей.

– Нет, не могу я остаться, – ответил воин, – ибо рядом с тобой каждый свершит много славных геройских деяний, но не ему достанутся почести и слава. Вот почему не могу я остаться, ты же всей силой обрушься на войско ирландцев, ибо теперь уж не властны они над твоей жизнью.

– Можешь ли ты запрячь косящую колесницу{237}, о, друг Лаэг, – сказал тогда Кухулин, – если есть у тебя для нее все, что нужно, тогда запрягай, если нет, то не надо.

Вышел тут Лаэг и облачился в геройское одеяние возницы. Вот каково было это геройское одеяние возницы: рубаха воздушная, тонкая, легкая, что сработана дивно из шкуры оленя и не стесняла движения рук. Черный, словно вороново крыло, плащ надел Лаэг поверх рубахи. Сделал тот плащ Симон Маг для Правителя Рима, Дарий подарил его Конхобару, Конхобар – Кухулину, а уж он отдал его вознице. В гребенчатый шлем облачился возница, четырехугольный с металлическими пластинами, что, меняя оттенки и облик, спускался ниже середины плеч. Был украшением тот шлем, а никак не помехой. Рукою поднес он ко лбу красно-желтый обруч, сработанный на наковальне из пластинки чистейшего красного золота, дабы отличали возницу от его господина. В правой руке он зажал длинные поводья лошадей и свой изукрашенный кнут, в левую руку вложил он ремни, которыми правил возница. От лба до груди он укрыл лошадей железными пластинами, усеянными наконечниками, остриями копий, шипами и колючками, такими же, как на колесах, углах и выступах по сторонам колесницы, что на ходу все вокруг раздирала. Потом произнес он заклятье над лошадьми и своим господином, дабы скрывшись от взоров ирландцев, самим видеть всех в лагере. Воистину, не зря произнес он заклятье, ибо три дара возничего снизошли на него в тот день: лейм дар болг, фоскул дириух и имморхор делинд{238}.

Тогда герой и воитель, защитник в сражении всех смертных, Кухулин, сын Суалтайма, поднялся и облачился в боевые одежды для схватки, сраженья и боя. Вот что за платье надел он для боя, сраженья и схватки: двадцать семь нательных рубах, навощенных и твердых, крепко привязанных к телу ремнями, веревками, путами, дабы не помутилось сознание и разум героя от приступов ярости. Поверх надел он свой пояс для боя из шкур семи годовалых быков, крепкий, дубленый, что прикрывал его тело от пояса до подмышки. От дротика, пики, стрелы, острия и копья защищал его пояс, ибо скользили они по нему, словно наткнувшись на камень, скалу или рог. Потом повязал Кухулин тонкий передник из шелка, по краям расцвеченный светлым золотом, что прикрывал нижнюю часть его тела. Поверх шелкового передника облачился Кухулин в передник из мягкой коричневой кожи, на который пошли лучшие куски шкур четырех годовалых быков. Боевой пояс из коровьих шкур был поверх передника тонкого шелка.

Потом достославный герой взял боевое оружие для схватки, сраженья и битвы. Из боевого оружия для битвы взял он свой меч светлоликий с рукоятью из кости и к нему восемь малых мечей; пятирогое взял он копье и к нему восемь маленьких копий; взял он свой деил клисс и восемь маленьких дротиков; взял он изогнутый щит темно-красный – в шишку его поместился б кабан – с краем заточенным, острым, разящим, что волос легко разрубал на воде, столь был заточен, разящ он и остр, и к нему еще восемь щитов. Когда пускал юноша в ход прием лезвия, равно искусно сражался мечом он, копьем и щитом. Затем водрузил он гребенчатый шлем свой для боя, сражения и схватки – клич боевой стоголосый раздался оттуда и отразился протяжно в каждом углу и изгибе. То разом вскричали демоны и оборотни, духи земли и воздуха, что куда бы не шел Кухулин, витали вокруг него и над ним, предвещая кровавую гибель героев и воинов. Поверх всего облачился Кухулин в заговоренное платье из Тир Тайрнгире, что досталось ему от Мананнана, сына Jlepa{239}, правителя Тир на Сорха.

Тут в первый раз исказился Кухулин, став многоликим, ужасным, неузнаваемым, диким. Вздрогнули бедра его, словно тростник на течении, иль дерево в потоке, задрожало нутро его, каждый сустав, каждый член. Под оболочкою кожи чудовищно выгнулось тело, так что ступни, колени и голени повернулись назад, а пятки, икры и ляжки очутились впереди. Сухожилия икр стянулись впереди голени, и каждый могучий округлый их узел был не меньше кулака воина. У затылка сошлись мышцы головы и любой из их непомерных, бессчетных, могучих, увесистых круглых бугров был подобен голове месячного ребенка.

Меж тем обратилось лицо его в красную вмятину. Внутрь втянул он один глаз, да так, что и дикому журавлю не изловчиться бы вытащить его из черепа на щеку. Выпал наружу другой глаз Кухулина, а рот дико искривился. От челюсти оттянул он щеку и за ней показалась глотка, в которой до самого рта перекатывались легкие и печень Кухулина. Верхним небом нанес он львиный удар по нижнему, и каждый поток огненно-красных клочьев, хлынувший из горла в рот, в ширину был не менее шкуры трехлетней овцы. Громовые удары сердца о ребра можно было принять за рычание пса или грозного льва, что напал на медведя. Факелы богинь войны, ядовитые тучи и огненные искры виднелись в воздухе и в облаках над его головой, да кипение грозного гнева, поднимавшееся над Кухулином.

Словно ветви боярышника, которыми заделывают дыру в изгороди, свились волосы на голове юноши. Если бы клонящуюся под тяжестью плодов благородную яблоню потрясли над его головой, ни одно яблоко не упало бы наземь, наколовшись на его грозно топорщащиеся волосы. Геройское сияние исходило со лба Кухулина, длинное и широкое, будто точильный камень воина. Будто мачта огромного корабля был высокий, прямой, крепкий, могучий и длинный поток темной крови, что вздымался над его макушкой и расходился магическим темным туманом, словно над домом струящийся дым, когда зимним вечером останавливается там король.

Так исказившись, поднялся Кухулин на свою боевую колесницу, усеянную железными остриями, тонкими острыми лезвиями, крючками, колючками, геройскими остриями, запорами, гвоздями, что были на ее оглоблях, ремнях, петлях и узлах.

Потом проделал он громовой прием{240} ста, да громовой прием двухсот, да громовой прием трехсот, да громовой прием четырехсот, а на громовом приеме пятисот остановился, ибо считал, что не меньше того поразит в первой схватке и первом сражении с войсками четырех королевств Ирландии. Так и пустился он в путь на поиски врагов и, мощно правя колесницей, издалека объехал кругом войска четырех великих королевств Ирландии. Глубоко врезались в землю железные колеса его колесницы, и вровень с ними подымались насыпи, скалы, валуны и кучи камней, что могли бы сойти за валы или крепость. И потому воинственно объехал он вокруг войск четырех великих королевств Ирландии, что не желал упустить их, пока не напавши, не отомстит он за гибель юношей Улада.

В самый центр войска врубился Кухулин и окружил его огромным валом трупов. Натиск врага на врагов он обрушил на войско, и обезглавленные тела ирландцев теснились вокруг Кухулина шея к шее, пята к пяте. Так трижды объехал он вокруг войска, оставляя за собой полосу шириной в шесть трупов, так что трое ногами упирались в шеи троих.

Называется эта повесть в Похищении Сесрех Бреслиге, и это одна из трех битв, что случились в то время, – Сесрех Бреслиге, Имслиге Гленнамнахт, да сражение при Гайрех и Илгайрех. Но лишь в первой битве настигла погибель равно лошадей и собак и людей. Иные говорят, что Луг, сын Этлена{241} сражался там вместе с Кухулином.

Никто не знает и не упомнит, много ли пало в той битве простых воинов, да того и не исчислить; памятны лишь имена их вождей. Вот они: двое по имени Круайд, двое по имени Калад, двое по имени Кир, двое по имени Киар, двое по имени Эйкел, трое по имени Кромм, трое по имени Кур, трое по имени Комбирге, четверо по имени Феохар, четверо по имени Фурахар, четверо по имени Кас, четверо по имени Фота, пятеро по имени Каур, пятеро по имени Керман, пятеро по имени Кобтах, шестеро по имени Саксан, шестеро по имени Дауйт, шестеро по имени Дайре, семь по имени Рохайд, семь по имени Ронан, семь по имени Руртех, восемь по имени Рохлад, восемь по имени Рохтад, восемь по имени Риннах, восемь по имени Мулах, девять по имени Дайгит, девять по имени Дайре, девять по имени Дамах, десять по имени Фиак, десять по имени Фиаха, десять по имени Фейдлимид. Шестнадцать раз по двадцать королей поразил Кухулин у Бреслех Мор на Маг Муиртемне и без счета собак, лошадей, женщин, детей, мальчиков и простого народа, ибо и одному из троих ирландцев не удалось ускользнуть без разбитого глаза, бедра, головы иль какой-то иной вековечной отметины.

Назавтра отправился Кухулин оглядеть войско и самому показаться ирландским женщинам, девушкам, девочкам, филидам и прочим искусным людям в облике дивном и кротком, ибо не почитал он достойным и славным тот темный магический образ, который явил он им ночью. Вот и отправился он показаться ирландцам в облике дивном и кротком.

Воистину прекрасен был юноша, что появился тогда перед войском, Кухулин, сын Суалтайма. Трех цветов были его волосы – черные у кожи, кроваво-красные посередине, а сверху, словно корона, были они золотые. Чудно лежали они тремя кольцами у затылка и будто золотая нить был каждый из этих волос, золотистых, прекрасных, невиданно дивных цветов, что длинными прядями падали сзади на плечи. Сто сверкающих золотом красных спиралей пламенели на его шее, сто нитей драгоценных камней обвивали голову. Четыре ямочки было у него на щеках – желтая с зеленой, да голубая с красной. По семь драгоценных каменьев сверкали в его королевских очах. Семь пальцев было на каждой его ноге, семь на каждой руке и всякий был цепок, как коготь ежа или ястреба.

Потом облачился Кухулин в платье собраний и празднеств. Надел он свой плащ с бахромой, что ниспадал пятью складками, дивный, пурпурный, сработанный ладно. Белая брошь светлого серебра, изукрашенная золотом, скрепляла тот плащ на белоснежной груди; словно глядя на яркий светильник, глаз бы людской не стерпел ее блеска. Тело его прикрывала рубаха из шелка с расцвеченной кромкой, тесьмой, бахромою из золота, серебра и светлой бронзы, что спадала до темно-красного боевого передника из королевской ткани. Диковинный щит был при нем темно-красный, с кромкой из чистейшего белого серебра. Изукрашенный меч с костяной рукоятью нес он на левом боку. Подле него в колеснице лежало копье с наконечником серым, да кинжал для схватки – с подвесками и заклепками светлой бронзы. Девять голов держал Кухулин в одной руке, да десять в другой и потрясал ими в знак своего бесстрашия и доблести. Скрыла свое лицо Медб за заслоном щитов, опасаясь удара Кухулина.

Принялись тогда ирландские женщины просить воинов поднять их к плечам на настил из щитов, дабы могли они поглядеть на Кухулина. Странен им был его дивный и кроткий облик после магического злокозненного видения, представшего прошлой ночью.

Меж тем, глядя на свою жену, охватила Дубтаха Доел Улад злоба, великая зависть и ревность, и стал он склонять ирландцев предать и погубить Кухулина, устроив ему со всех сторон засаду. Молвил он:

Искаженный грядет! Быть беде!

Будут мертвецы валяться везде!

Под стенания жен коршуны во дворах

Будут когтить окровавленный прах!

Побоища вы не видали страшней:

Будет для могил не хватать камней!

Воин, от ярости сошедший с ума,

Беспощаден к застигнутым на склоне холма!

Вижу безумца страшный улов:

На подушках колесницы девять голов

Вижу победителя бесценный трофей:

Десять голов ирландских мужей.

Жен ваших вижу: стеная, они

Бродят по полю великой резни.

Вижу королеву: горем сражена,

От побоища взор отвращает она.

Совет мой: в засаде стоять должна

Дружина, надвое разделена,

Чтобы покончить, с разных напав сторон,

С тем, чей лик яростью искажен.

Слышал все это Фергус, сын Ройга и опечалился, что склоняет ирландцев Дубтах погубить Кухулина. Ударил Дубтаха Фергус что есть силы ногой и поверг лицом наземь. Принялся тогда Фергус попрекать Дубтаха всеми бедами, всеми постыдными, неправыми и дурными делами, что всегда терпели от него улады. Так говорил он:

В схватках Дубтах Лживый Язык

За чужой спиною таиться привык.

Ничего он благого не совершил

С той поры как женщин жизни лишил{242}.

Деянием гнусным Дубтах знаменит:

Им Фиаху, сын Конхобара{243} убит.

Известен он и деяньем другим:

Кайрпре, сын Федлимида, загублен им.

Сын Лугдаха, сына Косруба, умен:

К власти над Уладом не рвется он.

Но того, кого не в силах убить,

Клеветой и хитростью стремится сгубить.

Не хотим мы, изгнанники, чтобы герой

Погиб, вовлечен в нечестивый бой.

Придут улады к вам – и тогда

В отместку угонят все наши стада.

Да и вас не минует праведный гнев,

Коль придут они, немощь преодолев.

Разнесется молва о деяньях бойцов!

Королевы оплачут своих мертвецов!

Не хватит могильщиков на них на всех!

Будет воронье пировать без помех!

Будут щиты валяться в золе!

Будет великое зло на земле!

Жен ваших вижу: стеная, они

Бродят по полю великой резни.

Вижу королеву: горем сражена,

От побоища взор отвращает она.

Сыну Лугдаха{244} все нипочем:

Языком он сражается, а не мечом.

Горе королю, что поднимет бойцов

По совету Злокознейшего из Лжецов!

Вот повесть о Косящей Колеснице.

Между тем, напал на ирландцев один из храбрых уладов по имени Оенгус, сын Оенлаиме Габе, и гнал их перед собой от Мода Лога, что зовется ныне Лугмуд, до Ат Да Ферт на Слиаб Фуайт. Ученые люди говорят, что если бы по одному выходили ирландцы против Оенгуса, не избежать бы им гибели, но они заманили его в устроенную со всех сторон засаду и убили около Ат Да Ферт, что на Слиаб Фуайт.


Здесь начинается рассказ Имрол Белайг Эойн.

Вскоре пришел к ним Фиаха Фиалдана из уладов поговорить с сыном сестры своей матери, Мане Андое из коннахтцев. Вместе с ним был и Дубтах Доел Улад, а с Мане Андое – Дохе, сын Мага. Увидел Дохе, сын Мага, Фиаха Фиалдана, и метнул в него копье, что пронзило насквозь его друга Дубтаха Доел Улад. В свой черед метнул Фиаха копье в Дохе, сына Мага, и поразил своего друга Мане Андое из коннахтцев. И сказали тогда ирландцы:

– Мимо цели метнули они копья, ибо случилось каждому поразить своего друга иль родича.

Оттого и называется этот рассказ Неверный Бросок у Белах Эойн, или, иначе, Другой Неверный Бросок у Белах Эойн.


Здесь начинается рассказ Туиге им Тамон.

Однажды уговорили ирландцы шута по имени Тамун надеть платье Айлиля и его золотую корону и отправиться к броду впереди них, а сами принялись кричать, насмехаться да поносить его, приговаривая:

– Словно увенчанный пень ты, шут Тамун, красуясь с короной и в платье Айлиля!

Оттого и называется рассказ Туиге им Тамон – Увенчание Пня{245}.

Между тем приметил Тамуна Кухулин и ничего не зная, не ведая, принял его за самого Айлиля, пришедшего к броду. Метнул юноша камень из своей пращи, и замертво свалился Тамун у брода. С той поры и зовется он Ат Тамуйн, а рассказ Тунге им Тамон.

В тот вечер войска четырех великих королевств Ирландии расположились лагерем у стоячего камня в Крих Росс. И спросила тут Медб у ирландцев, кто из них выйдет назавтра на бой-поединок с Кухулином.

– Вот уж не я, – Не тронусь я с места, не должен наш род выставлять одного из своих – отвечали ирландцы.

Так, не склонив никого из ирландцев, попросила королева самого Фергуса выйти на бой-поединок с Кухулином.

– Не пристало мне, – отвечал тот, – сражаться с безбородым юнцом, да еще и моим приемным сыном.

Но неотступно заклинала его Медб и, наконец, согласился Фергус взять на себя поединок. С тем и разошлись они на ночь, а ранним утром поднялся Фергус и отправился к броду сражений, где дожидался Кухулин. Увидел Фергуса юноша и молвил:

– Ко мне без достойной защиты идет господин мой Фергус. Нет с ним меча, что покоится в ножнах огромных.

Верно говорил Кухулин, ибо за год до того, о чем здесь повествуется, встретил Айлиль Фергуса и Медб на склоне холма в Круаху. Неподалеку от них на холме лежал меч Фергуса и тогда, вынув его из ножен, вложил в них Айлиль деревянный меч, поклявшись, что не вернет прежний, пока не наступит день великого сражения.

– Что мне за дело, дитя мое, – ответил Фергус, – ведь и случись он при мне, никогда б не направил его на тебя и не занес над тобою. Все ж, честью твоей и воспитанием, что дал тебе я, Конхобар и улады, я заклинаю тебя отступить предо мной на глазах у ирландцев.

– Не годится мне пускаться в бегство от одного воина во время Похищения, – сказал Кухулин.

– Не бойся позора, – промолвил Фергус, – ибо и я отступлю пред тобою, когда в битве Похищения будешь исколот ты, кровью покрыт и изранен. Если же я отступлю, то побежит все ирландское войско!

Все бы исполнил Кухулин для блага уладов, и повелел он тогда подвести колесницу, поднялся на нее и обратился в бегство.

– Он отступил пред тобой! Он отступил пред тобой, о Фергус! – вскричали тут все.

– В погоню за ним, о, Фергус! В погоню! – воскликнула Медб, – не дай ему уйти от тебя.

– Вот уже нет, – отвечал ей Фергус, – не стану я гнаться за ним и, уж если угодно вам думать, что, обратив его в бегство, свершил я немного, помните, что никто из ирландцев, сражавшихся с ним во время Похищения, не достиг и того. Покуда ирландцы теперь не померятся силами с ним в поединке, и я не желаю сражаться.

Зовется же эта повесть Схватка Фергуса.

Жил в ту пору один коннахтец по имени Ферку Лойнгсех, что грабил и опустошал владения Айлиля и Медб. С того дня, как начали они править, ни разу не пожаловал он к их шатрам, не являлся к походу и бою, в пору нужды или бедствий, а вместо того разорял земли у них за спиною и занимался разбоем на границах королевства. Случилось ему быть тогда на востоке Маг Ай с дюжиной своих людей. Дошло до него, что какой-то улад, в одиночку сражаясь, задерживал войско четырех великих королевств Ирландии с кануна Самайна до начала весны, днем убивая у брода по одному из них, а ночью по сотне. Собрал тогда Ферку своих людей и молвил:

– Лучше и не придумаешь, чем пойти и напасть на того человека, что один отражает нашествие войск четырех великих королевств Ирландии, и в знак нашей победы поднести его голову Айлилю и Медб. Хоть и немало снесли они зла и обид, примиримся мы, коль сразим их врага.

На том они и порешили и немедля выступили против Кухулина, а разыскав его, не уговорились о честном поединке и всей дюжиной бросились в бой. Сошелся с врагами Кухулин и одолев их, срубил у всех головы. В землю вкопал он двенадцать камней и на каждый водрузил голову воина. С той поры и зовется то место, где сложил голову Ферку Лойнгсех Киннит Ферхон, то есть Кеннайт Ферхон{246}.

Между тем принялись спорить ирландцы, кому надлежит рано утром назавтра выйти на бой-поединок с Кухулином. И решили они послать к броду Галатина Дана с его двадцатью семью сыновьями и внуком по имени Глас, сын Делга. Ядом были напитаны их тела и оружие, что всегда попадало в цель. Любой, кого настигало оно, погибал в тот же миг иль до исхода девятого дня. Немалую награду посулила им Медб, и согласились воины сразиться с Кухулином. Видел все это Фергус, но не мог воспротивиться, ибо называли они поединком свой бой с Кухулином, говоря, что сыновья Галатина Дана и внук по имени Глас, сын Делга все равно что члены да части его тела и принадлежат ему.

Воротился Фергус в шатер к своим людям и горестно вздохнул.

– Печалит меня то, что завтра свершится, – сказал он.

– Что ж будет завтра? – спросили его.

– Гибель Кухулина, – молвил Фергус.

– Кто же задумал убить его?

– Галатин Дана, – сказал Фергус, – и двадцать семь его сыновей, да внук по имени Глас, сын Делга. Ядом напитаны их тела и оружие, что всегда попадает в цель. Любой, кого оно настигнет, погибает немедля иль до исхода девятого дня. Кто бы из вас ни пошел посмотреть на сражение, чтоб, если погибнет Кухулин, мне весть принести, получит мое благословение и упряжь для колесницы.

– Я пойду, – сказал Фиаху, сын Фир Аба.

Ночь каждый провел у себя, а утром поднялись Галатин Дана и двадцать семь его сыновей, да внук Глас, сын Делга, и направились к Кухулину. Пошел с ними и Фиаху, сын Фир Аба.

Лишь только успели они приблизиться к Кухулину, как разом метнули в него двадцать девять копий, и ни одно не пролетело мимо цели. Все же проделал Кухулин щитом своим прием фебарклес, и все копья до половины древка вонзились в щит. Так, хоть и не пролетели копья мимо цели, ни одно не попало в Кухулина и не пролило его крови. Меж тем выхватил юноша свой меч из боевых ножен, чтоб обрубить древки копий и облегчить вес щита. Тогда обступили его враги и двадцать девять кулаков{247} разом обрушили на его голову. Принялись они осыпать Кухулина ударами и клонить его к воде, так что вскоре коснулся герой лицом, головой и щеками камней да песка брода. Тогда испустил Кухулин геройский клич, что заглушил бы толпу, и не было улада, не спавшего в тот миг, который не услышал бы его. Приблизился к броду Фиаху, сын Фир Аба, посмотреть, что случилось, и опечалился, видя в беде человека из своего народа. Выхватил он меч из боевых ножен и одним ударом отрубил все двадцать девять державших Кухулина рук, и оттого повалились его враги на спину, ибо воистину крепко вцепились они и с великой силой держали героя.

Тут приподнял Кухулин голову, глотнул воздуха и, вздохнув от истомы, увидел человека, пришедшего ему на помощь.

– В самую пору пришлась твоя помощь, о, названный брат мой, – промолвил Кухулин.

– Может и в пору тебе, да не нам, – ответил на это Фиаху, сын Фир Аба, – ведь что б ты ни думал об этом ударе, если узнают о нем ирландцы, то три тысячи лучших мужей клана Рудрайге, что стоят у них в лагере, погибнут от копья и меча.

– Клянусь, – сказал тут Кухулин, – что раз уж поднял я голову и перевел дух, никому не удастся поведать об этом.

Кинулся на врагов Кухулин и принялся разить и рубить их, разметав куски тел и обрубки по всему броду на восток и на запад. Лишь один Глас, сын Делга изловчился подняться на ноги и бросился прочь. Устремился за ним Кухулин, и едва успел Глас обежать вокруг шатра Айлиля и Медб, крича «фиах, фиах!»{248}, как от удара меча слетела его голова.

– Скоро же настигла его смерть, – сказала Медб, – о каком это долге кричал он, Фергус?

– Не знаю, – ответил Фергус, – но, быть может, пришел ему на ум кто-то, с кого причитается долг. Так или нет, все ж этот долг был из плоти и крови. Клянусь, что сполна заплатили ему в этот миг все долги.

Так пал от руки Кухулина сам Галатин Дана, двадцать семь его сыновей, да внук Глас, сын Делга. До сей поры стоит в броде камень, вокруг которого они сражались и боролись, что хранит следы рукоятей мечей, древков копий, колен и локтей. И зовется тот брод, что лежит к западу от Ат Фир Диад, Фуйл Иарн, ибо омылись там лезвия кровью.

Здесь кончается повесть о Схватке с Сыновьями Галатина.


Бой с Фер Диадом{249}.

Меж тем, принялись спорить ирландцы, кому надлежит утром назавтра выйти на бой-поединок с Кухулином. И сказали они, что пойдет Фер Диад, сын Дамана, сына Дайре, храбрый воин из Фир Домнан. Ибо равны и достойны друг друга были Фер Диад и Кухулин в искусстве сражения и схватки, у одних приемных матерей Скатах, Уатах и Айфе выучились они приемам сражения и закалили свой дух, так что ни один ни в чем не уступал другому. Все же владел Кухулин приемом га булга, а Фер Диад в час сражения и схватки у брода облачался в роговой панцирь{250}.

Сейчас же послали гонцов и посыльных к Фер Диаду, но тот отказал им, отверг и не принял. Не пошел с ними Фер Диад, ибо знал, чего хотят от него ирландцы – боя-сражения с Кухулином, другом любимым, товарищем, названным братом. Вот отчего не пошел он за ними. Тогда отправила к нему королева друидов, заклинателей и певцов, что бы пропели они три леденящие песни и трижды закляли его, да возвели на лицо Фер Диада три порчи – позора, стыда, поношения, что, откажись он идти, сулили гибель немедля иль в девять дней срока. Последовал за ними Фер Диад, не желая поступиться честью, ибо смерть от копья боевого искусства, геройства и силы считал достойней, чем гибель от жала заклятья, упрека, позора. Когда же он прибыл и с честью был принят, стали потчевать Фер Диада хмельными сладчайшими напитками, отчего опьянел он и развеселился. Славную награду сулили ему за грядущую битву: колесницу ценой в четырежды семь кумалов, пестроцветных одежд полного платья – для двенадцати воинов, столько земли, сколько раньше имел он, в плодородной долине Маг Ли, свободу от податей, дани, постройки валов и военных походов, поборов, неправых для сына и внука, и правнука во веки веков, а впридачу саму Финдабайр в жены, да золотую пряжку из плаща Медб.

Молвила Медб, исчисляя награды, и отвечал Фер Диад:

– Щедро мы тебя наградим:

Золото, леса, пашни дадим,

Тебя и потомство твое освободим

От податей всех отныне и навсегда.

О, сын Дамана! Доблестный Фер Диад

Сверх ожиданий будешь богат!

Или и впрямь ты богатству не рад,

Что позволит жить без забот и труда?!

– Воин, искусный в метанье копья,

Поруки по праву требую я,

Ибо завтра утром вся сила моя,

Все уменье потребуется сполна!

Тот, кто зовется Псом Кузнеца,

Страшен для доблестнейшего бойца.

Будет не легко выстоять до конца –

Для того и отвага и воля нужна!

– Коль желаешь, в поручители дадим мужей,

Которые самых верных верней!

Добрую упряжь, добрых коней

Даруем, дружбу твою ценя!

О, Фер Диад! Ты умен и смел!

Если бы только ты захотел,

Свободный от всех подневольных дел,

Советником стал бы ты у меня!

– Без поруки я не пойду туда,

Где проклятого брода бежит вода!

До Страшного будут помнить Суда

Этот бой, кровавый и затяжной!

Только тех в поручители я хочу,

Кем ты клятву дашь моему мечу –

Морем, землей, солнцем, луной!

– Дорого время! Окончим спор!

Если ты сам на решенья не скор,

Короли и владыки за такой договор

Десницей поручатся перед тобой!

Что пожелаешь – то и возьмешь,

Ибо уверены мы, что убьешь

Мужа, с которым ты примешь бой!

– Поручителей нужно не меньше шести!

Лишь тогда я согласен к броду идти,

Лишь тогда, на виду у войска всего,

Поражение приму я иль торжество

В битве с Кухулином, братом моим,

Бойцом, с которым никто не сравним!

– За меня поручатся Кайрпре, Домнал,

Ниаман, который в битвах блистал!

Любой из бардов согласье бы дал!

Коль желаешь свершенья клятвы моей,

Пусть у нас четвертым будет Моран,

Пятым поручится честный Монан,

А в придачу двое моих сыновей!

– О, Медб! Твои речи хвастливы, пусты!

А жених? Что тебе до его красоты?

У тебя, владычица круаханских холмов,

Зычен голос и воля крепка!

Так неси же парчу, неси шелка,

Серебро и золото, и жемчуга –

Я все, что сулила, принять готов!

– Боец, доказавший, что всех сильней,

По праву круглой пряжкой моей

Будет владеть до скончанья дней!

Ее без обмана получишь ты!

О, воин, чья слава столь велика!

Поскольку всесильна твоя рука,

Все богатства, все земли наверняка

Поздно иль рано получишь ты!

Коль Пса Кузнеца одолеешь в бою,

Финдабайр, красавицу, дочь мою,

Королеву, что в западном правит краю

О, сын Дамана, получишь ты!

Тогда взяла Медб у Фер Диада поручительство, что наутро он выйдет на бой-поединок вместе с шестью воинами, а если пожелает, то сразится один на один с Кухулином. Взамен взял Фер Диад поручительство с королевы, что пошлет она шесть воинов исполнить ее условия, если падет Кухулин от руки Фер Диада.

Вскоре взнуздали лошадей Фергуса, запрягли в колесницу и отправился он к Кухулину поведать о том, что случилось. Приветствовал его Кухулин и молвил:

– В добрый час ты приехал, о господин мой, Фергус!

– Верю я слову привета, о, названный сын мой, – ответил Фергус. – Пришел я сказать, кто завтра в рассветную пору выйдет на бой-поединок с тобою.

– Слушаю тебя, – сказал Кухулин.

– То друг твой, товарищ и названный брат, что в ловкости, подвигах славных и во владении оружием тебе не уступит, Фер Диад, сын Дамана, сына Дайре, храбрый воин из рода Домнан.

– Клянусь рассудком, не в сраженье желал бы встречать я друзей, – воскликнул Кухулин.

– Оттого-то и должен ты поостеречься и быть наготове, что никому не сравниться из тех, кто сражался с тобою в бою-поединке при Похищении, с Фер Диадом, сыном Дамана, сына Дайре, – молвил Фергус.

– Все же, – ответил Кухулин, – я крепко стою, отбивая войска четырех великих областей Ирландии с понедельника перед Самайном до начала весны, и еще не случалось мне отступить хоть на шаг в поединке. Не отступлю и пред ним.

Вот как говорил Фергус, предостерегая Кухулина, и вот каковы были его ответы:


Фергус:

Недобрую весть тебе я принес.

Скреплен договор. Поднимайся, о Пес!

К бою с тобой готов Фер Диад,

Сын Дамана, твой названный брат.

Кухулин:

Что ж! Нелегко оборону держать

И натиск ирландцев здесь отражать.

Но я никогда не отступал ни на шаг,

Как бы ни был силен мой враг.

Фергус:

Поистине твой соперник суров:

Меч его стал от крови багров.

Роговой волшебный панцирь на нем:

Его не рассечь ни мечом, ни копьем!

Кухулин:

Полно хвалить его, Фергус! Молчи!

Я ль не слыхал, как скрежещут мечи?

Годен для битвы мне край любой,

С кем угодно я выйду на бой!

Фергус:

Множество подвигов содеяно им.

Был он доселе непобедим.

Сразиться с сотней – не считает за труд.

Его ни копье, ни меч не берут.

Кухулин:

Коль встретить у брода мне суждено

Фер Диада, чья слава гремит давно,

Будет этот поединок жесток –

Со звоном столкнется с клинком клинок!

Фергус:

Я верю, о, Пес, твоему мечу!

Ничего на свете я так не хочу,

Как того, чтоб ты на восток унес

Окровавленный труп Фер Диада,

о, Пес!

Кухулин:

О, Фергус! Не склонен я к похвальбе,

Но ныне готов поклясться тебе:

Над сыном Дамана я верх возьму,

Уступит он натиску моему!

Фергус:

За обиды, что улады мне нанесли,

Собрал я изгнанников из их земли.

Воины эти, ведомые мной,

Врагами пройдут по земле родной!

Кухулин:

Конхобар сейчас недужен и слаб –

Не то вам жестокая встреча была б!

Досель на такие гибельные дела

Медб из Маг ин Скаля еще не шла!

Фергус:

Небывалый тебя ожидает бой:

Идет Фер Диад сразиться с тобой.

Да поможет тебе, о, сын мой, твое

В песнях прославленное копье!

Так и воротился Фергус в лагерь и крепость ирландцев, а между тем в шатер к своим людям пришел Фер Диад и рассказал, как взяла с него Медб поручительство выйти наутро на бой-поединок вместе с шестью воинами или, если будет на то его воля, сразиться один на один с Кухулином. Поведал он и об уговоре с королевой, что пошлет она тех шестерых воинов исполнить ее обещание, случись Кухулину пасть от руки Фер Диада.

В ту ночь по царили в шатре Фер Диада покой и веселье, да хмель и задор, но охватили людей Фер Диада томление, грусть и печаль, ибо знали они, что если сойдутся в бою два героя – крушителя сотен, погибнет один из них иль оба сразу. И думалось им, что коли пасть суждено одному, то уж не миновать гибели их господину, ибо не легким делом было выдержать бой-поединок с Кухулином во время Похищения.

Крепко спал Фер Диад глухой ночью, а под утро отлетел от него хмельной сон, и стали терзать его мысли о скором сражении да бое. Повелел он вознице взнуздать лошадей и запрячь колесницу, но принялся слуга отговаривать своего господина.

– Лучше б остался ты здесь и не ездил туда, – молвил он.

– Замолчи, юноша, – ответил Фер Диад, и вот речи его и возницы:


Фер Диад:

Приспело время для схватки! Вперед!

Сразимся с бойцом, что давно нас ждет

Там, где этот проклятый брод,

Над которым Бодб разносится вой.

Да явит каждый отвагу свою!

Пора пронзить моему копью

Кухулина грудь в кровавом бою.

Дабы сражен был грозный герой!

Возница:

Лучше бы тебе не ездить сейчас:

Поединок будет на этот раз

Гибельным для одного из вас.

Смотри, Фер Диад! Пожалеешь потом!

На бой с могучим уладом идти –

Значит верную гибель найти!

Надолго запомнят о сражении том.

Фер Диад:

Не пристало так говорить тебе!

Худое дело – робость в борьбе!

Я не стану слушать твоих речей!

Победы достоин лишь тот, кто смел!

Не годится трусость для ратных дел!

Мы поедем на битву. Запрягай коней!

Тогда взнуздали коней Фер Диада, запрягли в колесницу и направился он к броду сражений, хоть и не взошел еще день полным светом.

– Послушай-ка, юноша, – сказал Фер Диад, – возьми в колеснице подстилки да покрывала и расстели мне, чтоб мог я забыться дремотой и сном, ибо под утро не спал я от дум о сражении да бое.

Распряг тут коней возница, освободил колесницу, где и забылся дурманною тяжестью сна Фер Диад.

Меж тем, спал Кухулин, пока не настал ясный день, ибо не хотел, чтоб решили ирландцы, будто поднял его страх иль боязнь. Когда же совсем рассвело, повелел он вознице взнуздать лошадей и запрячь колесницу.

– Не мешкай, юноша, – сказал он, – взнуздай лошадей, да запряги колесницу, ибо рано встает герой, с которым должны мы сразиться, – Фер Диад, сын Дамана, сына Дайре.

– Кони уж взнузданы, колесница запряжена, – ответил возница, – взойди на нее и да не ляжет позор на твое оружие!

Тогда ступил на колесницу Кухулин, сын Суалтайма, воин разящий, в сражении искусный, в бою победитель, с мечом пламеневшим. В тот же миг взвыли вокруг демоны и оборотни, духи земные и воздушные, ибо тем криком Племена Богини Дану{251} множили трепет, боязнь, содрогание и ужас, что всякий раз внушал Кухулин на поле сражения, в бою, поединке иль схватке.

Не долго пришлось дожидаться вознице Фер Диада – вскоре услышал он шум, грохот, стук, громовые удары, треск, завывание. Это сшибались щиты, трещали копья, мощно мечи ударялись, завывали шлемы, звенели нагрудники, тешась боевыми приемами, пели канаты, стучали колеса, скрипела колесница, лошади били копытом, и громогласный клич издавал к броду спешащий герой.

Тогда приблизился слуга к своему господину и тронул его рукой.

– О, Фер Диад, – сказал он, – вставай, ибо тот, кого ждешь ты, уж близится к броду. Так говорил возница:

Гром колесницы мне все слышней,

Прекрасна серебряная дуга на ней.

Огромен воин: над гривами коней,

Над колесницей возвышается лицо его!

Чрез Брегроос, чрез Брайне, в сиянии дня,

Чрез Байле ин Биле, на тебя и меня,

Мчится он, верность уладам храня!

Победоносно его торжество!

То Пес, ведомый ратной страдой.

То боец колесничный, что играет уздой,

То ястреб благородный, воин младой,

К югу коней устремляет гон.

Тело Пса кровью обагрено.

Не устрашиться его мудрено.

К чему молчать? Известно давно:

С нами на битву несется он.

Горе тому, кто на холме ждет,

Покуда доблестный Пес придет!

Предсказал я в прошлом году: нападет

Однажды, в самый нежданный час,

Пес из Эмайн Махи, чей лик

Изменить окраску способен вмиг,

Грозный Пес, что в битвах велик!

Берегись, Фер Диад! Он увидел нас!

– Эй, юноша, – ответил Фер Диад, – отчего восхваляешь ты этого мужа с той самой поры, как ушли мы из дома? Уж слишком возносишь его ты, и берегись, как бы нам не поссориться. Предрекли ведь мне Айлиль и Медб, что падет он от моей руки, а уж за такую награду не стану я медлить с расправой. Пришло тебе время помочь мне. Вот что говорил Фер Диад, и что отвечал ему слуга:

Теперь ты должен мне пособлять.

Замолчи! Довольно его восхвалять!

Пристало ль другу мой гнев распалять?

Твое предсказанье не более чем сон!

Тот, на кого ты смотришь сейчас,

Спешит на битву в последний раз!

Он будет моей рукою сражен!

– Благородного Пса я вижу сейчас!

Смотри, Фер Диад! Он заметил нас!

Пес из Куальнге мчится сюда!

Он, как на крыльях, летит на конях,

Бежит он, как быстрый гром в облаках,

Бежит, как с высокой скалы вода!

Не долго пришлось дожидаться вознице Фер Диада – вскоре увидел он чудесную пятиугольную колесницу о четырех колесах, что стремительно и неудержимо неслась к ним, направляемая искусной рукой. То была колесница геройских деяний с зеленым пологом, остовом спереди узким, высоким как меч и несравненным для подвигов ратных.

Две лошади влекли колесницу, быстрые, скачущие, широкоухие, прекрасные и неудержимые, широкогрудые с сердцем горячим, раздувающимися ноздрями, высоким пахом, огромными копытами, тонкими ногами, дивные, резвые. Одна из них, серая, крутобедрая и длинногривая, неслась частыми скачками. О бок с ней была черная лошадь со вьющейся гривой, стремительным шагом, могучей спиною. Подобны соколу, настигающему добычу в ветреный день, подобны жестоким порывам весеннего ветра, что дует в долине мартовским днем, подобны обезумевшему оленю, впервые спугнутому собаками, были кони в колеснице Кухулина, что, казалось, неслись по сверкающим, жгучим камням, так, сотрясаясь, дрожала земля от неистовой скачки.

Вскоре приблизился Кухулин к броду. Фер Диад ожидал уж его с южной стороны брода, а Кухулин встал у северного берега.

– В добрый час ты явился, Кухулин! – приветствовал его Фер Диад.

– Доныне верил я твоему слову, – ответил Кухулин, – а сегодня уж нет. Да к тому же, скорее пристало не тебе, а мне приветствовать тебя, ибо ведь это ты пришел в мои родные края и владения; скорее уж я, а не ты, должен искать поединка и схватки с тобою, ведь перед тобою гонят моих женщин и детей, юношей, лошадей, стада и иную скотину.

– О, Кухулин, – молвил в ответ Фер Диад, – зачем ты решился на бой-поединок со мною? Ведь бывало, у Скатах, Уатах и Айфе ты прислуживал мне, застилая постель и готовя копья.

– Воистину, так, – отвечал Кухулин, – ибо в ту пору был молод и юн. Иное теперь, когда не сыскать во всем свете бойца, которому б я уступил.

Тут принялись они горько укорять друг друга за отступничество от прежней дружбы, и вот что говорил Фер Диад, а Кухулин отвечал ему:


Фер Диад:

Неужто со мною, кривой Щенок,

Ты на смертную схватку отважиться смог?!

Ужо получишь кровавый урок!

Кони от ужаса захрапят под тобой!

Из полена одного, сколь ни трать труда,

Не удастся костер разжечь никогда.

Будет тебе во враче нужда,

Если добраться сможешь домой!

Кухулин:

Я пред младыми бойцами стою,

Как старый вепрь, все крушащий в бою!

Потешу пред войском отвагу свою:

Утоплю тебя в этой реке!

Сто ударов должны твое тело рассечь,

Покуда не снимет голову с плеч

Меч, зажатый в моей руке!

Фер Диад:

Фер Диаду под силу тебя разрубить

Пришел я, чтобы тебя убить,

Твоей хвастливой лжи вопреки!

Пусть поглядят улады на бой!

Пусть надолго запомнит любой,

Что герой их пал от моей руки!

Кухулин:

Когда же сойдемся мы? Дай ответ!

Лучше места для боя нет –

Чем плох для нас этот брод?!

Мечами ль мы будем вооружены,

Копьями большой иль малой длины,

Все равно тебя гибель найдет!

Фер Диад:

У гор Баирхе до темноты

Мною будешь повержен ты!

Участи ты не дождешься иной!

Улады, воззвавши к тебе в нужде,

Попали в плен к неминучей беде,

Ибо победа будет за мной!

Кухулин:

Ты у бездны стоишь, скажу не тая!

В твою грудь направлены острия!

Смерть твоя не будет легка!

Победитель твой будет славен всегда,

А тебе в награду – позор да беда!

Тебе не водить в битву войска!

Фер Диад:

Хватит с меня твоих клевет,

Ты болтун, которых не видел свет!

Ты верх надо мной не возьмешь никогда!

Ты сердцем с трепещущим птенчиком схож

Мальчишка! Трусливее редко найдешь!

Чужда тебе храбрость и мощь чужда!

Кухулин:

У Скатах – вспомни о тех временах! –

Не знали мы, что такое страх!

Вместе грелись у одного огня.

Друга любимей не ведал я.

Ты мой родич, и гибель твоя

Раны смертельной страшней для меня!

Фер Диад:

Вспомни о чести, коль вправду смел!

Будет, покуда петух не пропел,

Вздета твоя голова на копье!

Пес из Куальнге! Пойми, сейчас

Безумье тебе отдает приказ!

Знай, что сам заслужил свое!

– Знай же, Фер Диад, – сказал Кухулин, – что не пристало тебе выходить на сражение и схватку со мною из-за вражды да раздора, затеянных Медб и Айлилем. Каждый, кто был здесь, погиб без успеха и славы. Так, без успеха и славы, погибнешь и ты. Вот, что говорил он дальше, а Фер Диад слушал его:

О, Фер Диад благородный! Постой!

Зря ты со мной затеваешь бой!

Не избегнешь ты моего копья!

Опечалит многих гибель твоя!

Тебя увлекает в сражение ложь!

Остановись или гибель найдешь!

Избежать не сумеешь ударов моих!

Наготове мой меч – для тебя ль, для других

Тебя не спасут ни ловкость, ни твой

Непробиваемый панцирь роговой!

Да и та, кого жаждешь всего сильней,

Не будет, о, сын Дамана, твоей!

Финдабайр, дочь Медб, хороша,

Но как бы ты не обманулся, спеша!

Великая ей красота дана,

Но не будет твоей женою она.

Многих Финдабайр, дочь короля,

Погубила, себя в награду суля!

Коль правду молвить, из-за ее красоты

Много погибло таких, как ты!

Наших клятв безрассудно не рушь!

Подумай о дружбе, доблестный муж!

Узы верности кровной ценя,

Не выходи на поединок против меня!

Той, кого хочешь назвать своей,

Домогались уже пятьдесят мужей.

Всех отправил в могилу я,

Отведали все моего копья!

Уж на что Фер Бает был спесив и силен!

Дружиной по праву гордился он.

Но я легко расправился с ним,

Сокрушив его спесь ударом одним.

А Срубдайре, которого я убил?

Счастливым любимцем ста жен он был.

Покоится слава его в пыли.

Ни одежды, ни золото его не спасли.

Если обещана была бы мне

Женщина, что нравится всей стране,

Не стал бы пронзать я грудь твою,

В каком бы то ни случилось краю!

– О, Фер Диад, – сказал Кухулин, – вот отчего не пристало тебе выходить на бой-поединок со мною, ведь когда жили мы у Скатах, Уатах и Айфе, вместе стремились мы в каждую схватку, на поле сражения, в бой, поединок, в лес или чистое поле, в чащу или глушь. Так говорил он дальше:


Кухулин:

Друзьями сердечными были мы.

Вместе бродили но дремучим лесам.

По-братски делили ложе одно,

Погружаясь вместе в глубокий сон

После тяжких походов и битв.

Вместе во многих чужих краях

Нам довелось побывать с тобой.

Никакие леса не страшили нас,

Когда у Скатах обучались мы.

Фер Диад:

О, Пес, совершенный в ратной игре!

Одному искусству обучались мы.

Но расторгнуты узы дружбы былой:

Кровью оплатишь свою вину.

Что вскормлены вместе, не поминай!

Не спасет тебя былое, о, Пес!

– Довольно нам медлить, – сказал тут Фер Диад, – с какою оружия начнем, о Кухулин?

– Сегодня до ночи тебе выбирать, – ответил Кухулин, – ибо прежде меня явился ты к броду.

– Помнишь ли ты искусные боевые приемы, в которых мы упражнялись у Скатах, Уатах и Айфе? – спросил Фер Диад.

– Воистину, помню, – ответил Кухулин.

– Коли так, начнем, – молвил Фер Диад.

Порешили они начать с искуснейших боевых приемов. Каждый взял в руки изукрашенный щит, восемь охарклесс{252}, восемь копий, восемь мечей с костяной рукоятью, да восемь боевых дротиков. Полетели они в обе стороны, словно пчелы в ясный день, и что ни бросок, то прямо в цель. С самого рассвета до полудня обменивались они ударами и немало притупили оружия о шишки и борта щитов. Все ж, сколько ни бились они, никому не удавалось окровавить иль ранить другого, ибо столь же умело отбивали они удары, сколь и наносили их.

– Отложим это оружие, о, Кухулин, – сказал Фер Диад, – ибо не разрешит оно нашего спора.

– И вправду, отложим, если пришло время, – ответил Кухулин.

Тут, кончив биться, передали они оружие в руки возниц.

– Каким же оружием сразимся теперь мы? – спросил Фер Диад.

– Сегодня до ночи тебе выбирать, – ответил Кухулин, – ибо прежде меня явился ты к броду, – ответил Кухулин.

– Возьмемся тогда за наши блестящие, гладкие, крепкие, острые копья с веревками из прочного льна, – молвил Фер Диад.

– Пусть будет так, – отвечал Кухулин.

Вооружились они боевыми равнопрочными щитами и взялись за блестящие, гладкие, крепкие острые копья с веревками из прочного льна. Принялись Фер Диад и Кухулин метать их друг в друга и не кончали боя с полудня до самого вечера. Как ни искусно они защищались, неотвратимы их были удары, и каждый в той битве истекал кровью и ранил другого.

– Оставим это, о, Кухулин, – сказал, наконец, Фер Диад.

– Оставим, раз пришло время, – ответил Кухулин.

Кончили они биться и передали оружие в руки возниц. Тогда подошли они друг к другу и, обнявшись за шею, трижды расцеловались. Ту ночь лошади их провели в одном загоне, а возницы – у одного костра, и каждый из них приготовил для своего господина постель из свежего тростинка с изголовьем. Вскоре пришли к броду лекари и знахари, чтобы залечить и исцелить их раны. На раны, порезы, язвы и бессчетные следы ударов положили они целебные травы, растения и магические зелия. И половину всех трав, целебных растений и магических зелий, что наложили на его раны, порезы, язвы и следы бессчетных ударов, отсылал Кухулин Фер Диаду на запад от брода, дабы, случись Фер Диаду погибнуть, не говорили ирландцы, что Кухулина лучше лечили.

И от каждого кушания, от каждого доброго, крепкого, веселящего напитка, что несли Фер Диаду ирландцы, равную долю слал он на север от брода Кухулину, ибо меньше людей доставляли тому пропитание. Все до одного подносили ирландцы еду Фер Диаду, лишь бы избавил он их от Кухулина, а к нему лишь раз в день, то есть каждую ночь, приходили люди из Бреги.

Так провели они ночь, а с рассветом поднялись и направились к броду сражений.

– Какое оружие испытаем сегодня, о, Фер Диад? – спросил Кухулин.

– До ночи тебе выбирать, – ответил Фер Диад, – ибо я выбирал накануне.

– Тогда испытаем тяжелые длинные копья, – сказал Кухулин, – быть может удары копья быстрее разрешат наш спор, чем вчерашнее метание. И пусть приведут лошадей, да запрягут в колесницы, ибо не пешими будем сегодня сражаться.

– Пусть будет так, – отвечал Фер Диад.

В тот день они взяли широкие крепкие щиты и тяжелые длинные копья. С самого рассвета до заката каждый пытался пронзить, ударить, опрокинуть и сбросить другого. Если бы птицам случалось летать сквозь людские тела, в тот день могли бы они пролететь сквозь тела героев, и из бессчетных порезов и ран ввысь в облака уносили б они куски их спекшейся плоти и крови. Когда же настал вечер, истомились лошади героев, устали возницы и сами бойцы.

– Оставим это, о, Фер Диад, – сказал Кухулин, – лошади наши истомились, возницы устали, а уж если устали они, как могли б не устать и мы сами.

Так говорил Кухулин дальше:

Сокрушила усталость гигантов-коней,

И нам отдохнуть приспела пора.

Да сойдут бойцы со своих колесниц!

Да смолкнет битвы шум до утра!

– Что же, оставим, раз пришло время, – ответил Фер Диад.

Кончили они биться и передали оружие в руки возниц. Тогда подошли друг к другу воины и, обнявшись за шею, трижды расцеловались. Ту ночь лошади их провели в одном загоне, а возницы у одного костра, приготовив для раненых воинов постели из свежего тростника с изголовиями. Ночью пришли к ним лекари и знахари, чтобы осмотреть и позаботиться о воинах, и оставались с ними до рассвета. Столь ужасны были раны, порезы, язвы и бессчетные следы ударов на телах героев, что ничего не могли они поделать, и лишь произнесли заклятья и заговоры, да наложили на тела воинов магические зелья, чтобы унять и успокоить их кровь и не дать разойтись повязкам. И от каждого зелья, что прикладывали к порезам и ранам Кухулина, половину отсылал он через брод на запад Фер Диаду. От каждого кушания, от каждого крепкого, доброго, веселящего напитка, что несли Фер Диаду ирландцы, равную долю слал он на север от брода Кухулину. Все до одного подносили ирландцы еду Фер Диаду, лишь бы избавил он их от Кухулина, а к нему лишь раз в день, то есть каждую ночь, приходили люди из Бреги.

Так провели они ночь, а ранним утром, поднявшись, направились к броду сражений. И заметил Кухулин хворь да истому на лице Фер Диада.

– Воистину, плох ты сегодня, о, Фер Диад, – сказал он, – потемнели твои волосы, затуманились глаза и нет уже прежней повадки, обличья и вида.

– Вот уж не от страха или боязни такой я сегодня, – ответил Фер Диад, – ибо не сыскать во всей Ирландии воина, который меня одолел бы.

Заговорил тут Кухулин, жалея и оплакивая Фер Диада, а тот отвечал ему:


Кухулин:

О, Фер Диад! Не могу я молчать:

На твоем лице – смерти печать!

Женщине позволив помыкать собой,

Ты с названым братом вышел на бой!

Фер Диад:

О, Кухулин! Мудрость твоя велика!

Ты герой, каких не знавали пока!

Но каждому, куда б ни вели пути,

Подземное ложе суждено обрести.

Кухулин:

Финдабайр, дочь Медб, хороша.

Но ты обманулся в ней, спеша.

Не любила она, но хотела в бою

Испытать королевскую силу твою.

Фер Диад:

О, Пес, наделенный благородством сполна!

Давно моя сила подтверждена!

Мне воина не приходилось встречать,

Чья сила была бы моей под стать!

Кухулин:

Проклинай самого себя, Фер Диад!

В том, что случилось, ты сам виноват

Позволить женщине помыкать тобой!

С названым братом выйти на бой!

Фер Диад:

О, Пес Благородный! О названый брат!

Должен я биться, хоть сам не рад!

Иначе решат, что честь моя – пыль,

Королева Медб и король Айлиль!

Кухулин:

Пищу к губам не подносили – нет,

Скорей еще не рождались на свет,

Король с королевой, выгоду чью

Я б выше поставил, чем дружбу твою!

Фер Диад:

О, Пес! Твою доблесть я видел не раз!

Не ты, но Медб предала нас.

Если мне гибель и впрямь суждена,

Знай, что в том не твоя вина!

Кухулин:

Сердце мое – кровавый комок.

Сейчас я с жизнью расстаться б мог.

О, Фер Диад! Биться мы не должны

– Силы наши с тобой не равны.

– Довольно горевать обо мне, о, Кухулин, – сказал Фер Диад, – какое оружие мы испытаем сегодня?

– Тебе выбирать до сегодняшней ночи, – ответил Кухулин, – ибо я выбирал накануне.

– Возьмемся за наши тяжелые грозноразящие мечи, – молвил Фер Диад, – быть может, скорей разрешат они спор наш, чем вчерашние удары копий.

– Пусть будет так, – отвечал Кухулин.

Длинный, увесистый щит взял в тот день каждый из воинов, да тяжелый, грозноразящий меч. Принялись биться герои и каждый старался ударить, пронзить, поразить и повергнуть другого. С голову месячного ребенка были куски мяса, что вырубали они из бедер, плечей и лопаток друг друга. Так рубились они с рассвета до самого вечера, и тогда сказал Фер Диад:

– Оставим это, о, Кухулин!

– Оставим, коли пришла пора, – отвечал тот.

Кончили они биться и передали оружие в руки возниц. Радостными, беспечными, веселыми и довольными встретились воины у брода, а расставаясь в тот вечер, были они удрученными, грустными, озабоченными. Ту ночь не провели их лошади в одном загоне, а возницы у одного костра.

Так провели они ночь, а рано утром поднялся Фер Диад и один направился к броду сражений, ибо знал, что наступает решающий день и один из них будет сражен в поединке, коль не случится погибнуть обоим. Не дожидаясь Кухулина, Фер Диад облачился в одежды для боя, сражения и схватки. Облачаясь в одежды для боя, сражения и схватки, сначала надел он на тело передник из шелка с каймой разноцветного золота. Поверх повязал он передник из мягкой коричневой кожи и привязал к нему камень размером с мельничный жернов, а уж поверх, опасаясь га булга, надел он тяжелый и крепкий железный передник. На голову он водрузил свой шлем для боя, сражения и схватки, украшенный сорока драгоценными камнями, пурпурной эмалью и сверкающими самоцветами из восточных стран. В правую руку взял он свое крепкое, разящее копье, с левого бока привесил боевой меч с золотой рукоятью и перекладиной красного золота. На крутую спину закинул он щит неохватный, огромный, с пятьюдесятью шишками, из которых любая вместила б лик вепря, и гигантской шишкой из красного золота посередине. Потом испытал Фер Диад высоко в воздухе немало чудесных, невиданных боевых приемов, которым дотоле ни у кого не обучался – ни у приемного отца и матери, ни у Скатах, Уатах и Айфе. Впервые проделал их все Фер Диад в этот день, готовясь схватиться с Кухулином.

Между тем приблизился к броду Кухулин и увидел множество чудесных искуснейших боевых приемов, что проделывал Фер Диад высоко в воздухе.

– Погляди, друг мой, Лаэг, – сказал Кухулин, – на эти чудесные искуснейшие боевые приемы, что проделывает Фер Диад высоко в воздухе. В час битвы обратит он их против меня. Так вот, если случится мне уступать в сражении, черни, поноси и порочь меня, раздувая мой боевой пыл и ярость. Если же буду брать верх я, хвали, славословь и превозноси меня, чтобы умножить мою храбрость.

– Так я и сделаю, о, Кукук! – ответил Лаэг.

Тогда облачился Кухулин в одежды для боя, сражения и схватки и проделал высоко в воздухе немало чудесных, блистательных боевых приемов, которым прежде не обучался у Скатах, Уатах и Айфе.

Увидел Фер Диад те боевые приемы и понял, что в должный час обратятся они против него.

– Какое оружие мы выбираем, о, Фер Диад, – спросил Кухулин.

– Сегодня до ночи тебе выбирать, – отвечал Фер Диад.

– Тогда испытаем игру в брод, – молвил Кухулин.

– Согласен, – ответил Фер Диад.

Хоть и ответил так Фер Диад, знал он, что труднее всего ему уберечься от этого приема, ибо любого героя и воина побеждал Кухулин при игре в брод.

Великое дело совершилось у брода в тот день – два героя, два первых воина, два колесничных бойца западной Европы, два пламенеющих факела доблести среди ирландцев, два расточителя даров, наград и милостей в северо-западном мире, два столпа доблести в Ирландии пришли издалека, чтобы сразиться друг с другом из-за раздора и распри, затеянных Медб и Айлилем.

С самого рассвета до полудня каждый из них старался поразить другого, а когда настал полдень, распалилась ярость бойцов, и сошлись они близко друг с другом. Тут в первый раз прыгнул Кухулин со своего края брода прямо на шишку щита Фер Диада, сына Дамана, задумав срубить ему голову над верхней кромкой щита. Левым локтем встряхнул свой щит Фер Диад и, словно птица, отлетел Кухулин обратно на край брода. Снова прыгнул тут Кухулин со своего края брода прямо на шишку щита Фер Диада, задумав срубить ему голову над верхней кромкой щита. Ударил Фер Диад по щиту левым коленом, и словно ребенка отбросил Кухулина к его краю брода. И сказал Лаэг, увидев все это:

– Увы, враг обошелся с тобой, как любящая мать, наказывающая ребенка. Он истрепал тебя, как треплют лен в воде. Он размолол тебя, как мельница мелет зерно. Он разрубил тебя, как топор разрубает дуб. Он обвил тебя, как вьюнок обвивает дерево. Он обрушился на тебя, как ястреб обрушивается на маленьких птичек. Вовек не иметь тебе права назваться храбрейшим или искуснейшим в битве, о ты, маленький бешеный оборотень!

Тогда в третий раз со скоростью ветра, быстротой ласточки, грозный, словно дракон и могучий, как воздух метнулся Кухулин прямо на шишку щита Фер Диада, задумав срубить ему голову над верхней кромкой щита. Но снова встряхнул свой щит Фер Диад, и очутился Кухулин на середине брода, будто и не прыгал вовсе.

Тут в первый раз исказился Кухулин. Стал он расти и шириться, словно надутый пузырь и сделался подобен ужасному, грозному многоцветному, чудному луку. Ростом с фомора{253} или морского разбойника, словно башня, возвышался могучий герой над Фер Диадом.

Так тесно сошлись бойцы в схватке, что поверху сшиблись их головы, внизу ноги, а за шишками и кромками щитов руки. Так тесно сошлись они, что от бортов к середине треснули и лопнули их щиты. Так тесно сошлись они, что копья бойцов искривились, согнулись и выщербились от острия до заклепок. Так тесно сошлись они, что демоны и оборотни, духи земли н воздуха испустили клич с их щитов, рукоятей мечей и наконечников копий. Так тесно сошлись они, что вытеснили реку из ее ложа и русла, а там, где был брод, смогли бы устроить постель королю с королевой, ибо здесь не было больше ни капли воды, не считая той, что, давя и топча, выжимали бойцы из земли. Так тесно сошлись они, что в ужасе обезумели кони ирландцев и разорвали путы, ремни и веревки, а женщины, юноши, дети, негодные к бою и слабоумные устремились через лагерь на юго-запад.

Между тем заиграли бойцы лезвиями мечей. И случилось Фер Диаду застать врасплох Кухулина и тогда своим мечом с костяной рукоятью нанес он ему удар прямо в грудь. Хлынула кровь на пояс Кухулина и густо окрасила воду у брода. Не стерпел Кухулин той раны, ибо осыпал его Фер Диад градом губительных мощных ударов{254}, и попросил га булга у Лаэга, сына Риангабара. Вот что это было за копье: оно опускалось под воду и металось пальцами ноги; одну рану оставляло оно, впиваясь в тело, но скрывало тридцать зазубрин, и нельзя было его выдернуть, не обрезав мясо кругом.

Услыхал Фер Диад эту просьбу и опустил свой щит, прикрывая низ тела. Тогда рукой метнул Кухулин тонкое копье, направив его выше кромки щита Фер Диада и его рогового панциря, и оно поразило сердце в груди воина, до половины выйдя наружу. Поднял свой щит Фер Диад, прикрывая верх тела, но было поздно. Уже опустил возница га булга в воду, а Кухулин, поймав его пальцами, метнул в Фер Диада. Пробило га булга прочный и крепкий передник литого железа, натрое раскололо камень, огромный, как мельничный жернов, проникло в тело, впившись в каждый член и сустав своими зазубринами.

– Довольно, – сказал Фер Диад, – теперь ты сразил меня насмерть. Воистину грозен удар твоей правой ноги, но и не подобало мне пасть от твоей руки. И еще сказал он:

О, Пес, искусный в ратной игре!

Честной победу свою не зови!

На тебе вина, что на мне была!

О, Кухулин! Руки твои в крови!

Не знать ни удач, ни побед вовек

Тем, кто на смерть обречен судьбой!

С каждым мгновением все грустней

И слабей становится голос мой.

Совсем разбиты ребра мои.

Из сердца крови течет струя.

Не в силах я подняться с земли.

Пес Кузнеца, умираю я!

Тут поспешил к Фер Диаду Кухулин, обхватил его обеими руками и, подняв вместе с оружием, доспехами и одеждой, перенес на северную сторону брода, чтобы не досталась его добыча ирландцам на западной стороне. Здесь опустил он тело на землю, а когда поднялся, напал на него дурман, слабость да немощь. Заметил это Лаэг и испугался, что явятся к ним ирландцы и разом набросятся на Кухулина.

– Поднимайся, о Кукук, – сказал он, – ибо скоро нападут на нас ирландцы и уже не согласятся на поединок, раз ты убил Фер Диада, сына Дамана, сына Дайре.

– К чему мне вставать, – ответил Кухулин, – если я погубил его.

Заговорил тогда возница, а Кухулин отвечал ему:


Лаэг:

– О, Пес боевой из Эмайн, воспрянь!

Время спешить на новую брань!

Пал Фер Диад, сраженный тобой!

Богом клянусь, тяжек был бой!

Кухулин:

– Не в радость победа, когда вконец

Истерзан тоскою победивший боец.

Новый день для меня не мил

Без брата, которого я сразил.

Лаэг:

– Чем плакать, тебе подобает скорей

Гордиться этой победой своей!

Ты рыдаешь, над грозным врагом скорбя!

А если бы он одолел тебя?

Кухулин:

– Пускай он руку или ногу мою

Отрубил бы в этом проклятом бою –

Все легче, чем знать, что воин младой

Колесничной не будет играть уздой.

Лаэг:

– Девушкам Красной Ветви такой

Исход желаннее, чем другой.

Ты жив, Кухулин, а он убит.

Им оплакать лишь одного предстоит.

– С тех пор, как ты из Куальнге пришел

И Медб противился, смел и зол.

Для ее войска – считает она –

Побоищем стала эта война.

– Ты долго спокойного сна не знавал,

Покуда стада от врага охранял!

До света тебе приходилось вставать.

Легко ль в одиночку сдерживать рать?!

Принялся тогда Кухулин горевать и оплакивать Фер Диада, говоря:

– О, Фер Диад, горе тебе, что ни у кого не узнал ты о моих доблестных деяниях и искусстве владения оружием до того, как сошлись мы в бою!

Горе тебе, что Лаэг, сын Риангабара, не пристыдил тебя памятью о нашем детстве и дружбе!

Горе тебе, что не послушался ты мудрого слова Фергуса!

Горе тебе, что благородный, победоносный, ликующий, непобедимый в сражении Конал не выручил тебя.

Ибо не следуют эти мужи наветам, желаниям, словам или лживым посулам прекрасноволосых женщин из Коннахта. Знают они, что не родится вовеки средь коннахтцев тот, кто сравнялся б с тобой в славных подвигах, владении разящим щитом{255}, копьем и мечом, игре в брандуб и фидхелл, вождении коней и колесниц.

Не сыщется теперь руки, так же разящей врагов, как рука Фер Диада, стройного побега. Красногубая богиня войны не проделает больше пролома в валах крепостей, полных блестящих щитов. Теперь уж во веки веков никому не судить и ни от кого не добиться Круаху такого согласия, как было с тобой, о, краснощекий сын Дамана!

Поднялся тогда Кухулин и встал над телом Фер Диада.

– О, Фер Диад, – молвил он, – великую измену и предательство совершили ирландцы, отправив тебя на бой-поединок, ибо не легкое дело сражаться и спорить со мною во время Похищения!

Принялся он говорить и сказал так:

Из-за предательства, о Фер Диад,

Гибель твоя мне горше стократ!

Ты умер. Я жив. Наш жребий таков.

Не встретимся мы во веки веков!

Когда мы жили в восточном краю,

У Скатах, учась побеждать в бою,

Казалось, что будем друзьями всегда,

Вплоть до дня Страшного суда!

Мил мне был облик прекрасный твой:

Нежных ланит цвет огневой,

Синяя ясность твоих очей,

Благородство осанки, мудрость речей!

Не ходил в бой, не получал ран,

Гневом битвенным не был пьян,

Рамена не прикрывал щитом из кож, –

Кто на сына Дамана был бы похож!

Как пал Айфэ единственный сын{256}

С той поры боец ни один

Ни красотой, ни силой, ни ловкостью боевой

Не мог напомнить мне облик твой!

Финдабайр, дочь Медб, хороша,

Но ты обманулся и в ней, спеша,

Ибо никто остановить бы не смог

Ивовым прутом зыбучий песок.

Тут взглянул Кухулин на Фер Диада и молвил:

– Вот что, друг Лаэг, раздень Фер Диада, сними с него доспехи, и платье, чтобы мог я увидеть заколку, ради которой пошел он сражаться.

Приблизился Лаэг и раздел Фер Диада. Сиял он с него доспехи и платье, и увидел Кухулин заколку. Тогда, сокрушаясь и оплакивая Фер Диада, сказал он:

Золотая пряжка обернулась бедой.

О, Фер Диад! Боец молодой!

Меткоразящий! Была крепка

И победоносна твоя рука!

Не счесть всех примет твоей красоты

Волосы твои были густы,

До самой смерти, о Фер Диад,

Твой стан был поясом тонким объят.

Наша дружба, названый брат,

Прекрасна, как ока твоего взгляд,

Как щита твоего золотой узор,

Как доска для фидхелл, что тешит взор!

Увы! Воле моей вопреки

Ты погиб от моей руки.

Вовек не бывать бы битве той!

Золотая пряжка обернулась бедой!

– О, друг Лаэг, – сказал Кухулин, – разрежь теперь тело Фер Диада и освободи мое копье, ибо не могу я лишиться га булга.

Приблизился Лаэг, разрезал тело Фер Диада и освободил га булга. Увидел Кухулин свое обагренное кровью оружие подле тела Фер Диада и молвил:

О, Фер Диад! Зачем, скорбя,

Должен я окровавленным видеть тебя?

Не смыть с оружия крови следы.

На кровавой постели покоишься ты.

Будь мы с тобою в восточных краях,

Как в прежнее время у Скатах и у Уатах,

Не были б губы свои бледны,

Не были б мы оружием разделены.

Помню, Скатах призвала нас.

Был строг и ясен ее приказ:

«Все вставайте на битву тотчас!

Идет на нас Герман Гарбглас»{257}.

Милого Фер Диада взял я с собой,

Луганда Щедрого, что рвался в бой,

И сына Баэтана, сказавши им:

«Навстречу Герману мы поспешим».

Сражение начал наш отряд

У скал над берегом Лох Линдформат.

С Островов Победителей четыреста бойцов

К нам присоединились в конце концов.

Когда я и Фер Диад-храбрец

До крепости Германа добрались, наконец,

Сын Ниула был мной сражен,

А сына Форниула сразил он.

Снял Фер Бает голову с плеч

Блату, сжимавшему острый меч!

Убил Лугайд славного бойца –

Мугайрне, с Моря Тирренского пришлеца!

Мне заплатили смертью своей

Четыре сотни грозных мужей.

А Фер Диаду – германовой рати цвет:

Дам Диленд и Дам Дремед!

Крепость (над морем стояла она)

Была нами полностью разорена.

Живого Германа мы потом

Привели к Скатах с широким щитом!

Велела наша приемная мать

Согласья и дружбы нам впредь не ломать

С прекрасным племенем Элг{258}.

С тех пор Мы чтили свято тот договор!

Горька кровавая круговерть,

Где повстречал сын Дамана смерть.

Увы! Кровавую чашу друг

Принял из моих собственных рук.

Если бы эллином был я! Вмиг,

Услышав брата предсмертный крик,

С жизнью своей расстался б и я!

Мы вместе прервали б нить бытия!

Настал поистине скорбный час!

Воспитала Скатах обоих нас.

Из ран моих сочится кровь,

А ты не взойдешь на колесницу вновь.

Настал поистине скорбный час.

Воспитала Скатах обоих нас.

Кровь сочится из ран моих,

А тебя нет и не будет в живых!

Настал поистине скорбный час.

Вместе Скатах воспитала нас.

Ты погиб, а я уцелел!

Беспощадность битвы – мужей удел!

– О, Кукук, – сказал тогда Лаэг, – уйдем от брода, слишком долго и так уж мы здесь.

– И вправду, пойдем, друг Лаэг, – ответил Кухулин, – и все ж лишь игрой да забавой было доныне любое сражение и схватка в сравнении со сражением и схваткой с Фер Диадом. Принялся он говорить и сказал так:

Все было игрой, забавой для нас,

Пока не столкнул нас проклятый брод.

Одному и тому же обучались мы.

Чем этот владел, тем владел и тот.

Нас воспитала приемная мать,

Чье имя превыше всего для нас!

Все было игрой, забавой для нас,

Пока с Фер Диадом не столкнул нас брод!

Равно врагов ужасали мы,

Плечом к плечу прорубаясь вперед!

Нам Скатах дала от своих щедрот

Два крепких щита, отправляя в поход.

Все было игрой, забавой для нас,

Пока не столкнул нас проклятый брод.

О, друг любимый! О, столп золотой,

Поверженный мною в проклятый брод.

О, могучий! Гордился тобою род!

Ты был храбрее всех среди нас!

Все было игрой, забавой для нас,

Пока не столкнул нас проклятый брод.

О, Лев Свирепый! О, ярость волны,

Что в Судный день на землю придет!

Все было игрой, забавой для нас,

Пока не столкнул нас проклятый брод!

Казалось, что брат не познает невзгод,

Покуда Судный день не придет!

Вчера Фер Диад, как гора, был – и вот

В тень превратил его битвы исход!

Целых три полчища покоится здесь!

Удалось мне посбить с похитителей спесь!

Сколько людей, коров, лошадей

Гибель нашло от руки моей!

Нет числа воинам, что пришли

К нам из жестокой Круаханской земли!

Моя заслуга – не придет впредь

Этого войска целая треть!

В гуще битвы победы не добывал,

Банб{259} вскормлен никогда не бывал,

Ни по суше, ни по морю не ходил ни один

Славой мне равный королевский сын!

Здесь кончается повесть о гибели Фер Диада.

Тем временем явились на помощь и выручку Кухулину улады Сенал Уатах, два Мак Фекке, Муйредах и Котреб. Отвели они его к ручьям и потокам Конаилле Муиртемне, чтобы омыть и освежить его раны, порезы, следы от бессчетных ударов и язвы в воде тех ручьев и потоков. Ибо, храня и оберегая Кухулина, погружали Племена Богини Дану целебные травы и зелья в ручьи и потоки Конаилле Муиртемне, отчего поверхность их стала зеленой и пятнистой. Вот названия рек, что исцелили Кухулина: Сас, Буас, Битлан, Финдглайс, Глеойр, Гленамайн, Бедг, Тадг, Теламейт, Ринд, Бир, Брениде, Дихаем, Муах, Милиук, Кумунг, Куиленн, Гайнемайн, Дронг, Делт, Дубгласс.

Между тем велели ирландцы своему первому гонцу Мак Роту отправиться охранять и стеречь их на Слиаб Фуайт, чтобы не напали на них улады неслышно и незаметно. Пошел Мак Рот к Слиаб Фуайт и недолго пробыв там, заметил человека на колеснице, что ехал прямо к нему с севера. И был человек в колеснице совершенно нагим, безо всякой одежды или оружия, не считая железного прута в руке, которым он погонял лошадей и своего возницу. И казалось тому человеку, что, когда доберется, уж не застанет в живых воинов.

Воротился Мак Рот к Айлилю, Медб, Фергусу и другим благородным ирландцам, чтобы рассказать об увиденном.

– Ну как, Мак Рот, – спросил Айлиль, – видел ли ты кого из уладов, идущих по следу войска?

– О том ничего я не знаю, ответил Мак Рот, – видел зато одинокого воина на колеснице, что ехал прямо через Слиаб Фуайт. Был тот человек совершенно нагим, безо всякой одежды или оружия, не считая железного прута в руке, которым он погонял лошадей и своего возницу, ибо казалось ему, что, когда доберется, уж не застанет в живых наше войско.

– Не скажешь ли, кто это был, о Фергус? – спросил Айлиль.

– Не иначе, – сказал тут Фергус, – как едет Кетерн, сын Финтана{260}.

Не ошибся Фергус, ибо и вправду ехал к ним Кетерн, сын Финтана. Вскоре приблизился он к ирландцам и напал на крепость и лагерь воинов, разя их повсюду вокруг, но и сам отовсюду вокруг получая удары. Вскоре, с висящими наружу кишками и внутренностями, покинул он лагерь и направился туда, где лечился и исцелялся Кухулин. И попросил он у Кухулина лекаря, что исцелил бы и вылечил его.

– Что ж, друг мой, Лаэг, – сказал тогда Кухулин, – иди теперь в лагерь и крепость ирландцев и позови их лекарей исцелить Кетерна, сына Финтана. Клянусь, что если они не придут, то хоть под землей или в запертом доме настигнет их смерть и погибель еще до этого часа назавтра.

Отправился Лаэг в лагерь и крепость ирландцев и позвал их лекарей исцелить Кетерна, сына Финтана. Воистину не рады были они отправляться лечить своего врага, чужеземца и недруга, но устрашились они гибели и смерти от руки Кухулина и оттого пошли. И к каждому, кто приближался к нему, обращал Кетерн свои кровавые раны, порезы, следы от ударов и язвы, и всякому, кто говорил «Не будет он жить. Нельзя его вылечить», отвешивал кулаком правой руки удар посередь лба, выдавливая мозги через уши и швы черепа. Так погубил он ни много ни мало четырнадцать ирландских лекарей, по лбу же пятнадцатого лишь скользнул его удар, но и тот долго лежал без памяти среди тел остальных. Звали его Итал и был он врачевателем Айлиля и Медб.

Попросил тогда Кетерн у Кухулина другого лекаря, что исцелил бы и вылечил его.

– Что же, друг Лаэг, – сказал Кухулин, – отправляйся к знахарю Фингину к Ферта Фингин у Леккайн Слебе Фуайт, что лечит самого Конхобара, и приведи его к нам исцелить Кетерна, сына Финтана.

Отправился Лаэг к знахарю Фингину, что лечит самого Конхобара, к Ферте Фингин у Леккайн Слебе Фуайт, и попросил его пойти исцелить Кетерна, сына Финтана. Согласился Фингин, а когда пришел, обратил к нему Кетерн свои кровавые раны, порезы, следы от ударов и язвы.

– Взгляни на эту рану, о, Фингин, – попросил Кетерн.

Оглядел Фингин рану и молвил:

– Это легкая рана, что ненароком нанес тебе твой сородич, – от нее не умрешь ты до срока.

– И верно, – сказал Кетерн, – приблизился там ко мне воин, пышноволосый, с плащом голубым и серебряной заколкой. Был у него гнутый щит с зубчатой кромкой, а в руке пятиконечное копье да маленькое зазубренное копье. Нанес он ту рану, да и я легко ранил его.

– Знаю я этого человека, – сказал тут Кухулин, – то Илланд Иларклес, сын Фергуса. Не желал он своей рукой погубить тебя. Лишь чтоб не решили ирландцы, будто он им изменил или предал, нанес он этот легкий удар.

– Взгляни на эту рану, о, Фингин, – сказал Кетерн.

Оглядел Фингин рану и молвил:

– Это дело рук благородной женщины.

– И верно, – сказал Кетерн – приблизилась ко мне женщина, высокая, прекрасная, длиннолицая, бледная, с золотистыми прядями волос.

На ней был пурпурный плащ, а в нем на груди золотая заколка. Прямое, остроконечное копье сверкало в ее руке. Нанесла она мне эту рану, да и я легко ранил ее.

– Знаю я эту женщину, – молвил Кухулин, – то была Медб, дочь Эоху Фейдлеха, верховного правителя Ирландии. Похвальбой, ликованием и славной победой обернулась бы для нее твоя гибель.

– Взгляни на эту рану, о, Фингин, – сказал Кетерн.

Оглядел Фингин рану и молвил:

– Два героя нанесли ее.

– И верно, – ответил Кетерн, – приблизились ко мне два мужа, пышноволосых, одетых в плащи голубые, с серебряными заколками на груди. На шее у каждого был обруч чистейшего белого серебра.

– Знаю я этих двоих, – молвил Кухулин, – то были Ол и Отине, люди из свиты Айлиля и Медб. Всякий раз, как идут они в битву, знают, что не уберечься кому-то от раны. Похвальбой, ликованием и славной победой обернулась бы для них твоя гибель.

– Взгляни на эту рану, о, Фингин, – сказал Кетерн.

Оглядел Фингин рану.

– Два воина приблизились ко мне, – сказал Кетерн, – величавых, прекрасных. Каждый нанес по удару копьем, да и я поразил вот этим одного из них.

Оглядел Фингин рану и молвил:

– Рана уж вся почернела, ибо, пронзив его, в сердце скрестились те копья. Здесь не могу я провидеть лечения, но все же пришлю я целебных растении и трав, чтоб не погиб от нее ты до срока.

– Знаю я этих двоих, – молвил Кухулин, – то были Бун и Меккон из свиты Айлиля и Медб, и желали они твоей гибели.

– Взгляни на эту рану, о, Фингин, – сказал Кетерн.

Оглядел Фингин рану и молвил:

– Это кровавый удар двух сыновей короля Кайлле.

– И верно, – сказал Кетерн, – приблизились ко мне два воина, чернобровых, пригожих, одетых в зеленые плащи с заколками белого серебра на груди. По пятиконечному копью держали они в руках.

– Немало ран нанесли они тебе, – молвил знахарь, – в горло пришлись их удары, и наконечники копий сошлись там. Не легко вылечить эту рану.

– Знаю я этих двоих, – сказал Кухулин, – то были Броен и Брудни, сыновья трех огней, два сына короля Кайлле. Похвальбой, ликованием и славной победой обернулась бы для них твоя гибель.

– Взгляни на эту рану, о, Фингин, – сказал Кетерн.

Оглядел Фингин рану и молвил:

– Это удар двух братьев.

– И верно, – сказал Кетерн, – приблизились ко мне два славных воина, золотоволосых, одетых в темно-серые плащи с бахромой и заколками светлой бронзы, что были словно листья. Могучие сияющие копья держали они в руках.

– Знаю я этих двоих, – сказал Кухулин, – то были Кормак Колома Риг и Кормак, сын Маеле Фога из свиты Айлиля и Медб, что желали твоей гибели.

– Взгляни на эту рану, о, Фингин, – сказал Кетерн.

Оглядел Фингин рану и молвил:

– Это след нападения двух братьев.

– И верно, – сказал Кетерн, – приблизились ко мне два юных воина, что не отличишь друг от друга. Вьющиеся коричневые волосы у одного, золотистые у другого. Были одеты они в два зеленых плаща, с заколками из белого серебра на груди. Были на них две рубахи тонкого золотистого шелка. Два меча с блестящими рукоятями висели у пояса юношей. Два сверкающих щита несли они, изукрашенных ликами зверей из белого серебра. В руках у них были пятиконечные копья с кольцами чистейшего белого серебра.

– Знаю я этих двоих, – молвил Кухулин, – то были Мане Матремайл да Мане Атремайл, два сына Айлиля и Медб. Похвальбой, ликованием и славной победой обернулась бы для них твоя гибель.

– Взгляни на эту рану, о, Фингин! – сказал Кетерн. – Приблизились ко мне два статных, прекрасных, высоких воина. Странное, невиданное платье было на них. Пронзил меня каждый копьем, да и я нанес раны обоим.

Оглядел Фингин рану и молвил:

– Тяжкие раны нанесли они, перебив мышцы сердца в груди, что перекатывается в тебе, словно яблоко или клубок нитей в пустой сумке, ибо ни одна мышца не держит его. Не в силах я вылечить эти раны.

– Знаю я этих двоих, – сказал Кухулин, – то были два воина из Ируата{261}, выбранных Айлилем и Медб, чтобы погубить тебя, ибо не часто из рук их уходят живыми. Воистину хотели они сразить тебя.

– Взгляни на эту рану, о, Фингин, – сказал Кетерн.

Оглядел ее Фингин и молвил:

– То был удар отца с сыном.

– И верно, – молвил Кетерн, приблизились ко мне два воина, высоких, огненнооких, со сверкающими золотыми коронами на головах. Были одеты они в королевское платье, изукрашенные мечи с золотыми рукоятками в ножнах чистейшего белого серебра с кольцами пестроцветного золота висели у пояса воинов.

– Знаю я этих двоих, – сказал Кухулин, – то был Айлиль и его сын Мане Кондасгейб Уле. Похвальбой, ликованием и славной победой обернулась бы для них твоя гибель.

Здесь кончается повесть о ранах Кетерна при Похищении.

– О, мудрый лекарь Фингин, – спросил тогда Кетерн, – какой же совет ты мне дашь и какое предложишь лечение?

– Вот что скажу я тебе, – молвил Фингин, – в этом году не меняй ты коров на телят годовалых, ибо не принесут они тебе добра.

– Тот же совет давали мне и другие лекари, – сказал Кетерн, – и уж верно немного нажили на этом, пав от моей руки. Немного и ты наживешь, ибо погибнешь, как те.

Тут отвесил он Фингину жестокий и страшный удар, так что тот рухнул между колес колесницы.

– Нечестив этот удар старика, – молвил Кухулин.

С той поры и доныне зовется это место Уахтар Луа{262} в Крих Росс.

Все ж лекарь Фингин предложил Кетерну на выбор: долгую хворь, а уж потом излечение и помощь, или лечение в три дня и три ночи, чтоб с той поры мог он с полною силой сражаться с врагами. И пожелал Кетерн лечиться три дня и три ночи, чтобы затем с полной силой сражаться с врагами, говоря, что не оставить ему после себя никого, кто бы больше желал расквитаться с врагами, чем сам он. Тогда попросил лекарь Фингин у Кухулина месиво из костного мозга, дабы излечить и исцелить Кетерна, сына Финтана. Отправился Кухулин в лагерь и стан ирландцев и, собравши весь скот, что нашел там, приготовил месиво из мяса, костей и шкур. Потом посадили в то месиво Кетерна, и оставался он в нем три дня и три ночи, понемногу пропитываясь им. Наконец проникло оно во все раны, порезы и следы от бессчетных ударов и язвы. Когда же минули три дня и три ночи, вылез он из того месива, а вылезая, прижимал к животу борт колесницы, дабы не выпали наружу его внутренности.

В ту пору пришла с севера из Дун Да Бенн{263} жена его Финд, дочь Эоху и принесла Кетерну его меч. Выступил тогда Кетерн навстречу ирландцам, дав знать им об этом через Итала, лекаря Айлиля и Медб. Долго пред тем лежал Итал без памяти в глубоком забытьи среди тел других лекарей.

– Слушайте, ирландцы, – сказал лекарь, – Кетерн, сын Финтана, идет с вами биться, ибо исцелил и вылечил его лекарь Фингин. Будьте ж готовы ответить ему!

Тогда взяли ирландцы платье Айлиля и его золотую корону и водрузили на стоячий камень в Крих Росс, дабы изошла на него ярость Кетерна. Увидел Кетерн золотую корону Айлиля и его одеяние на стоячем камне в Крих Росс и, ничего не зная, не ведая, решил, что пред ним сам Айлиль. Устремился он к камню и вонзил в него меч по самую рукоятку.

– Меня провели, – вскричал Кетерн, – но клянусь, что пока не отыщется тот, кто наденет корону и платье, не перестану крушить и разить их!

Услышал эти слова Мане Андое, сын Айлиля и Медб, надел на себя корону и платье Айлиля и выступил вперед из рядов ирландцев. Бросился на него Кетерн и обрушил на Мане Андое удар щита, чей зазубренный край разрубил его натрое до самой земли вместе с колесницей, лошадьми и возницей. Тогда со всех сторон накинулись на Кетерна ирландцы, и пал он под их ударами не сходя с места.

Здесь кончаются повести Каладглео Кетирн и Фуйле Кетирн{264}.


Повесть Фиакалглео Финтан{265}.

Финтан был сыном Нейлла Ниамглоннах из Дун Да Бенн и приходился Кетерну отцом. Вскоре пришел он, чтобы постоять за честь уладов и отомстить за смерть своего сына. Трижды пятьдесят воинов явилось с ним, и было у каждого их копья два острия; одно у наконечника и одно на другом конце древка, так что разили они врагов и сзади и спереди. Трижды бились они с врагами и трижды сто пятьдесят воинов сразили, но погибли и все люди Финтана, сына Нейлла, кроме его сына Кримтана, скрытого Айлилем и Медб за заслоном щитов. И объявили тогда ирландцы, что не опозорит себя Финтан, если уйдет из лагеря, а они отпустят его сына Кримтана и сами отойдут на один дневной переход к северу. Отныне пусть отвратит он от них свое оружие, пока не сойдется с ирландцами вновь в день великой битвы Похищения при Гайрех и Илгайрех, где, как предвещали друиды, соберутся войска четырех великих королевств Ирландии. Согласился на это Финтан, сын Нейлла и, лишь только отпустили ирландцы его сына, покинул лагерь. Ирландцы, меж тем, отошли на дневной переход к северу, то и дело останавливаясь и оглядываясь. Так и случилось, что у всех ирландцев и у всех людей Финтана губы и нос одного оказались в зубах другого. Заметили это ирландцы и молвили:

– Выпало нам биться зубами, биться зубами с людьми Финтана и с ним самим.

Вот повесть Фиакалглео Финтан.


Начинается повесть Руадрукке Минд.

Менд, сын Салхолгана был из Рена на Боинне{266}. Двенадцать воинов имел он при себе и у каждого копье было с двумя остриями, одним у наконечника и другим на конце древка, так что разили они врагов и спереди и сзади. Трижды бились они с врагами и трижды двенадцать мужей погибло ирландцев, но пали и двенадцать людей Менда, а сам он был тяжко изранен и обагрен кровью. И сказали тогда ирландцы:

– Красен позор Менда, сына Салголхана, ибо люди его сокрушены и убиты, а сам он изранен и обагрен кровью!

Вот что такое Красный Позор Менда.

Тогда объявили ирландцы, что не обесчестит себя Менд, если покинет их лагерь, а они снова отойдут на дневной переход к северу. Отныне пусть отвратит он от них свое оружие, пока не оправится от немощи Конхобар и не даст битву ирландцам у Гайрех и Илгайрех, как предсказали друиды, мудрецы и провидцы ирландцев.

Согласился на это Менд, сын Салголхана, и тогда ирландцы снова отошли на дневной переход к северу, то и дело останавливаясь и оглядываясь.


Начинается Айрекур Арад{267}.

Тем временем явились к ирландцам возницы уладов, числом трижды пятьдесят. Трижды бились они с врагами и трижды пятьдесят ирландцев погибло, но и сами возницы все пали в долине.

Это и есть Айрекур Арад.


Начинается повесть Ванглео Рохада{268}.

Жил в то время один улад по имени Реохайд, сын Фатемайна и было с ним трижды пятьдесят воинов. Встали они на холме против войска ирландцев. Заметила их Финдабайр, дочь Айлиля и Медб и сказала своей матери:

– С давних уж пор люблю я вон того воина, он мой любимый и суженый.

– Если и вправду ты любишь его, – отвечала Медб, – проведи с ним эту ночь и склони к миру до той поры, пока не явится он вновь в день великой битвы у Гайрех и Илгайрех, где соберутся войска четырех великих королевств Ирландии.

Согласился на это Реохайд, сын Фатемайна и провел ночь вместе с Финдабайр.

Узнал о том один из правителей Мунстера, что стоял тогда в лагере ирландцев, и сказал своим людям:

– Давно уж была мне обещана эта девушка, и лишь из-за нее выступил я в поход.

И случилось так, что все семь правителей Мунстера, бывших при этом, тоже говорили, что выступили лишь из-за нее.

– Почему бы не отомстить нам за эту женщину и нашу честь Мане, – говорили они, – что стоит на страже позади войска у Имлех и Глендамрах?

И порешили они выступить со своими семью отрядами по три тысячи в каждом. Тогда выступил против них Айлиль со своими тремя тысячами, да сыновья Мага с отрядами по три тысячи. Вышли и воины Галеоин, и мунстерцы, и люди из Тары. Затеяли воины переговоры и, хоть пока что сидели они подле друг друга и своего оружия, к исходу дня пало их восемьсот храбрецов. Когда же дошло до Финдабайр, дочери Айлиля и Медб, сколько погибло из-за нее воинов, то словно орех от стыда и смятения разорвалось сердце в груди девушки. Финдабайр Слебе зовется с той поры место, где испустила она дух. Ирландцы меж тем говорили:

– Бела эта схватка для Реохайда, сына Фатемайна, ибо погибли из-за него восемьсот храбрых воинов, а сам он ушел нераненным и необагренным кровью.

Это и есть Банглео Рохада.


Начинается Меллглео Илиах.

Илиах был сыном Каса, сына Байсса, сына Роса Руайд, сына Рудрайге. Однажды узнал он, как с понедельника перед Самайном до прихода весны разоряют и грабят Улад и страну круитни войска четырех великих королевств Ирландии. Стал тогда Илиах держать совет со своими людьми.

– Лучше и не придумать, – сказал он, – чем пойти мне напасть на ирландцев, разбить их и отомстить за честь Улада. Что до того, что и сам я погибну!

Так они и решили. Тогда взнуздали двух старых, измученных, дряхлых коней Илиаха, что паслись на берегу за крепостью, и запрягли в ветхую колесницу без единой подстилки и покрывала. Сам он взял свой крепкий и темный железный щит, окаймленный серебром. У левого бока повесил он свой крепкий, грозноразящий меч с серой рукоятью. Подле себя положил Илиах в колесницу два кривых, выщербленных копья. Люди его навалили камней, булыжников и огромных плит в колесницу, из которой наружу свисал детородный член Илиаха, да так и отправился тот навстречу ирландцам.

– Воистину, хорошо бы, – сказали ирландские воины, – чтоб впредь так всегда приходили улады.

Тут вышел вперед Дохе, сын Мага, и приветствовал Илиаха.

– В добрый час ты явился, о Илиах, – сказал он.

– Верю твоим словам, – отвечал Илиах. – Подойди же ко мне в тот час, когда истощится сила моего оружия и ослабеет дух, дабы сам, а никто иной из ирландцев, срубил ты мне голову. Меч же мой прибереги для Лоэгайре{269}.

Стал он разить врагов своим оружием, пока не истощилась его сила. Когда же истощилась сила его оружия, принялся Илиах крушить ирландцев камнями, булыжниками да огромными плитами, пока и они не иссякли. Тут начал он ловить ирландцев и давить их руками, обращая в месиво кожу и мясо, кости и мышцы. И до сей поры остались рядом месиво, приготовленное Кухулином из костей скота для лечения Кетерна, сына Финтана, и то, что Илиах сделал из костей самих ирландцев. Гибель же тех, кого сразил Илиах, зовется одним нз трех бессчетных истреблений{270} Похищения, а повесть о том – Меллглео Илиах, оттого, что сражался он камнями, булыжниками да огромными плитами.

Меж тем приблизился к Илиаху Дохе, сын Мага.

– Ты ли это, Илиах? – спросил он.

– Да, это я, – отвечал Илиах, – теперь подойди и сруби мне голову, а меч прибереги для своего друга Лоэгайре.

Тут подошел к нему Дохе и одним ударом меча снес голову Илиаха.

Здесь кончается Меллглео Илиах.


Начинается Оислиге Амаргин ин Тальтиу{271}.

Амаргин был сыном Каса, сына Байка, сына Роса Руайд, сына Рудрайге. Напал он на войско ирландцев, когда оно шло на запад через Тальтиу, и заставил его повернуть на север. Сам же он прилег у Тальтиу, облокотившись на левый локоть, а его люди подавали ему камни, булыжники и огромные плиты. Целых три дня и три ночи разил он ирландцев.


Повесть о Ку Руи{272}, сыне Дайре.

Сказали как-то Ку Руи, что некий воин в одиночку смиряет и сдерживает войска четырех великих королевств Ирландии с понедельника перед Самайном до начала весны. Опечалился он и, решив, что слишком долго оставались одни его люди, отправился в путь сразиться в бою-поединке с Кухулином. Когда ж разыскал он Кухулина, то увидел его распростертого и стонущего от множества ран и ударов. Не пожелал тут Ку Руи сражаться с Кухулином после схватки его с Фер Диадом, ибо мог погибнуть Кухулин от ран и ударов, нанесенных ему Фер Диадом, а не им самим. Все ж сам Кухулин вызвался выйти на бой-поединок с Ку Руи.

Пошел тут Ку Руи навстречу ирландскому войску и неподалеку от него увидел Амаргина, лежащего опершись на левый локоть к западу от Тальтиу. Удалился Ку Руи на север от войска, а его люди принесли ему камни, булыжники, да огромные плиты. Когда же принялся он метать их прямо в Амаргина, боевые камни героев стали сшибаться в облаках и воздухе над их головами, разлетаясь на сотни кусков.

– Заклинаю тебя твоей доблестью, о, Ку Руи, – молвила тогда Медб, – перестань метать камни, ибо кроме беды ничего это нам не приносит.

– Клянусь, – отвечал ей Ку Руи, – что не кончу во веки веков, пока не сделает того же и Амаргин.

– Да будет так, – сказал Амаргин, – коли впредь не придешь ты на помощь и выручку войску ирландцев.

Согласился на это Ку Руи и вернулся в родные края к своим людям.

Между тем двинулось войско на запад от Тальтиу.

– Не таков был наш уговор,- сказал тогда Амаргин, – чтоб не мог я и дальше разить их камнями.

Отправился Амаргин за войском на запад и, повернув его на северо-восток от Тальтиу, долго осыпал ирландцев камнями.

Объявили тогда ирландцы, что не обесчестит себя Амаргин, если ирландское войско отойдет на дневной переход к северу. Отныне пусть отвратит от них Амаргин свое оружие до той поры, когда явится он в день великой битвы Похищения у Гайрех и Илгайрех, где соберутся войска четырех великих королевств Ирландии. Согласился на это Амаргин, и ирландское войско отошло на дневной переход к северу.

Здесь кончается Оислиге Амаргин ин Тальтиу.


Начинается повесть Сирробуд Суалтайм{273}.

Суалтайм был сыном Бекалтаха, сына Моралтаха и приходился отцом Кухулину. Раз услышал он о мучениях своего сына, что бился в неравном сражении с Галатином Дана и его двадцатью семью сыновьями, да внуком, по имени Глас, сын Делга.

– Издалека доносится это, – сказал Суалтайм. – То ли рушатся небеса, то ли мелеют моря, то ли раскалывается твердь, то ли томится мой сын в неравном бою-поединке Похищения.

Правду говорил Суалтайм и хоть и не сразу, но все же отправился к своему сыну. Отыскав Кухулина, принялся Суалтайм горевать и оплакивать его. Не по душе было Кухулину, что отец его горюет и убивается, ибо хоть и лежал он увечный да раненый, все ж знал, что не сможет Суалтайм отомстить за него. Правду сказать, ничем не приметен был Суалтайм и не слыл ни героем, ни трусом.

– О, господин мой, Суалтайм, – сказал Кухулин, – отправляйся немедля к уладам в Эмайн и зови их сюда за скотом, ибо не в силах я больше защищать их в проходах и ущельях Конайлле Муиртемне. Один выстоял я с понедельника перед Самайном до начала весны, убивая днем одного человека у брода и сотню воинов ночью. Теперь уж не ставят мне честных условий, и не согласны ирландцы на бой-поединок, а все никто не идет мне на помощь и выручку. Обручи из молодого орешника не дают плащу касаться моего тела. Сухие клочья пряжи запеклись в моих ранах. С головы до пят не сыскать волоска на моем теле, что прошел бы в иголку, ибо на кончике каждого запеклась капля алой крови, не считая левой руки, в которой держу я свой щит, да и на ней уж трижды пятьдесят ран. Если тотчас же не отомстят за это улады, то уж не бывать тому до скончания времен.

С тем и отправился Суалтайм предостеречь уладов на своей единственной лошади, по прозвищу Серый из Махи. Вскричал он, лишь только приблизился к Эмайн:

– Мужей убивают, женщин уводят, скот похищают, о, улады!

Не услышав в ответ ничего от уладов, встал он против Эмайн с другой стороны и снова молвил:

– Мужей убивают, женщин уводят, скот похищают, о, улады!

Снова не дождался он ответа уладов и вот почему: гейс воспрещал уладам говорить прежде своего короля, а королю прежде друидов. Направился тогда Суалтайм к камню заложников в Эмайн Махе и в третий раз воскликнул:

– Мужей убивают, женщин уводят, скот похищают!

– Кто похищает, уводит и убивает? – спросил тогда друид Катбад.

– Айлиль и Медб разоряют вас, – отвечал Суалтайм, – уводят ваших жен, юношей и сыновей, похищают стада, лошадей и скотину. Лишь одни Кухулин смиряет и сдерживает войска четырех великих провинций Ирландии в проходах и ущельях Конайлле Муиртемне. Не ставят ему уже честных условий и не согласны ирландцы на бой-поединок, а все не идет к нему никто на помощь и выручку. Изранен уж юноша, кровь запеклась в его ранах. Обручи из молодого орешника поддерживают его плащ. С головы до пят не сыскать волоска на его теле, что прошел бы в иголку, ибо на кончике каждого запеклась капля алой крови, не считая левой руки, которой держит он щит, да и на ней уж трижды пятьдесят ран. Если тотчас не отомстите вы за него, уж никогда вам не сделать того до скончания времен.

– Достоин тот смерти и гибели, кто так говорит с королем, – молвил в ответ друид Катбад.

– Воистину, так, – сказали улады.

Тогда в гневе и ярости ушел от них Суалтайм, ибо не услышал желанного ответа. И случилось так, что поднялся на дыбы Серый из Махи и поскакал прочь от Эмайн, а щит Суалтайма выскользнул из его рук и краем своим отрубил ему голову. Тогда повернула лошадь обратно к Эмайн, и на спине ее лежал щит с головой Суалтайма. Вновь молвила голова:

– Мужей убивают, женщин уводят, скот похищают, о, улады!

– Не в меру громко кричит он, – молвил тогда Конхобар, – ведь небо пока у нас над головой, земля под ногами и море везде вокруг нас. Доколе небеса с множеством звезд не падут на земную твердь, доколе сама она не лопнет от сотрясения, доколе многорыбное море с голубыми берегами не хлынет на сушу, каждую корову верну я в ее стойло и хлев, каждую женщину в ее дом и жилище, после победы в бою, поединке и схватке. Потом позвал Конхобар одного из своих гонцов, Финдхада Фер Бенд Ума, сына Фраехлетана и велел ему идти поднимать и собирать уладов. И заговорил Конхобар, охваченный дурманом и немощью, называя живых и мертвых{274}:

– Вставай, о, Финдхад, и посылаю тебя. Не годится скрывать это от уладов. Отправляйся в Дергу, Делайду, что у залива, Лемайну, Фоллаху, Илланду в Габар, Дорналу Фейк в Имхлак, Дергу Индирг, Фейдлимиду Хилайр Хетайг в Эллан, к Ригдонну, Реохайду, Лугайду, Лугдайгу, Катбаду, что у залива, Кайрбре в Эллне, Лаэгу, что у плотины, Геймену в долину, Сеналу Уатах в Диабул Арда, Кетерну, сыну Финтана в Каррлог.

Нетрудно было Финдхаду поднять и созвать всех по велению Конхобара, ибо все улады к северу, востоку и западу от Эмайн явились немедля по воле своего короля, по велению своего властелина и провели ночь в Эмайн, ожидая исцеления Конхобара. Те же, что были на юге, тотчас двинулись вслед войску по дороге, изрытой копытами скота.

Вскоре вышли улады в поход с Конхобаром и после первого же перехода, остановились на ночь в Ирард Куилленн{275}.

– Чего ожидаем мы здесь, о, воины? – спросил Конхобар.

– Твоих сыновей, – отвечали улады, – Фиаха и Фиахна. Ушли они к Эрку, сыну твоей дочери Фейдлимид Нойкрутах и Кайрпре Ниа Фер, звать его к нам со всеми людьми и народом, со всей силой и воинством.

Недолго спустя двинулись Конхобар и Келтхайр с тридцатью сотнями колесничных бойцов к Ат Ирмиди и настигли там сто шестьдесят могучих воинов из свиты Айлиля и Медб, что вели сто шестьдесят пленных женщин. Одна женщина на одного воина – таков был обычай ирландцев, грабивших Улад. Сто шестьдесят голов снесли тогда Конхобар и Келтхайр и отпустили на волю сто шестьдесят женщин. Ат Ирмиди прежде звалось это место, а с той поры – Ат Фейнне{276} и вот отчего: отряд воинов с запада и отряд воинов с востока сошлись там в сражении и битве у края брода.

Меж тем Конхобар и Келтхайр воротились обратно и провели ночь со своими людьми в Ирард Куилленн. Теперь о видении Келтхайра. Так говорил он той ночью уладам в Ирард Куилленн: […]

Той же ночью Кормак Конд Лонгас так говорил ирландцам у Слемайн Миде{277}: […]

Той же ночью так говорил ирландцам Дубтах Доел Улад у Слемайн Миде: […]

Лишь только очнулся Дубтах от забытья, навела Немаин дурман на ирландцев, и со звоном сшиблись мечи да наконечники копий; сто воинов пали тут замертво наземь, не вынеся страшного гула. Верно, уж не была эта ночь самой мирной, что знали вовеки ирландцы, и все из-за явленных им видений и знаков, пророчеств и предсказаний.

Так говорил Айлиль:

– Счастливо грабил я земли уладов и круитни с понедельника перед Самайном до прихода весны. Мы угоняли их женщин, сыновей и юношей, похищали стада, лошадей и иную скотину. Сравняли с землей мы холмы за спиною уладов, чтобы все они были одной высоты. Ныне же здесь поджидать их не стану – коль пожелают улады, пусть бьются со мною в долине Маг Ай. Вот мое слово, но все же отправим одного из нас к великому полю Миде, поглядеть, не идут ли улады. Если они уже там, то и мы не отступим, ибо не в обычаях короля уклоняться от боя.

– Кому же идти? – спросили ирландцы.

– Кому же, как не Мак Роту, первому гонцу.

Оставил их Мак Рот и пошел взглянуть на великое поле Миде. Недолго пробыл он там, как вдруг услышал вдали содрогания и гул, шум и грохот. Мнилось ему, будто небеса рухнули на землю или многорыбное, голубокрайнее море хлынуло на земной мир, или сама твердь раскололась, дрожа, или, быть может, повалились лесные деревья на стволы, развилки да ветви друг друга. По полю же мчалось великое множество диких зверей, и земля Миде едва виднелась за ними.

Воротился Мак Рот и поведал об этом Айлилю, Медб, Фергусу и знатным ирландцам.

– Что это было, о, Фергус? – спросил Айлиль.

– Нетрудно ответить, – сказал тот, – шум, гул и грохот, гудение, вой, громовые раскаты слышались из лесу, где было войско уладов. Немало героев и воинов рубили мечами деревья против своих колесниц. Оттого и неслось множество диких зверей, так что земля Миде едва виднелась за ними.

Снова пошел Мак Рот к полю и увидел, что густая серая пелена скрыла там все меж землею и небом. Мнилось ему, что проступали в ее клубах острова на озерах, и в тумане виднелись глубокие пещеры. Мнилось ему, что виднелись в тумане льняные одежды чистейшего белого цвета и кружащийся снег. Мнилось гонцу, будто видит он стан бесчисленных, дивных, невиданных птиц или мерцание светящихся звезд ясной морозной ночью, или будто сверкание огненных искр. Слышал он грохот и шум, вой, гул, гудение и громовые раскаты. Воротился Мак Рот, чтоб поведать об этом Айлилю, Медб, Фергусу да и знатным ирландцам, и все рассказал им.

– Что это было, о, Фергус? – спросил Айлиль.

– Нетрудно ответить, – сказал тот, – серый туман, что увидел Мак Рот между небом и землей, был лишь дыханием героев и их лошадей, да облаками пыли с земли и дорог, что увлекаются ветром, становясь серой дымкой в облаках и воздухе. Острова на озерах, вершины холмов и утесов были головами мужей и героев да их колесницами. Глубокие пещеры в тумане были ноздрями коней и ртами воинов, вдыхавшими и выдыхавшими солнце и ветер с быстротою воинственной скачки. Льняные одежды чистейшего белого цвета или кружащийся снег были пеной и мылом, что под железом узды вылетало из пасти могучих огромных коней, несущихся в бешеной скачке. Стан бесчисленных, дивных, невиданных птиц были пылью с дорог и земли, что поднималась от ног и копыт лошадей и неслась вслед за ветром. Грохот, шум, вой, гул, гудение и громовые раскаты, что слышал Мак Рот, были ударами щитов и копий, звонким лязгом мечей, грохотом шлемов и нагрудников, гулом оружия, проделывавшего неистовые боевые приемы: то натягивались поводья, стучали колеса, лошади били копытами, скрипели колесницы и разносились громкие голоса идущих на нас мужей и героев.

То, что казалось мерцанием светящихся звезд ясной ночью или сверканием огненных искр, было грозными, наводящими ужас глазами героев, что виделись из-под искусно сработанных, изукрашенных шлемов. Яростью и гневом полнится их взор, это они привели сюда воинов – дотоле не знали над героями победы ни в правом бою, ни огромною силой, да и не бывать тому во веки веков.

– Полно уж, – молвила Медб, – найдутся и среди нас мужи и герои, что потягаются с ними.

– Не верю я этому, о Медб, – сказал Фергус, – ибо не сыскать в Ирландии и Шотландии воинов, что сдержали бы натиск уладов, охваченных яростью боя.

Той ночью войска четырех великих королевств Ирландии встали лагерем у Клатра{278}, оставив отряд наблюдать и следить за уладами, чтобы не напали они неслышно и незаметно.

Меж тем Конхобар и Келтхайр выступили с отрядом в три тысячи колесничных бойцов-копьеносцев и остановились позади войска ирландцев у Слемайн Миде. Однако, хоть мы и говорим так, на деле они не стояли на месте, а продвигались к лагерю Айлиля и Медб, желая первыми обагрить руки кровью.

Недолго пробыл там Мак Рот, как вдруг увидел несметное войско всадников, подступавших с северо-востока прямо к Слемайн Миде.

Воротился Мак Рот обратно к Айлилю, Медб, Фергусу и знатным ирландцам и тогда принялся король расспрашивать его.

– О, Мак Рот, – сказал Айлиль, – видел ты нынче уладов, идущих по следам войска?

– Воистину, не знаю, – ответил гонец, – лишь несметное конное войско шло с северо-востока прямо к Слемайн Миде.

– Много ль там воинов? – спросил Айлиль.

– По мне, их не меньше тридцати сотен, – ответил Мак Рот, – иначе десять сотен, да еще двадцать сотен бойцов-копьеносцев.

– О, Фергус, – воскликнул Айлиль, – отчего ж ты пугаешь нас пылью, дыханием и дымом огромного войска, коли не знаешь иного отряда, чем этот?

– Рано ославил ты их, – ответил Фергус, – ведь может случаться, что сила их больше, чем говорит Мак Рот.

– Решим же скорее, что делать, – молвила Медб, – ведь скоро нападет на нас величайший, жестокий и яростный муж, Конхобар, сын Фахтна Фатаха, сына Роса Руайд, сына Рудрайге, верховный король Улада, сын верховного короля Ирландии. Пусть в боевом строю выйдут ирландцы навстречу уладам, а три тысячи встанут сзади. Пусть не разят они врагов, а берут в плен, ибо сколько идет на нас воинов, столько и нужно нам пленников.

Это была одна из трех смехотворных речей, которые только слышали при Похищении, ведь решила королева, что можно захватить Конхобара невредимым и с ним три тысячи знатных уладов.

Услышал такие слова Кормак Конд Лонгас, сын Конхобара и решил, что если тотчас не отомстит он Медб за надменные речи, то уж не сделает того во веки веков. Двинулся он с тридцатью сотнями своих воинов в битву и схватку с Айлилем и Медб. Вышел ему навстречу Айлиль, и было с ним три тысячи бойцов, да столько же и у самой королевы. Тогда поднялись и Мане с тремя тысячами, сыновья Мага с тремя тысячами. Вышли за ними лейнстерцы, мунстерцы да люди из Тары. Поодиночке сидели воины недалеко друг от друга, каждый подле своего оружия. Между тем поставила Медб свое войско изогнутым строем против Конхобара, а тридцать сотен ирландцев расположила сзади. Вскоре приблизился Конхобар и, не отыскав прохода в строю, прорубил против себя дорогу для одного воина, а справа и слева для сотни; смятение и ужас навел он на войско, и восемьсот храбрых воинов пало там от руки Конхобара. Тогда целый и невредимый покинул он ирландцев и остановился у Слемайн Миде, поджидая уладов.

– О, ирландцы, – говорил тем временем Айлиль, – пусть кто-нибудь из нас пойдет к великому полю Миде взглянуть на пришедших уладов и расскажет нам об их оружии да снаряжении, о воинах, мужах и героях, да прочих людях из их краев.

– Кому же идти? – спросили ирландцы.

– Кому же как не Мак Роту, первому гонцу.

Пустился Мак Рот в дорогу и, подойдя к Слемайн Миде, стал поджидать уладов. Между тем, с раннего утра до вечерней зари у холма собирались отряды уладов. Множество было там войск и все это время едва виднелась за ними земля, ибо каждое войско шло со своим королем, каждый отряд со своим вождем, а все короли, вожди да знатные улады пришли со всеми своими людьми и народом, со всей силой и воинством. Когда же наступили сумерки, все улады уже собрались у холма в Слемайн Миде.

Воротился Мак Рот к Айлилю, Медб, Фергусу и знатным ирландцам, чтобы рассказать о первом войске. Тут принялись король и королева расспрашивать гонца.

– О, Мак Рот, – сказал Айлиль, – ответь, каковы же улады, что явились к холму в Слемайн Миде?

– Не знаю, – ответил гонец, – только лишь видел как подошел к Слемайн Миде свирепый, могучий, прекрасный отряд. На взгляд в нем не меньше трех тысяч бойцов и все они, сбросив одежду, принялись возводить из дерна трон своему вождю. Воин высокий, стройный, могучий и гордый был во главе того войска. Первейшим вождем в целом мире казался он среди своих воинов, в гневе иль ярости, сражении иль мире. Волосы у него светло-золотистые, коротко стриженые, вьющиеся, прекрасно уложенные. Благородно его румяное лицо, свиреп и пронзителен взгляд серых глаз, внушающих ужас. У его подбородка вьется золотистая раздвоенная борода. Алый плащ с бахромой пятью складками спадает с плеч воина и скреплен золотой заколкой над его грудью. На белом теле воина белоснежная рубаха с капюшоном, изукрашенная златоткаными узорами красного золота. Белый щит у него в руках со звериными ликами красного золота. Держит он изукрашенный меч с золотой рукоятью и могучее серое копье. Лишь только уселся воин на вершине холма, как приблизились все его люди и опустились на землю вокруг него.

– Подошло и еще одно войско к холму в Слемайн Миде, – сказал Мак Рот. – Не меньше тридцати сотен бойцов было в том войске, а во главе его шел благородный муж. Светло-золотистые волосы были у него и светлая борода со множеством завитков у подбородка.

На нем зеленый плащ, скрепленный выше груди заколкой из чистейшего серебра. На белом теле воина темно-красная рубаха бойца{279}, что доходит ему до колен, и украшена узорами красного золота. Словно факел из королевского дворца сверкает его копье с серебряными лентами и золотыми кольцами на древке. Невиданные боевые приемы совершает это копье в руках воина: сперва серебряные ленты, кружась вокруг золотых колец, спускаются от наконечника у рукояти, а потом золотые кольца, кружась вокруг серебряных лент, движутся от рукояти к ремню. Нес он разящий щит с зазубренной кромкой, а на боку меч с костяной рукоятью, изукрашенной золотой нитью. Слева, от пришедшего первым воина, опустился он, а люди его сели вокруг. Все ж, хоть и сказано, что они сели, лишь преклонили колени воины, упершись подбородками в кромки щитов, исполненные желанием броситься на нас. Меж тем, показалось мне, что заикался высокий, свирепый воин.

– Пришло и еще одно войско к холму в Слемайн Миде, – сказал Мак Рот, – схожее с прежним обличьем, числом и одеждой. Муж благородный, большеголовый шел во главе того войска. Пышные темно-золотые волосы были у него и темно-синие, острые, беспокойные глаза. Светлая, вьющаяся, раздвоенная борода сужается к низу от подбородка. В темно-серый плащ с бахромой был одет он. Словно лист, была заколка из светлой бронзы, что скрепляла тот плащ на груди. На теле его рубаха с белой накидкой. Воин тот нес белый щит с ликами зверей из серебра. На поясе у него меч в боевых ножнах с рукоятью, украшенной шишкой из белого серебра, а за спиной копье, словно столб из дворца. Уселся тот воин на возвышение из дерна, против пришедшего первым героя, а его люди опустились на землю вблизи. Слаще звуков арфы в руках искусного музыканта был голос воина, когда заговорил он с пришедшим первым героем и принялся давать ему советы.

– Кто эти люди? – спросил тогда Айлиль Фергуса.

– Воистину, знаю их, – ответил Фергус, – первый воин, которому сложили на вершине возвышение из дерна, где должен он ждать остальных, был Конхобар, сын Фахтна Фатаха, сына Роса Руайд, сына Рудрайге, великий правитель уладов, сын верховного короля Ирландии. Могучий заикающийся воин, усевшийся по левую руку от Конхобара, не кто иной, как Кускрайд Менд Маха, его сын, что привел с собой сыновей знатных уладов и сыновей королей Ирландии. Копье с золотыми кольцами и лентами из серебра зовется Факел Кускрайда; так уж повелось, что лишь перед близкой победой кружатся серебряные ленты вокруг золотых колец – вот и теперь, видно, близок тот час.

Благородный, большеголовый воин, что сел против героя, пришедшего первым, был Сенха, сын Айлиля{280}, сына Майлхло, чьим речам внимает весь Улад, усмиритель войск ирландцев. Слово мое порукой, однако, что не к двоедушию и трусости склоняет он ныне в день битвы своего господина, а к подвигам смелым, великим, могучим, геройским. Слово мое порукой и тому, что люди, поутру сошедшиеся к Конхобару, воистину добрые воины и в силах свершить их.

– Это еще не беда, – сказала Медб, – найдутся и среди нас герои и храбрые воины, что потягаются с ними.

– Не верю я этому, – молвил Фергус, – ибо клянусь, не сыскать во всей Ирландии и Шотландии воинов, что сдержали бы натиск уладов, охваченных яростью боя.

– Пришло и еще одно войско к холму в Слемайн Миде, – сказал Мак Рот, – а во главе его воин высокий, могучий, прекрасный, с пылким и смуглым лицом. Тонкие, гладкие, темно-коричневые волосы падали ему на лоб. Плащ был на воине серый, скрепленный на груди серебряной заколкой. Белая рубаха на его теле. Был у него гнутый щит с зазубренной кромкой, в руке пятиконечное копье, а на поясе меч с костяной рукоятью.

– Знаешь ли, кто это был? – спросил Айлиль Фергуса.

– Воистину знаю, – отвечал тот, – он разжигатель розни, воитель, стремящийся в битву, гроза врагов. Это Эоган, сын Дуртахта{281}, стойкий правитель Фернмага.

– Пришло и еще одно войско к холму в Слемайн Миде, – сказал Мак Рот, – воистину дерзко подступило оно к холму и внушало великий страх и безмерный ужас. Во главе воинов, отбросивших платье прочь, шел большеголовый, бесстрашный воин, свирепый, внушающий трепет. Тонкие седые волосы были у него и огромные желтые глаза. В желтый плащ был одет он, шириной в пять локтей, скрепленный на груди золотой заколкой. На теле его желтая отороченная рубаха. В руке нес он копье с заклепками, длинным древком и широким наконечником, на котором виднелась капля крови.

– Кто это был? – спросил Айлиль у Фергуса.

– Знаю его, – отвечал Фергус, – он не отступит от боя, сражения иль схватки. Это Лоэгайре Буадах, сын Коннайда Буйде, сына Илиаха из Рат Иммил, что на севере.

– Пришло и еще одно войско к холму и Слемайн Миде, – сказал Мак Рот, – широкая шея, могучее тело у воина, что шел во главе тех бондов. У него темные, коротко стриженые волосы и зловещее багровое лицо, на котором светились серые глаза. Над головой воина блестел окровавленный наконечник копья. Он нес черный щит с кромкой из светлой бронзы. Одет был он в плащ темно-серый из вьющейся шерсти, скрепленный на груди заколкой из светлого золота. Тонкая полотняная рубаха на его теле. Поверх плаща, изукрашенного золотой питью, он препоясан мечом с костяной рукоятью.

– Знаешь ли ты его?- спросил Айлиль Фергуса.

– Воистину, да, – отвечал тот, – он разжигатель раздора, всезатопляющая бурная волна, человек трех кличей, море, рвущееся через преграды, Мунремур, сын Герркинда{282}, из Модорна, что на севере.

– Пришло и еще одно войско к холму в Слемайн Миде, – сказал Мак Рот, – могуч, словно бык, тот, кто вел это войско, крупноголов, свиреп и обликом темен. Недвижны были его круглые, надменные глаза. Волосы его желтые, со множеством завитков. Нес над собой красный щит он, круглый, с кромкой из твердого серебра. Плащ полосатый на нем был, скрепленный выше груди бронзовой заколкой. До икр у него опускалась рубаха с накидкой. На левом боку у него меч с костяной рукоятью.

– Кто это был? – спросил Айлиль Фергуса.

– Знаю его, – отвечал Фергус, – опора сражения, победа в любом поединке тот, кто явился сюда, словно разящее оружие. Это Коннуд, сын Морна с Калланда, что на севере.

– Пришло и еще одно войско к холму в Слемайн Миде, – сказал Мак Рот, – воистину, безжалостной и сокрушительной была поступь воинов, и охватило смятение пришедшие раньше отряды. Красивый и знатный воин шел впереди этого войска. Никого не найти в целом свете прекраснее плотью, обличьем и видом, оружием и снаряжением, ростом, достоинством, честью, телом и отвагой и статью.

– Верно, не лжешь ты, – сказал на это Фергус, – все это сущая правда. Он в наготе не безумен. Он враг всем. Он неудержимая сила. Он налетающая волна. Мерцание льда этот воин, Фейдлимид Хилайр Хетарь из Элланна, что на севере.

– Пришло и еще одно войско к холму в Слемайн Миде, – сказал Мак Рот, – немного найдется героев прекрасней, чем воин его возглавлявший. Рыжие волосы его острижены, а лицо узко внизу и широко у лба. У него быстрые серые глаза, веселые и сверкающие. Статен и величав был тот воин – высокий, узкобедрый и широкоплечий. За тонкими алыми губами блестят, словно жемчужины, зубы. Телом он нежен и бел. Светло-красный плащ был на плечах воина, скрепленный золотой заколкой повыше груди. Белый нес щит он, со звериными ликами красного золота. На левом боку у него изукрашенный меч с золотой рукоятью. Поистине королевского полотна была на его теле рубаха с оторочкой из красного золота. В руках его длинное копье с блестящим наконечником и боевое копье для метания с чудесными ремнями и заклепками из белой бронзы.

– Кто это был? – спросил Айлиль Фергуса.

– Знаю его, – отвечал Фергус, – он сам половина сражения. Он храбрейший в битве. Он бешенство сторожевого пса, тот кто пришел к холму, – Реохайд, сын Фатемаqна из Ригдони, что на севере.

– Пришло и еще одно войско к холму в Слемайн Миде, – сказал Мак Рот, – во главе его муж смуглоногий, широкобедрый. Руки и ноги его с человека размером. У него коричневые стриженые волосы и круглое румяное лицо. Высоко на лице его многоцветные глаза. Славный, стремительный воин, вел он черноглазых надменных бойцов, своенравных, с красным, пылающим флагом, что не вступают ни с кем в поединок, а сами стремятся в неравную схватку и не стоят под защитой Конхобара.

– Кто это был? – спросил Айлиль Фергуса.

– Знаю его, – отвечал тот, – отважен и храбр этот воин, свиреп, кровожаден. Сплотитель он войск и оружия. Он острие сражения и схватки ирландцев севера, мой названный брат Фергус, сын Лейте{283} из Лине, что на севере.

– Пришло и еще одно войско к холму в Слемайн Миде, – сказал Мак Рот, – стойкое, несокрушимое. Его вел пригожий, стремительный воин. На нем искусно сшитое платье из голубой кожи с бахромой, тонкоткаными узорами светлой бронзы и сверкающими шишечками красного золота на груди и разрезах. Из множества лоскутов сшит его плащ пестроцветный. Щит его из пяти золотых колец, а в руке он сжимает рукоять могучего, прямого тяжелого меча, висящего на левом боку. В руке у него блестело прямое, остроконечное копье.

– Кто это был? – спросил Айлиль Фергуса.

– Знаю его, – отвечал тот, – он первейший из королевских филидов. Он разрушитель крепостей. Он – путь к цели. Неудержима доблесть пришедшего туда, Амаргина, сына Экелскелага Гобан, достойного филида из Буаса на севере.

– Пришло и еще одно войско к тому же холму в Слемайн Миде, – сказал Мак Рот, – а впереди его шел прекрасный золотоволосый воин. Всем был хорош он – бородой, волосами, глазами, бровями и платьем. У него был отделанный кромкою щит, а на левом боку изукрашенный меч с золотой рукоятью. Над головами всех воинов высилось, сверкая, его пятиконечное копье.

– Кто это был? – спросил Айлиль Фергуса.

– Знаю его – отвечал тот, – возлюбленный воин пришел к нам. Возлюбленный грозноразящий герой. Возлюбленный вепрь, чей сокрушительный натиск вершит славные подвиги в схватке с врагами, Ферадах Финд Фехтнах из Немут Слебе Фуайт, что на севере.

– Пришло и еще одно войско к холму в Слемайн Миде, – сказал Мак Рот, – два славных воина вели его. В два зеленых плаща они были одеты, скрепленных двумя заколками из белого серебра выше груди. Две рубахи из тонкого желтого полотна были у них на теле. На поясах висели мечи с белыми рукоятями, а в руках воинов были пятиконечные копья с лентами чистейшего белого серебра. Казалось, один был чуть старше другого.

– Кто эти люди? – спросил Айлиль у Фергуса.

– И вправду, нетрудно узнать их, – ответил Фергус, – то два храбреца, два равносверкающих огня, два равносверкающих факела, два героя, два крепкошеих, два победителя, два главных хозяина, два дракона, два пламени, два разрушителя, два храбрейших отпрыска, два удальца, два свирепых мужа, два излюбленных людьми короля уладов, Фиаха и Фиахна, два сына Конхобара, сына Фахтна Фатаха, сына Рудрайге.

– Пришло и еще одно войско к холму в Слемайн Миде, – сказал Мак Рот, – размером, как море, краснотой, как огонь, несметно числом, неколебимо, как скала, как рок неотступно в сражении, ужасно, как громовые раскаты. Вел его воин чудовищный, жуткий и грозный, с большими ушами и носом, глазами, как яблоки. Волосы у него седые и жесткие. Плащ его был полосатый, с железной каймой от плеча до плеча. На теле его грубая плетеная рубаха. У спины его меч чистейшего железа, семь раз закаленный в огне. Щит у него, словно коричневая гора. В руках нес он грозное серое копье с тридцатью заклепками на древке. Казалось, что ужас охватил тех, кто заметил привлекающееся к холму войско.

– Кто это был? – спросил Айлиль Фергуса.

– Знаю его, – отвечал тот, – он половина сражения. Он – вождь в бою. Он – величайший храбрец. Пришедший туда, словно море, что сносит преграды, Келтхайр Величайший, сын Утехайра из Летлас, что на севере.

– Пришло и еще одно войско к холму в Слемайн Миде, – сказал Мак Рот, – могучие и свирепые, полные ненависти и наводящие ужас были его бойцы. Герой, что их вел, был с большим животом, ртом широченным, огромной головой, светлыми щеками, длинными руками. У него коричневые вьющиеся волосы, просторный черный плащ, скрепленный выше груди круглой бронзовой заколкой. На теле его прекрасная рубаха, у пояса длинный меч, а в правой руке грозное копье. Нес он огромнейший щит.

– Кто это был? – спросил Айлиль Фергуса.

– Знаю его, – отвечал тот, – он чудовищный лев с покрытыми кровью когтями. Он жестокий и жуткий медведь, сокрушающий храброго. То Эйррге Эхбел из Бри Эйррге, что на севере.

– Пришло и еще одно войско к холму в Слемайн Миде, – сказал Мак Рот, – вел его воин могучий, прекрасный. У него багровые волосы и огромные багровые глаза, да каждый из этих королевских глаз не уже пальца воина. Плащ был на нем разноцветный, в руках серый щит и тонкое голубое копье. Вокруг него были израненные и окровавленные воины, да и сам он, что стоял посреди них, был ранен и покрыт кровью.

– Кто это был? – спросил Айлиль Фергуса.

– Знаю его, – отвечал тот, – он дерзок и безжалостен. Он наводящий ужас орел. Он крепкое копье. Он впивающийся зверь. Он воитель Колпта. Он победитель при Байле. Он лев Лорг. Он громкоголосый герой из Берна. Он бешеный бык. Это Менд, сын Салхолгана из Рена на Боинне.

– Пришло и еще одно войско к холму в Слемайн Миде, – сказал Мак Рот, – вел его муж длиннощекий и бледный. Черноволос, длинноног он. Плащ на нем красный из вьющейся шерсти, скрепленный выше груди заколкой из светлого серебра. Полотняная рубаха на его теле. Щит у него ярко-красный, с шишкой из золота, а у левого бока меч с серебряной рукоятью. Ввысь поднимая, держал он изогнутое копье с золотой рукояткой.

– Кто это был? – спросил Айлиль Фергуса.

– Знаю его, – отвечал тот, – это муж трех тропинок, трех дорог, трех путей, человек трех разгромов, трех побед, трех сражений, Фергна, сын Финдхона, господин Бурах Улад, что на севере.

– Пришло и еще одно войско к тому же холму в Слемайн Миде, – сказал Мак Рот, – вел его воин могучий, красивый, подобный мудрецу-усмирителю Айлилю достоинством, видом, величием, оружием, доспехами, отвагой, доблестью, щедростью и великими подвигами. Щит голубой у него с золотой шишкой. Меч с золотой рукоятью на левом боку. Золото на пятиконечном копье, что держал он в руке. На голове у него золотая корона.

– Кто это был? – спросил Айлиль Фергуса.

– Знаю его, – отвечал тот, – он твердость мужа. Он натиск на полчища. Он победитель людей, Фурбайде Фер Бенд, сын Конхобара, из Сил ин маг Инис, что на севере.

– Пришло и еще одно войско к холму в Слемайн Миде, – сказал Мак Рот, – могуче оно и не схоже с другими отрядами. Одни из бойцов были в красных плащах, а другие в серых, зеленых иль синих. Поверх плащей блестело дивное желтое, белое платье. Средь них был веснушчатый маленький мальчик в пурпурном плаще, скрепленном на груди золотою заколкой. На его белом теле рубаха королевского полотна с узорами красного золота. Белым был щит у него со звериными ликами красного золота, золотой шишкой и золотой кромкой. У пояса мальчика был короткий меч с золотой рукоятью. Сверкало воздетое ввысь легкое разящее копье.

– Кто это был? – спросил Айлиль Фергуса.

– Воистину не ведаю, – отвечал тот, – и не припомню, чтоб в пору, когда я покинул уладов было у них это войско иль маленький мальчик. Все ж кажется мне, что это люди из Тары с Эрком, сыном Фейдлимид Нойкрутах, сыном Кайрпре Ниа Фер. Если это и вправду они […]{284} пришел этот мальчик на помощь своему деду, не спросясь у отца. Если это и вправду они, то, словно морем, ты будешь сметен и поражение узнаешь в бою с этим войском и мальчиком.

– Отчего же так? – снова спросил Айлиль.

– Нетрудно сказать. Не зная боязни и страха, будет разить и крушить твое войско тот мальчик, пока не сойдется с тобой в его гуще. Звон меча Конхобара, что услышишь тогда ты, будет, как лай волкодава или рычание льва, что напал на медведей. Воздвигнет Кухулин четыре огромных стены из тел, сам не вступая в сражение. В тот час поразят тебя удары вождей уладов, любящих свой народ. Отважен будет клич могучих быков, выручающих телку от их коровы в завтрашней схватке.

– Пришло и еще одно войско к холму в Слемайн Миде, – сказал Мак Рот, – в нем не меньше тридцати сотен бойцов, окровавленных, жутких. Прекрасные светлые, голубые и багровые люди. Длинные золотистые волосы были у них, прекрасные светлые лица, ясные королевские глаза. Чудесное лучезарное платье было у воинов, а на нем дивные золотые заколки. На каждом из них полотняная, тонкотканая рубаха. Блестящие голубые копья несли эти люди, да желтые разящие щиты. У каждого на бедре изукрашенный меч с золотой рукоятью. Тревожные голоса доносились из войска. Печальны все всадники. Горестны королевские вожди. Осиротело славное войско без своего господина, что защищал их границы.

– Знаешь ли ты их? – спросил Айлиль Фергуса.

– Воистину, знаю, – отвечал тот, – это свирепые львы, победители в битве, тридцать сотен из Маг Муиртемне. И потому они скорбны, грустны и печальны, что нет с ними их властелина Кухулина, победоносного, торжествующего, усмирителя с алым мечом.

– Есть отчего им скорбеть и грустить, и печалиться, – молвила Медб, – ибо не придумать беды, что они бы от нас не познали. Мы грабили и разоряли их земли с понедельника перед Самайном до прихода весны. Мы угоняли их женщин, детей и юношей, похищали стада, лошадей и скотину. Холмы за спиною у них мы сравняли друг с другом, дабы ни один не возвышался над другим.

– Не пристало тебе насмехаться над ними, о, Медб, – сказал тут Фергус, – ведь за бедствия все отомстил властелин того славного войска, так что отсюда до самых восточных краев не сыскать и гробницы, могилы, холма или камня, что не были б камнем, гробницей, холмом и могилой героя да славного мужа, сраженного храбрым вождем того войска. Счастье тому, за кого они будут сражаться. Горе тому, кто сразился бы с ними. В завтрашней битве, вождя своего защищая, будут они половиной всей силы, что выступит против ирландцев.

– С запада от поля битвы слышались громкие крики, – сказал Мак Рот.

– Что это были за крики? – спросил Айлиль Фергуса.

– Воистину, знаю, – сказал тот, – что слышал он крики, рвущегося в битву Кухулина, распростертого на ложе в Ферт Скиах, стянутого деревянными обручами, ремнями и путами. Сражаться его не пускают улады, ибо после ударов и ран, нанесенных ему Фер Диадом не устоять ему в битве и схватке.

Воистину, так оно и было. То кричал Кухулин, распростертый на ложе в Ферт Скиах, стянутый деревянными обручами, ремнями и путами.

Меж тем вышли из стана ирландцев две женщины-филида, Фетан и Коллах и принялись горевать да оплакивать Кухулина, говоря, что разбиты улады, пал Конхобар, и что с ними сражаясь, нашел свою гибель Фергус.

В ту самую ночь появилась Морриган, дочь Эрнмаса и стала сеять вражду да раздор между двумя лагерями. Так говорила она{285}: […]

И сказал тогда Кухулин Лаэгу, сыну Риангабара:

– Горе тебе, о, Лаэг, если ныне мне все не расскажешь о том, что случится в сражении.

– Что бы я ни узнал, – отвечал ему Лаэг, – расскажу об всем, малыш Ку! Взгляни, видишь ли ты маленькую стаю, летящую к полю из лагеря с запада, и юношей, что желают поймать и схватить их? А еще взгляни на юношей, что гонятся за ними из лагеря на востоке.

– И вправду, так, – ответил Кухулин. – Это предвестье большого сражения, великой вражды. Через поле летит птичья стая, и сойдутся на нем юные воины.

Так и случилось. Полетели птицы над полем, и сошлись на нем юноши.

– Кто начал сражение, о, друг мой, Лаэг? – спросил тут Кухулин.

– Юные улады, – ответил Лаэг.

– Как они бьются?

– Храбро, о Кукук! – сказал Лаэг, – те, что явились на поле с востока, пробивают дорогу на запад, а те, что пришли с запада, прорубают проход на восток.

– Горе мне, – молвил Кухулин, – что не достанет мне сил отправиться пешим на поле, ибо, случись я там, и мой проход виднелся бы ясно средь прочих.

– Довольно, о, Кукук! – сказал тогда Лаэг, – нет в том упрека твоей чести, позора доблести. Ты славно сражался доныне, да так же будешь и впредь!

– Что ж, друг мой, Лаэг, – сказал Кухулин, – поднимай уладов на битву, ибо пришло уже время.

Отправился тогда Лаэг созывать уладов и молвил{286}: […]

Разом поднялись улады по приказу своего короля, по слову своего властелина в ответ на призыв Лаэга, сына Риангабара. И были они обнаженными, оставив в руках лишь оружие. Каждый, чей выход из шатра обращен был к востоку, пошел прямо сквозь шатер на запад, не желая мешкать, обходя его.

– Как движутся в битву улады, о Лаэг? – спросил Кухулин.

– Отважно, о, Кукук, – ответил возница, – они без одежды и каждый, чей выход из шатра обращен был к востоку, шел сквозь шатер на запад, не желая мешкать, обходя его.

– Слово мое порукой, – сказал Кухулин, – что уж если улады сошлись поутру к Конхобару, не запоздает ответ на тревожный призыв.

Меж тем говорил Конхобар Сенха, сыну Айлиля:

– О, друг мой, Сенха, сдержи уладов и не пускай их в сражение, доколе не явятся с полною силой знамения и знаки, да солнце не поднимется на небо, осветив долины и взгорья, холмы и скалы Ирландии.

Так и стояли на месте улады, пока не явились с полной силой знамения и знаки, и солнце не осветило долины и взгорья, холмы и утесы всего того края.

– Теперь веди в битву уладов, о Сенха, – сказал Конхобар, – ибо пришло уже время идти им.

Принялся Сенха поднимать уладов, говоря{287}: […]

Не долго пробыл там Лаэг, как вдруг заметил, что разом поднялись ирландцы и, взяв свои копья, щиты, мечи, шлемы, повели пред собою в сражение войска. Стали они рубить и колоть, разить, убивать да крушить врагов, и длилось это долгое время и немалый срок. Когда же светлое облако скрыло солнце, спросил Кухулин своего возницу, Лаэга, сына Риангабара о том, как шла битва.

– Смело дерутся они, – отвечал ему Лаэг, – если бы я поднялся на свою колесницу, а Эн, возница Конала, на свою, и проехали бы с одного края поля до другого вдоль наконечников их оружия, ни копыта коней, ни колеса, оглобли иль оси не коснулись бы земли, столь сильно и крепко сжимают воины свое оружие.

– Увы, нет у меня сил быть сегодня средь них, – молвил Кухулин, – ибо, случись по-иному, и мой натиск был бы заметен средь прочих.

– Довольно, о, Кукук! – сказал Лаэг, – нет здесь упрека твоей чести или позора доблести. Ты славно сражался доныне, да также будешь и впредь.

Меж тем снова принялись ирландцы рубить и колоть, разить, убивать и крушить врагов, и длилось это долгое время и немалый срок. Тогда приблизились к ним девять колесничных бойцов из людей Ируата да трое пеших, и девять воинов на колесницах не могли опередить пеших.

Вскоре стали по трое приходить к ирландцам стражи Медб, которым назначено было убить Конхобара, случись тому быть побежденным, или спасти Айлиля и Медб, если б они проиграли сражение.

Вот их имена: три Конайре из Слиаб Мис, три Луссин из Луахра, три Ниад Койрб из Лойсхте, три Доэлфер из Дел, три Дамалтах из Лох Дергдерге, три Бодар с Буас, три Бает с Буайднех, три Буагелтах с Маг Брег, три Суибне с Сиур, три Эхдах из Ане, три Маллейт с Лох Эрне, три Абрагруайд с Лох Ри, три Мак Амра из Эсс Руад, три Фиаха из Фид Немайн, три Мане Муриск, три Муйредаха из Майрге, три Лоэгайре из Лик Дерг, три Бродон с Берба, три Брухнех из Кен Арбат, три Дескертах из Дромма Форнохта, три Финна из Финдабрах, три Конала из Коламайр, три Кайрпре из Клиу, три Мане из Моссуд, три Скатглана из Скайре, три Эхтаха из Эйрк, три Тренфер из Тайте, три Финтана из Фемен, три Ротанаха из Райгне, три Саркорайга из Суйде Лаген, три Этерскела из Этарбан, три Аэда из Айдне, три Гайре из Габайла{288}.

И тогда сказала Медб Фергусу:

– Пришло тебе время помочь нам, себя не щадя, ибо прогнали тебя из родных краев и земель, а у нас ты нашел и владения, и кров, и немало заботы впридачу.

– Был бы со мною мой меч, – отвечал ей Фергус, – высоко взгромоздил бы тела на тела, руки на руки, макушки голов на макушки голов, головы на кромки щитов; столько рук и ног уладов раскидал бы я на восток и на запад, сколько градин меж двух сухих полей, вдоль которых скачут королевские кони, если б только при мне был мой меч.

И сказал тогда Айлиль своему вознице Фер Лога:

– Принеси же скорее мой меч, что разит человечьи тела, о, возница! Слово мое порукой, что, если ныне ты будешь владеть и сражаться не хуже, чем в день, когда взял ты его у меня на склоне Круахнайб Ай, все воины Ирландии и Шотландии, не уберегут тебя от моей кары.

Тут вышел вперед Фер Лога, неся драгоценный меч, сияющий, словно факел, и передал его Айлилю, а тот вложил в руки Фергуса. Приветствовал его Фергус и молвил:

– В добрый час, о Каладболг, меч Лейте! Истомились герои богини войны. Против кого обратить этот меч?

– Против врагов, что подступают к тебе отовсюду, – сказала Медб, – пусть никто, кроме верного друга, не знает сегодня пощады и милости.

Взял тогда Фергус свое оружие и двинулся в бой. Взялся Айлиль за оружие. Взялась Медб за оружие и двинулась в бой. Трижды они побеждали у северного края сражения, пока лес мечей и копий не заставил их вновь отступить. Услыхал Конхобар, что на севере трижды в бою побеждали ирландцы и сказал своим войнам, вернейшим из Крэбруада:

– Смените меня ненадолго в сражении, чтобы мог я пойти и узнать, кто трижды брал верх на севере.

– Воистину исполним мы это, – отвечали воины, – ибо небеса у нас над головой, а земля под ногами и море вокруг. Доколе небо со множеством звезд не обрушится наземь, доколе голубокрайнее многорыбное море не покроет землю, доколе не разверзнется твердь, ни на шаг не отступим от этого места, пока не придет тебе время вернуться.

Отправился тогда Конхобар на север, где трижды клонилась победа к ирландцам, и поднял свой щит против щита Фергуса, сына Ройга. Щит же его, Окайн Конхобуйр{289}, был с четырьмя золотыми углами и покрыт четырьмя слоями красного золота. Три могучих, геройских удара обрушил Фергус на Окайн Конхобуйр, и застонал тогда щит короля. Когда же стонал он, ему отвечали щиты всех уладов. Но как ни сильны и могучи были удары Фергуса, еще вернее и крепче удерживал щит Конхобар, так что угол щита не коснулся и уха.

– О, воины, – молвил Фергус, – кто против меня поднимает свой щит в день битвы Похищения у Гайрех и Илгайрех, где сошлись войска четырех великих королевств Ирландии?

– За этим щитом стоит воин моложе тебя и сильнее, – отвечали ему, – чья мать и отец благородней твоих, тот, кто изгнал тебя из родных краев, земель и владений, тот, кто принудил тебя жить среди зайцев, лисиц и оленей, тот, кто не дал тебе клочка земли длиной и в шаг в твоих краях и владениях, тот, кто запятнал тебя убийством трех сыновей Уснеха, которым давал ты защиту, кто сокрушит тебя ныне перед лицом всех ирландцев, Конхобар, сын Фахтна Фатаха, сына Роса Руайд, сына Рудрайге.

– Воистину, это и выпало мне! – воскликнул Фергус, и, обхватив обеими руками рукоять Каладборга, замахнулся, так что острие прикоснулось к земле за спиною, желая обрушить три могучих геройских удара на уладов, чтобы осталось средь них меньше живых, чем убитых.

Заметил это Кормак Конд Лонгас, сын Конхобара, бросился к Фергусу и схватил его обеими руками.

– Готов, хоть и не готов, о, господин мой Фергус, – сказал он, – враждебно и недружелюбно это, о, господин мой Фергус. Не приветливо, но не заботливо это, о, господин мой Фергус. Не должно убивать и разить уладов могучими ударами, подумай лучше в день битвы об их чести!

– Отойди от меня, юноша, – ответил Фергус, – ибо не жить мне, коль не нанесу я врагам три могучих геройских удара, чтоб осталось средь них меньше живых, чем убитых.

– Подними руку повыше и снеси верхушки холмов над головами воинов, – сказал Кормак, – тем усмиришь ты свой гнев.

– Скажи Конхобару, чтобы он вышел сразиться со мною, – промолвил Фергус.

Вышел Конхобар сразиться с Фергусом. Вот был каков меч Фергуса, меч Лейте из сидов – словно радуга светился он в воздухе, когда заносили его для удара. Фергус, между тем, приподнял свою руку и снес верхушки трех холмов, что и до сей поры стоят, напоминая об этом, на болотистой равнине. Зовутся они три Маела Миде{290}.

Когда же услышал Кухулин удары Фергуса по Окайн Конхобуйр, то молвил:

– Скажи, друг мой Лаэг, кто посмел нанести удары по Окайну господина моего Конхобара, пока я жив?

– Это могучий меч, огромный, словно радуга, проливает кровь, возбудитель сражения.

Это герой Фергус, сын Ройга. Меч колесничный сокрыт был у сидов. Движутся в битву всадники господина моего Конхобара.

– Ослабь деревянные обручи над моими ранами, о, юноша! – сказал Кухулин и содрогнулся с такой силой, что отлетели обручи к самому Маг Туага, что в Коннахте. Повязки Кухулина отлетели к Бакка в Корко Руад. Сухие пучки пряжи, что запеклись в ранах Кухулина, взлетели в воздушную высь и на небо, куда в погожий безветренный день залетают жаворонки. Раны его раскрылись, и кровь из них переполнила борозды и земные расселины. Поднявшись со своего ложа, перво-наперво расправился Кухулин с двумя женщинами-филидами, Фетан и Коллах, что притворно горевали и оплакивали его. Столкнул их герой головами, так что их кровь да мозги окрасили его в алый и серый цвет. Не оставалось при нем никакого оружия, не считая его колесницы. Взвалил ее на плечи Кухулин и, приблизившись к ирландскому войску, принялся крушить и разить его, пока не сошелся с Фергусом, сыном Ройга.

– Повернись ко мне, господин мой Фергус! – молвил он.

Не ответил ему Фергус, ибо не слышал призыва Кухулина.

– Повернись ко мне, господин мой Фергус, – снова сказал Кухулин, – ведь если ты не обернешься, я перемолю тебя, как мельница мелет доброе зерно, я оплету тебя, как вьюнок оплетает деревья, я паду на тебя, как ястреб падает на птиц.

– Вот что мне выпало, – молвил в ответ Фергус, – кто смеет так гордо и дерзко со мной говорить в день битвы Похищения, когда к Гайрех и Илгайрех сошлись войска четырех великих королевств Ирландии?

– Твой приемный сын, – ответил Кухулин, – приемный сын Конхобара и всех уладов, Кухулин, сын Суалтайма. Ты обещал отступить предо мною в день битвы Похищения, когда я буду исколот, изранен и покрыт кровью, ибо однажды и я отступил пред тобою.

Услышал это Фергус, обернулся и сделал три грозных геройских шага, а с ним повернулись все ирландцы и пустились бежать через холмы на запад. Тут начался бой с коннахтцами, и к полудню вступил в него Кухулин. К вечерней заре последний отряд коннахтцев отступил через холмы на запад. К той поре осталась в руках Кухулина лишь пригоршня спиц, да немного жердей от колесницы, но все же без устали крушил и разил он войска четырех великих королевств Ирландии.

Тогда встала Медб на защиту бегущих ирландцев. И отослала она Донна Куальнге с пятьюдесятью телками и восемью гонцами в Круаху, ибо пусть кому-то суждено вернуться, а кому-то нет, все ж, как и обещано, доставят туда Донна Куальнге. Вскоре сделалось у Медб излияние мочи, и она обратилась к Фергусу:

– О, Фергус, встань на защиту бегущих ирландцев, пока отойдет моя моча!

– Клянусь рассудком, – ответил тот, – недоброе время нашла ты и творишь непотребное.

– Ничего не могу я поделать, – сказала королева, – ибо иначе погибну.

Встал тут Фергус на защиту бегущих ирландцев. Меж тем, отошла моча у Медб и оставила на земле три борозды, да таких огромных, что любая вместила бы дом. С тех пор и зовется то место Фуал Медба{291}.

Кухулин, застав королеву за этим, не ранил ее, ибо не желал нападать сзади.

– Окажи мне милость, Кухулин! – молвила Медб.

– Чего же ты просишь? – сказал тот.

– Прошу тебя заступиться и защищать войско, пока не перейдет оно Ат Мор на западе.

– Обещаю тебе это, – ответил Кухулин.

Тогда обошел Кухулин их войско и поодаль встал на защиту ирландцев. Тройки ирландцев встали с другой стороны, а королева обошла войско сзади.

Тем временем возвратили меч Кухулину, и в ответ на три Маел Миде нанес он могучий удар по холмам Ат Луан и снес три вершины.

Оглядел Фергус войско ирландцев, двигавшееся к западу от Ат Мор, и сказал:

– Воистину, тяжкая битва выпала сегодня войскам женщины. Ныне истреблено и повержено войско. Как жеребята, идущие за кобылой в чужие края без совета и помощи, погибли те воины.

Меж тем собирала да созывала Медб своих людей в Круаху наблюдать за сражением быков.

Трижды громко взревел Донн Куальнге, когда открылись ему незнакомые земли. Финдбеннах из Ай услышал его и, грозно подняв голову, направился к Круаху, ибо до той поры ни один самец между четырьмя бродами Маг Ай – Ат Moгa, Ат Колтна, Ат Слиссен и Ат Берха, не осмеливался издать звука громче мычания коровы.

Стали тогда спрашивать ирландцы, кому быть свидетелем поединка быков и сошлись на том, что не найти лучше Брикриу, сына Гарбада. За год до Похищения ходил Брикриу из одного края в другой, упрашивая Фергуса, и тот, наконец оставил его охранять свои стада и добро. Однажды повздорили они за игрою в фидхелл, и дерзкие речи повел Брикриу. В ответ ударил его Фергус кулаком, и фигурка, что была в нем зажата, пробила голову Брикриу и расколола кость. Все время, пока воевали ирландцы в походе, Брикриу лечили в Круаху, и поднялся он в тот день, когда воротилось их войско. И потому выбрали его ирландцы, что равно справедлив был к врагу он и к другу. Отвели Брикриу в расщелину, где были быки.

Меж тем, оглядели друг друга быки и принялись бить копытами, осыпая себя землей, через загривки и спины летела земля из-под ног, а глаза быков сверкали, словно раздувшиеся огненные шары. Ноздри и щеки их раздувались, словно кузнечные мехи, когда с грохотом сшибались они, и каждый старался проткнуть, поразить и изранить друг друга. И случилось так, что подстерег Финдбеннах истомленного долгим путем и дорогой Донна Куальнге и, излив свою ярость, пронзил ему рогом бок. Б яростной схватке сцепившись, налетели быки на Брикриу и на человеческий рост вогнали в землю копыта быков испустившее дух тело.

Это и есть ужасная смерть Брикриу.

Увидел все это Кормак Конд Лонгас, сын Конхобара и, зажав в руке копье, нанес Донну Куальнге три могучих удара от уха до хвоста.

– Не на век и на славу нам это богатство, – молвил Кормак, – коли не может он выдержать боя с быком одногодком.

Донн Куальнге понимал человеческую речь и, услышав эти слова, снова бросился на Финдбеннах. Долгое время и немалый срок бились они, прежде чем опустилась ночь на ирландцев и тогда могли они лишь слышать грохот и рев быков. Всю Ирландию прошли быки этой ночью.

Немного времени прошло с утренней зари, как вдруг заметили ирландцы Донна Куальнге, бредущего мимо Круаху, неся на рогах израненного Финдбеннах.

– О, люди, – молвил тогда Фергус, – оставьте его одного, если это Финдбеннах, и приветствуйте, если пред вами Донн Куальнге! Слово мое порукой тому, что все случившееся доныне из-за быков не сравнится с грядущим.

Тут приблизился Донн Куальнге. Правым боком повернулся он к Круаху и бросил наземь кусок печени Финдбеннах. Отсюда и название Круахна Ай.

Потом подошел бык к броду Ат Мор и там бросил заднюю часть Финдбеннах. Отсюда название Ат Луайн{292}.

Потом он свирепо встряхнул головой и перебросил Финдбеннах через всю Ирландию. Бедро его упало у самого Порт Ларге. Грудь его упала у самого Дублинд, что зовется Ат Клиат{293}. Потом повернулся Донн Куальнге к северу и, увидев землю Куальнге, направился к ней. Тем временем женщины, юноши и дети из тех краев оплакивали Донна Куальнге. Увидели они лоб идущего к ним быка и вскричали:

– Лоб быка идет к нам!

Отсюда название Таул Тарб{294}.

Тогда набросился Донн Куальнге на женщин, детей и юношей Куальнге и многих из них сокрушил. Потом бык повернулся спиною к холму, и сердце, словно орех, раскололось у него в груди.


Вот повесть, рассказ и конец Похищения{295}.

Благословение каждому, кто достоверно запомнит Похищение, как записано здесь, и ни в чем от него не отступит.

Я же, который записал эту повесть, или, вернее, вымысел, не беру на веру рассказанных тут историй. Ибо многое здесь наущение лукавого, иное причуда поэзии. Одно возможно, другое нет. Иное назначено быть развлечением глупцам{296}.



О ССОРЕ ДВУХ СВИНОПАСОВ {126} | Похищение быка из Куальнге | СМЕРТЬ КУХУЛИНА {297}