home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



Портрет художника в интерьере его картин. Василий Иванович Суриков

Василий Иванович Суриков родился в сибирском городе Красноярске 12 января 1848 г. в казачьей семье. В его картинах, пронизанных редким по красоте национальным колоритом, есть то истинное знание быта и понимание истории, которое невозможно приобрести одним изучением. Нужна соответствующая биография. Невозможно понять творчество Сурикова вне России, даже вне Сибири. Это был человек и художник, замечательно сохранявший всю жизнь свою русскость и свою кровную связь с малой родиной.

И мать, и отец В. Сурикова происходили из старинных казачьих семей: и Суриковы и Торгошины, предки по матери, упоминаются в исторических источниках сибирских аж в XVII в. Суриков гордился своим природным казачеством. У него была прекрасная основа – и генетическая, предполагавшая целеустремленность, силу, темперамент, упорство, и созданная воспитанием; отец прекрасно играл на гитаре, считался лучшим певцом Красноярска, мать была известной вышивальщицей. И еще ему повезло, что основой для его творчества послужила Сибирь – с ее огромными пространствами, размахом, суровостью нравов, удалью народных игр, казачьим воинским куражем, красотой женских лиц, величественной природой. Сибирь определила и жанровое направление, и направление колористических поисков, и высокое и глубокое дыхание его наполненных воздухом полотен. Уже потом будут Академия художеств, замечательные учителя, среди которых был и выдающийся педагог П. П. Чистяков, и увлечение французскими импрессионистами и строгими колористами Испании. Но ни художественную манеру Сурикова, ни его уникальный колорит не понять, рассматривая его картины вне контекста его биографии и его менталитета человека истинно русского и православного.

Конечно, ему везло. Однако чтобы стать великим, одного везения мало. Необходимо не просто оказаться в нужное время в нужном месте, но и быть готовым «поймать свой шанс». Ему повезло со своим первым учителем – преподавателем рисования Красноярского уездного училища Н. В. Гребневым. Ему повезло, что его рисунки заметил губернатор П. Н. Замятнин (Суриков потом отплатит ему, создав прекрасный портрет красноярского губернатора), ходатайствовавший перед Советом Академии художеств о зачислении его учеником. Ему повезло с меценатом: золотопромышленник П. И. Кузнецов, любитель искусства и коллекционер, узнав, что талантливого земляка готовы зачислить в Академию, но без стипендии, взял на себя расходы по содержанию молодого художника. Ему повезло с женой – он женился в 1878 г. на Елизавете Августовне Шарэ, внучке декабриста П. Н. Свистунова, подарившей ему недолгую (она умерла в 1888 г.), но гармоничную и счастливую жизнь.

Суриков рано понял, что кроме везения в жизни необходим постоянный и самоотверженный труд. Напряженные и праздничные, строгие и яркие одновременно картины художника кажутся написанными на одном дыхании.

А ведь за каждым большим полотном – годы работы, десятки эскизов и этюдов, поиск нужных моделей, попытки постижения характеров, мучительные поиски композиции, эксперименты с колоритом, стремление найти такие красочные сочетания, которые не только создавали бы настроение композиции, передавали бы характер главных действующих лиц той или иной исторической драмы, но и соответствовали бы именно этой, создаваемой в данный момент картине. Он, кажется, всегда писал вне своего времени. И всегда – в контексте своего времени. Уходя в своих полотнах вглубь отечественной истории, он всегда твердо стоял на ногах, всем телом ощущал эпоху, в которой жил и работал.

Суриков писал каждую свою картину, не связывая ее на первый взгляд ни с предыдущими своими работами, ни с теми, которые лишь вынашивал. Однако в результате в его творчестве складывались своеобразные циклы, хотел он этого или не хотел. Так, в 80-е гг. он создает своего рода трилогию страдания.

Казнь стрельцов, ссылка Меншикова, пытка Морозовой. И в то же время – как мягко, тонко передает он кровавые, унижающие человека трагедии. Нет крови, висельников, эффектных поз в «Утре стрелецкой казни». Нет дыбы в «Боярыне Морозовой». Нет явного унижения некогда могущественного царедворца в «Меншикове». Но в «Стрельцах» пахло кровью. И было величие несломленного духа. В «Морозовой» – трагедия изгнания и надругания над верой, которой жила опальная боярыня, но невольно задаешься вопросом, рассматривая полотно, – унижена не Морозова, а ее преследователи и хулители.

И удивительно сумел сохранить остатки человеческого достоинства в северной ссылке некогда блистательный Меншиков. Отчего это? Но видишь старуху со свечой в руке – последним даром Богу, в «Утре стрелецкой казни», вспоминаешь скорбное и умиротворенное лицо Марии Меншиковой, умирающей от чахотки с книгой Евангелия в руке, видишь перед собой лицо Морозовой, великое в своем религиозном экстазе и откровении, и понимаешь, что для Сурикова в этих полотнах были важны не только оригинальность композиции, изысканность колорита, историческая достоверность. Один из современников точно назвал этот цикл «лестницей религиозных чувств».

Вот так же в своеобразный цикл сложились и картины Сурикова 90-х гг.: взятие городка, покорение Сибири, переход Суворова через Альпы.

Все казаческое, русское, славянско-стихийное в этих картинах находит остроумное решение, передавая не столько рациональную установку мастера, сколько его подсознательное стремление выразить русский национальный характер, так же как присущие русскому человеку особенности православного менталитета он так глубоко и страшно передал в своем религиозном цикле 80-х гг.

В Красноярске наряду с самыми первыми хранится и самая последняя незаконченная картина Сурикова – «Благовещение». Больной мастер выбрал один из самых светлых и гуманных сюжетов Евангелия. Человек православный, он сохранил до конца жизни силу духа и могучий оптимизм, данные ему Богом.

Он умер 6 марта 1916 г., успев понять, что был великим русским художником, сумев постичь глубину афоризма – «жизнь бренна, искусство вечно». Его похоронили рядом с женой, в Москве, на Ваганьковском кладбище. За месяц до смерти в газете «Русское слово» появилось его открытое письмо, заканчивавшееся словами: «Вкусивший света не захочет тьмы». Эти слова хорошо подходят для надписи на его могильном камне.

Портрет атамана А. С. Сурикова, деда художника. 1860-е гг. «Со всех сторон я природный казак», – говорил В. И. Суриков. – «Мое казачество более чем 200-летнее». Предки его принимали участие в освоении Сибири, в строительстве Красноярска и даже в Красноярском бунте конца XVII в. И со стороны отца, и со стороны матери – «кругом казаки». Вспоминал: в детстве, как казачьи войска по городу идут, бежал к окну – там «все мои сродственники».

Акварельные портреты деда – теплы и по цвету, и по настроению. «Атамана Александра Степановича я маленьким только помню, – вспоминал художник. – Он из простых казаков подвигами своими выдвинулся. Гордился тем, что казаки любили Енисейского полкового атамана и, когда тот умер, назвали в честь него Атаманским один из островов на Енисее, около Красноярска.

«Род мой казачий, очень древний, – писал В. И. Суриков в письме к искусствоведу Виктору Никольскому, автору ряда работ о Василии Сурикове. – Уже в конце XVII столетия упоминается наше имя…»

Восторженным, добрым, но и веселым взглядом всматривается он в лицо деда. Писал-то по памяти. Таким дед запомнился. Сильным и строгим. А что рисунок у него с юных лет был «нестрогим», Василия Сурикова не огорчало. Он знал, что его отличает своеобразная неприглажен-ность, немного наивная выразительность рисунка. Принимал как данность. Считал себя более колористом, нежели рисовальщиком: его «нестрогий» рисунок, по его же словам, «всегда подчинялся колоритным задачам».

Портрет М. В. Сурикова, дяди художника, 1860-е гг. В приведенном выше письме В. И. Сурикова искусствоведу В. А. Никольскому есть фраза о происхождении рода Суриковых. И там же художник подчеркивал: «До середины XIX столетия были простые казаки, а с 30-х годов прошлого столетия был один атаман и многие сотники и есаулы». Атаман – это дед А. С. Суриков.

А среди сотников и есаулов особое место занимает имя дяди художника – хорунжего Марка Васильевича Сурикова. Еще мальчиком точно запомнил Василий Суриков не только подробности казачьих мундиров, но и особенности лиц казачьих офицеров, сильных, мужественных, открытых. И писал потом портреты и деда, и дяди, откровенно любуясь ими, романтизируя. Марк Васильевич Суриков, дядя художника, бравый и смелый офицер, умер молодым, простудившись на параде в трескучие сибирские морозы. Но успел, по воспоминаниям художника, оказать на него большое влияние, читал ему книги, рассказывал разные истории, в том числе и о сибирском казачестве, о роде, к которому принадлежал мальчик по рождению.

«В Сибири народ другой, чем в России: вольный, смелый», – говорил В. И. Суриков. Гордился предками. С земляков писал многих своих романтических героев, борцов и страдальцев за свободу.

Портрет А. И. Сурикова «Мой брат». 1880-е гг.

По мнению исследователей творчества Сурикова, портрет написан скорее всего в 1887 г. А вот в чем разночтений нет, так в его оценке. Этот портрет называют лучшим портретом Александра Ивановича Сурикова из всех созданных братом. Портрет настолько схож с изображением главного героя картины «Взятие снежного городка» и, вероятнее всего, создан в период работы над картиной. Специалисты по живописи видят общее в цветовом строе, в одинаковых холодноватых рефлексах дневного света. Исследователи драматургии характеров героев Сурикова отмечают равную открытость, жизнерадостность лиц героя жанровой картины и портрета «Мой брат». Суриков писал его не просто с любовью, но с некоей ностальгией по юности, воспроизводя черты потомственного казака, сильную гордую кровь предков, не забытый им в Москве веселый темперамент брата.

А. И. Суриков в шубе. Этюд к картине «Взятие снежного городка». 1889–1890 гг.

Датировка этого портрета брата сомнений не вызывает. Это, как говорится, «чистый этюд», а не самостоятельный портрет. Этюд к картине. Здесь он – в статике, в большой шубе, словно закутан от мороза, разогревается после взятия снежного городка. Или перед тем, как пойти «на штурм». Там-то, на коне, нужно быть налегке. Там, на картине, брат в легком армячке, и в шапке другой. А лицо – то же – страстное, темпераментное, яростное… Что-то в нем улавливаешь знакомое, то ли черты далеких потомков, ныне живущих. За несколько лет, что братья не виделись, изменился младший Саша, – больше мужественности, даже жесткости в лице.

А. И. Суриков.

Вглядываемся в черты младшего брата, запечатленные художником лет за шестнадцать до создания «Городка». Кажется, совсем другое лицо – мальчишеская робость, смущение, еще не сформировавшиеся черты. Все впереди. Начало биографии…

Утро стрелецкой казни. 1881.

Сюжет – исторический, стиль – романтический, а каждая деталь – реалистична. Реалистичны и мучения истязаемых, приговоренных к казни. «Кто не видел казнь, тот ее не нарисует», – говорил Суриков. В детские годы, в Красноярске, он ее видел. «А нравы жестокие были. Казни и телесные наказания на площадях публично происходили», – вспоминал он позднее. Одну из экзекуций в Красноярске он запечатлел в акварели с пометкой: «До 1863 года… Видел собственными глазами». Однако и тогда, содрогаясь от жестокости, он – живописец – успевал увидеть и красоту того или иного эпизода. Видел наказание плетьми, – запомнил сочетание красной рубахи палача и черного эшафота. Во время уличной драки, в которой участвовал и юный Вася Суриков, был убит его друг Митя Бурдин – запомнил распростертое тело на мерзлой земле, увидел свою будущую картину «про Дмитрия-царевича».

И в картине «Утро стрелецкой казни» – своя задача. «Торжественность последних минут мне хотелось передать, а совсем не казнь», – объяснял художник. Все биографы утверждают: хотя мастер и не ездил в Красноярск во время работы над картиной, образы ее – оттуда. «Помните, там у меня стрелец с черной бородой, – это Степан Федорович Торгошин, брат моей матери.

А бабы – это, знаете ли, у меня в родне такие старушки. Сарафанницы, хоть и казачки. А старик в «Стрельцах» – это ссыльный один, лет семидесяти». Однако на саму-то картину – Москва вдохновила. Именно на Красной площади возникла идея композиции, и даже, говоря его словами, ее «цветовая раскраска». В Москве его, в первый же приезд, соборы поразили. С храма Василия Блаженного этюд написал. «Он мне кровавым казался». И когда «Стрельцов» писал – о колорите думал. А во сне каждую ночь – казни снились. «Кровью кругом пахнет. <… > Посмотришь на картину. Слава Богу, никакого этого ужаса в ней нет. <… >»

Утро стрелецкой казни. 1881. Детали.

О создании этой картины художник думал еще в Красноярске. Замысел созрел в Москве. А уж образы собирались по всей Руси. Необычайно дотошный, сосредоточенный на достоверности, он как исторический живописец был тончайшим исследователем эпохи. Множество источников перечитал по истории стрелецкого бунта. Часть подготовительных этюдов была написана здесь же, в Москве. Однако в главных типах приговоренных к казни, – в рыжеволосом озлобленном стрельце, в изможденном пытками бледном чернобородом человеке, в плачущих женщинах Суриков впервые воплотил черты своих земляков-красноярцев. Но не только… Картина писалась летом 1879 г. в имении H. Н. Дерягина в Тульской губернии. Как отмечал позднее сын владельца имения А. Н. Дерягин, бывший в те годы ребенком, плачущая девочка была написана… с Бориса Николаевича Дерягина, брата мемуариста, и автору будущих мемуаров было поручено дразнить «модель», чтобы плакал натуральнее. Баба на земле – Мария Петровна Никольская, жившая в доме Дерягиных. А император Петр писался с управляющего имением. Кузьма Тимофеевич Шведов был высокого роста и ездил верхом всегда подбоченясь. Так и в «историю» попал. Стрелец, сидящий в телеге спиной, – с крестьянина Саватеева.

«Стрельцы» писались добросовестно, – вспоминал Я. А. Тепин. – Каждая деталь была изучена в натуре. «На кладбище среди могильщиков, на Смоленском рынке среди грязных телег собирал Суриков рассыпанные зерна исторической драмы». То лицо интересное найдет, то дугу расписную – в левой части картины их две, и обе – красавицы…

Художник И. Репин советовал ему «заполнить» виселицы. И, оказывается, Суриков даже попытался выполнить совет. Рентгеновские снимки картины, сделанные в 1970 г., показали, что по первоначальному замыслу такая идея присутствовала: на фоне кремлевской стены, левее фигуры Петра, отчетливо просматривается подмалевок фигур двух повешенных стрельцов. Однако отказался от этой мысли Суриков. Не о казнях картина. О другом. О драматизме жизни русского православного человека. О жажде подвига. Высшая красочная нота – белые рубахи осужденных на смерть и горящие между ними свечи…

Меншиков в Березове. 1883 г.

Идея картины родилась достаточно случайно – не от истории, от быта. Как у Ахматовой, помните? – «Когда б вы знали, из какого сора…» И стихи, и картины иногда рождаются случайно. Только случайность эта – закономерна, подготовлена предыдущей жизнью. Он ютился в деревенской избе, в деревеньке Перерва – нынче уже Москва, – в лето 1881 г., с женой и детьми. Жили скудно, было тесно, шли дожди. И вспомнилось – кто-то вот так же, «в низкой избе сидел». И вся композиция – Меншиков в ссылке – увиделась. Поехал в имение Меншикова – в Клинском уезде. В селе Александровском он сделал хранящиеся поныне в Третьяковке зарисовки акварелью и карандашом с портретов дочерей и сына Меншикова, с мраморного бюста его – работы Бартоломео Карло Растрелли. А художник Н. А. Богатов сделал по его просьбе глиняную маску Меншикова. С нее и начал писать. А уж потом – с натурщиков писал. Интересно, что фамилии людей, с которых мастер писал Меншикова, в разных источниках называются разные. По воспоминаниям М. Волошина, сам Суриков называл фамилии учителя – старика Невенгловского. В. А. Никольский и С. Глаголь называют отставного учителя Студенникова, жившего в Москве в Трубецком переулке. Н. П. Кончаловская также упоминает преподавателя математики Е. И. Невенгловского…

Во всяком случае, все едины – это был отставной учитель. Интересно и воспоминание художника о том, как он еле уговорил старика учителя позировать для картины. Известны и другие «прототипы» героев картины. Старшую дочь Меншикова писал Суриков с жены – Елизаветы Августовны, урожденной Шарэ, родственницы декабриста П. Н. Свистунова. «А другую дочь – с барышни одной».

Для фигуры сына Меншикова, по воспоминаниям современников, позировал Николай Егорович Шмаровин, – в Третьяковке хранится рисунок, сделанный Суриковым в период работы над картиной.

В 1883 г. картина была выставлена.

«Утро стрелецкой казн». «Боярыня Морозова». «Меншиков в Березове» – три трагедии из русской истории…

Меншиков в Березове. 1883 г. Эскизы, этюды, детали.

Трагическая фигура временщика, сначала вознесенного из «простых людей» к подножию трона – и чуть ли не на сам трон – после смерти Петра, а затем низвергнутого в полярный Березов, в ссылку, – это была фигура того исторического и человеческого масштаба, которая интересовала Сурикова и как живописца, и как «поэта» русской истории, умевшего находить ее болевые точки, показывать ее трагические и драматические страницы.

Гениальная композиция! Конечно, можно считать, что мастеру повезло: он вернулся на дачу в Перерве в холодный, дождливый вечер и увидел сразу ту композицию, которую искал – жена, дочь и знакомая барышня, кутаясь в теплые вещи, читали вслух… Потом ему повезло, когда на Страстном бульваре в Москве вдруг встретил старика учителя с лицом и фигурой Меншикова, каким он его себе представлял. И так же случайно, долго отбирая материал для лица дочери Меншикова, он встретил в Москве девушку с «нужным лицом» и долго уговаривал ее и ее родственников (усилий потребовалось не меньше, чем для того, чтоб склонить к позированию старика учителя), чтобы она согласилась послужить моделью…

Казалось бы, все просто: увидел художник композицию, даже лица будущих героев увидел, а теперь – ищи их «носителей» на московских улицах. Чутье подсказывало художнику определенный тип лица – и у Меншикова, и у его детей, которые он тщетно искал в исторических источниках… А нашел среди своих современников, в конце концов, он ведь писал не собственно историческую картину. История для него и здесь – лишь повод для размышления о драме страны и личности. Вот почему его исторические картины соблазняют зрителя на многие домыслы и комментарии. По ним легче и интереснее писать, скажем, исторические романы, нежели по сухим архивным документам. Ибо, при всей точности исторических деталей, он, как за птицей, гонится за другим – за поэзией и драматургией истории. Через трагическое выражение лица персонажа – рассказать о трагическом времени! Да так, чтоб живопись – на века осталась…

Боярыня Морозова. 1887 г.

…Первый эскиз он сделал еще в 1881 г. Ныне он хранится в Третьяковке. Там же и другой этюд – «Голова боярыни Морозовой», переданный в дар Третьяковке в 1910 г. семьей Морозовых. Это о нем писал В. И. Суриков: «В типе боярыни Морозовой – тут тетка одна моя, Авдотья Васильевна, что была за дядей Степан Федоровичем, стрельцом-то с черной бородой (то есть прототипом героя «Утро стрелецкой казни». – Г. М.). Она к старой вере стала клониться. <…> Очень трудно ее лицо было найти… В толпе терялось».

Сразу Суриков ищет свою героиню среди старообрядцев. Сравните этюд, сделанный с тетки, с ликом боярыни на картине. В этюде не достает веры… «Персты рук твоих тонкостны, а очи твои молниеносны. Кидаешься ты на врагов, как лев…» Эти слова, обращенные к боярыне Морозовой протопопом Аввакумом, художник цитировал в своих письмах… Стал искать нужное лицо в селе Преображенском, на старообрядческом кладбище. Приехала туда в молитвенный дом начетчица с Урала – Анастасия Михайловна. С нее сделал Суриков этюд в садике (датирован 1886 г., приобретен в 1960 г. Третьяковкой у наследников художника). «Мне нужно, чтобы это лицо доминировало над толпою, чтобы оно было сильнее ее и ярче по своему выражению…» Помогли старообрядцы, поверившие в искренность художника после его «Стрельцов». Они и нашли женщину, лицо которой было пронизано верой. Сегодня нам не так уж и важно, была изображена на картине тетка художника, случайно найденная женой богомолка, начетчица с Урала. Интересно, рассматривая различные этюды и эскизы к картине, понять, увидеть рождение замысла. Но Суриков – не судья истории, он ее поэт, – хорошо о нем сказал современник.

И нам сегодня важно и то, как рождалась композиция картины, ее живописный, а не сюжетный замысел. Во время работы над полотном он едет в Италию.

И правы те, кто видит в серебристости «Морозовой» влияние великих венецианцев. И нельзя не согласиться с теми, кто сразу заметит влияние французских имперессионистов в вибрирующей цветовой гамме. А может быть, изысканный колорит картины создан благодаря (ходили слухи) тому, что развешивал в мастерской художник цветные лоскутки, чтобы создать для себя атмосферу, цветовое вдохновение? Какая разница… Родился шедевр…

Этюды к картине «Боярыня Морозова».

Портрет Е. А. Рачковской. Деталь картины – боярышня в желтой шубке.

Этюд головы боярыни Морозовой. 1886 г.

Этюд головы священника.

Этюды «Нищий» и «Нищий, стоящий на коленях». 1883–1884 гг. Деталь картины – голова юродивого.

Точность портретных зарисовок нужна была не Сурикову – бытописателю, а Сурикову – поэту истории. Все в его картине работает на главный замысел – и портреты, и цвет, и композиция. Все просто и потому гениально. Движение стремительно. Однако это не столько движение саней сквозь толпу, сколько движение нашего взгляда – слева направо, через неистовую раскольницу – вверх – к печальному лику Гребенской Божией Матери, и резко вниз – к гудящей, ликующей и рыдающей толпе. И вновь движение – от двуперстия блаженного справа – налево, к воздетой руке Морозовой. И снова вниз, налево – в хихикающего московского попа, принявшего новую веру и легко сбросившего старую. Редко кому из русских живописцев удавалось воссоздать и возвеличить национальную трагедию так, как Сурикову… Это главное…

А уже потом интересно и все остальное. И то, что одно из женских лиц – в непосредственной близости к саням, над головой смеющегося мальчугана, в шапочке, закутанной шалью, – написано с Екатерины Александровны Рачковской, знакомой любителям искусства и по другим работам художника.

И уже потом нам любопытно узнать, что голову священника художник писал с дьячка сухобузимской Троицкой церкви Варсонофия Семеновича Закоурцева. Уже потом нам интересна история поиска «прототипа» для юродивого…

А что ж главное? Показать старую Русь, умилиться красоте ее? Красоту ее принимал. Но не это было для него главным: «Хороша старина, да Бог с ней» – говорил.

Хотел показать величие личности и ее трагедию. А русская история для решения такой творческой задачи дает благодатный материал.

Сегодня картину признают шедевром. А тогда не все приняли. Потому что в ней Суриков намного опередил современный ему уровень исторического мышления: правда всегда трагична…

Взятие снежного городка. 1891 г.

О рождении этой картины сам мастер так вспоминал: после смерти жены в апреле 1888 г. уехал в Сибирь. «Встряхнулся. И тогда от драм к большой жизнерадостности перешел». Чтобы отойти и от жизненной драмы, и от драматических сюжетов сделавших его знаменитым картин, написал светлое, говоря его словами, «жизнерадостное» полотно. Вспомнил, как зимой через Енисей в Торгашино ездили. «Там, в санях – справа – мой брат Александр сидит. Необычайную силу духа я тогда из Сибири привез». Припал к груди малой родины своей, сил набрался и душу обогрел. Благодаря мемуаристам мы знаем сегодня и о других «прототипах» героев этой картины. Для крестьянина в розвальнях с кнутом в поднятой руке позировал житель села Брокино Михаил Дмитриевич Нашовочников. «Герой», берущий городок, – центральная фигура композиции, – по одним источникам, печник Дмитрий, живший неподалеку от Суриковых в Красноярске, по другим – торгашинский казак Стрижнев.

В кошеве, лицом к зрителям, в дохе и меховой шапке, – брат художника. Спиной к зрителям, рядом с ним, в горностаевой пелеринке – племянница художника Татьяна Капитоновна Доможилова. А для второго всадника позировал Александр Пестунов. Известен и прототип улыбающегося мужчины, стоящего у кошевы, в правой части картины, – это в бобровой шапке ладейский казак Иван Петрович Перов изображен. В отдалении, на заднем плане, в розовой шапке – изображен другой старый знакомец Василия Сурикова – тоже ладейский казак Евграф Зиновьевич Яхонтов. За каждым эпизодическим персонажем этой веселой народной драмы-комедии – реальный человек, знакомый, сосед, его жена или дочь. Всех их знал художник. Знал, любил и помногу писал…

Сибирский этюд. 1895 г.

Девушка в сетке. (Т. К. Доможилова). 1891 г.

Взятие снежного городка. 1891 г. Этюды.

Е. А. Рачковская. Этюд к картине.

Голова смеющейся девушки. Этюд к картине.

Сибирская красавица (Портрет Е. А. Крачковской), 1891 г.

Казачка (портрет В. П. Дьяченко). 1898 г.

Одна из самых очаровательных героинь вообще в творчестве Сурикова – девушка, написанная в профиль, в кошеве. Впрочем, ко времени написания ее первого портрета Екатерина Александровна Шепетковская уже была замужем за красноярским врачом Петром Ивановичем Рачковским. В 1891 г. Суриков, покоренный ее жизнерадостной, открытой, доброй красотой, истинно русским женским обаянием, написал с нее свой прелестный во всех отношениях портрет «Сибирская красавица». Чем-то удивительно напоминает она на этом портрете нашу современницу, актрису Веру Васильеву из фильма «Сказание о земле Сибирской», – возможно, именно

В. Суриков помог И. Пырьеву найти актрису на эту роль. С Рачковской Суриков писал и свою «героиню» для «Взятия снежного городка», и милую боярышню в желтой шубке и белом платке для картины «Боярыня Морозова».

«Женские лица русские я очень любил, непорченные ничем, нетронутые», – писал В. И. Суриков. И добавлял: в русской провинции еще попадаются такие лица. Свою любимую героиню он нашел в Красноярске.

Если «Голова смеющейся девушки» – этюд к картине, то такие портреты, как «Девушка в сетке» (Т. К. Доможилова) и «Сибирская красавица» (Е. А. Рачковская) – имеют самостоятельную ценность, хотя обе портретируемые изображены на картине «Городок» – девушка с толстой косой в кошеве – племянница художника Таня Доможилова, изображенная спиной к нам, в горностаевой пелерине, а рядом с ней, в профиль, как уже говорилось, – жена местного врача Екатерина Рачковская.

И уже как отблеск «Снежного городка» возникнет в 1890-е гг. чудный портрет Верочки Дьяченко под названием «Казачка»…

Покорение Сибири Ермаком. 1895 г. Детали.

В день смерти Сурикова другой большой русский мастер – Михаил Нестеров – написал точные и проникновенные слова: «Суриков поведал людям страшные были прошлого, показал героев минувшего, представил человечеству в своих образах трагическую, загадочную душу своего народа. <…> У Сурикова душа нашего народа падает до самых мрачных низин; у него же душа народная поднимается в горние вершины – к солнцу, свету»… «Трагический пафос» – точное нестеровское определение неудержимой притягательности картин Сурикова и для его современников, и для нас, ныне живущих.

Тема Ермака была неизбежна для него. Он так гордился своим 200-летним казачеством. И – в этом весь Суриков, гордясь казаками, восхищаясь их храбростью, он сочувствует и побежденным. В этом – удивительная русскость и православность Сурикова: так же в давние времена русский летописец, воспевая мужество воинов, бравших Казань, отдавал должное мужеству татар, ее оборонявших. В «Ермаке» Суриков – на основе сделанных на родине десятков этюдов – воссоздает целую галерею образов инородцев, к которым он с детства относился с большим уважением. Три года он – уже известный мастер – вновь изучал их быт, обычаи, костюмы. Множество этюдов с вогулов, остяков, татар, хакассов сделал Суриков в Сибири. Он любил и этих своих земляков. «Пишу татар, – сообщал он в одном из писем. – Написал порядочное количество. Нашел тип для Ермака». Вот так вот, в одном ряду…

Он развернул войско Кучума, в отличие от войска Ермака, фактически лицом к зрителю. И через лица их – показал драму завоевания.

И в то же время для него, потомка казака, пришедшего в Сибирь с Ермаком, эта битва не могла не быть и своего рода яростным праздником русского оружия. Вновь, в ходе работы над картиной, он ощутил свое кровное, глубинное родство с героями картины. Недаром в эти годы он воспроизводит в акварели свои детские рисунки с натуры, изображающие родственников – казачьих офицеров. Он далеко ушел, а пуповина осталась. А любить и победителей, и побежденных дано лишь щедрым…

Покорение Сибири Ермаком. 1895 г.

Эта картина для потомственного казака, чьи предки где-то здесь, в толпе, в битве, на картине, – была и прославлением подвигов пращуров, и возможностью реализовать в мощной эпопее свой страстный темперамент, почувствовать себя в родной стихии. Эскизы к картине создавались в течение двух лет.

В 1890 г. композиция выстроилась окончательно. Пять лет ездит он по России в поисках натуры, работая над полотном. В лето 1891 г. пишет нужные пейзажи в Тобольске, в 1892 г. – пишет казачьи типы на Дону, оружие, одежду.

В 1893 г. – он вновь в Сибири, – делает десятки этюдов и эскизов с инородцев. Пишет оружие, лодки, ищет нужную пластику. В 1894 г. – вновь в Тобольске, чтобы увидеть в отражении мутных вод Иртыша, в суровой осенней природе давнюю сибирскую драму…

Он писал историю давнюю, но… хорошо ему знакомую. Писал лично пережитое. Вспоминал: «Точно так же, бывало, идем в кулачном бою стенка на стенку, сомнем врага, собьем в кучу, прижмем к обрыву и врежемся в кашу человеческих тел. И типы инородцев – тоже, все это было хорошо знакомо по сибирской жизни. Даже и силуэты всадников, в смятении скачущих на дальнем берегу, – тоже не что иное, как передача ярко сохранившегося в памяти впечатления».

И в то же время… Точно заметил И. Е. Репин: достоверность детали важна лишь при гениальности главного замысла. «Впечатление от картины так неожиданно и могуче, что даже не приходит на ум разбирать эту копошащуюся массу со стороны техники, красок, рисунка. Все это уходит как никчемное, и зритель ошеломлен этой невидальщиной. Воображение его потрясено, и чем дальше, тем подвижнее становится живая каша существ, давящая друг друга. После и казаков, и Ермака отыщет зритель; начнет удивляться, на каких каюках-душегубках стоят и лежат эти молодцы; даже серьги в ушах некоторых героев заметны… И уж никогда не забудет этой живой были в этих рамках небылиц».

Переход Суворова через Альпы. 1899 г.

Интересно сказал об историзме Сурикова поэт Максимилиан Волошин: «Одна из тайн суриковского творчества в том, что он угадывал русскую историю не сквозь исторические книги и сухие летописи, не сквозь мертвую археологическую бутафорию, а через живые лики живых людей».

Сам мастер вспоминал скупо: «Суворов у меня с одного казачьего офицера написан. Он и теперь еще жив: ему под девяносто лет. Но главное в картине – движение. Храбрость беззаветная – покорные слову полководца, идут». Идея важна, и цвет. Но главное – движение…

Интересная деталь, позволяющая понять картину в контексте времени. Времени, когда жил и творил Суриков. Он выставил картину. И был приказ, – приводить в выставочный зал по утрам воинские части, чтобы они «посмотрели подвиги полководца в свое назидание». Нашлись среди военных и критики. Василий Иванович сам пригласил на обсуждение картины военных историков и военачальников. Мнения были восторженные. Но заметили, в частности, что «по правилам, при походах, а тем более – в горах, – штыки должны быть сомкнуты…»

Суриков ответил так: «Мне хотелось создать образ Суворова как легендарного полководца, единственного полководца, не знавшего поражений. Его солдаты знали только одно слово – «вперед». <…> Говорите, штыки по уставу не сомкнуты; так ведь все походы Суворова были не по уставу…»

Суриков был необычайно дотошен прежде всего в деталях, искал достоверности, точности. Сделал во время поездок по Швейцарии целый альбом карандашных зарисовок альпийских горных пейзажей и композиционных набросков для картины. Четыре года писал этюды и эскизы, прежде чем знаменитое полотно предстало 7 марта 1899 г. посетителям XXVII передвижной выставки в Петербурге.

А что касается «прототипа» главного героя полотна, то и тут Суриков остался верен себе.

Переход Суворова через Альпы. Детали.

Портрет Ф. Ф. Спиридонова. 1898 г.

Современники предполагали, что Суворова художник писал с отставного сотника Ф. Ф. Спиридонова. Выше приведены воспоминания самого Сурикова. Когда он писал про человека, послужившего моделью для Суворова, сотнику Спиридонову действительно было под девяносто: в 1913-м, на момент написания воспоминаний, если быть точным, – 85 лет. И, если сравнить карандашную зарисовку, хранящуюся в Красноярском краевом музее, с Суворовым на полотне, сходство обнаруживается легко.

Интересно, что, по воспоминаниям дочери, в уже готовой картине долгое время была ненаписанной именно голова прославленного полководца. И нашел своего героя, как и раньше, Суриков среди своих земляков. По приезде в Красноярск в 1898 г. встретил старого знакомого, сотника Федора Федоровича Спиридонова, да с него и написал. Точно вышло. Сохранились и первый, профильный набросок Спиридонова, и более приближенные к замыслу зарисовки. Однако есть и живописный этюд 1898 г., на котором изображен явно другой человек, моложе, с более крупными чертами лица, – также ставший «прототипом» полководца. Вероятно, было как минимум два земляка художника, послуживших моделями для его героя.

И подтверждение тому – изыскания уроженца Красноярска, художника М. П. Иванова-Рад-кевича. Он убежден, что с его земляка, преподавателя пения в красноярской мужской гимназии, Григория Николаевича Смирнова и был написан в окончательном варианте Суворов на картине Сурикова. Последняя приводимая им деталь звучит особенно неоспоримо: «Кроме того, там же (т. е. в Красноярске) написана под Суворовым лошадь (белая), также принадлежавшая Смирнову». Других претендентов на «прототип» лошади под Суворовым искусствоведами пока не обнаружено…

Степан Разин. 1901–1907 гг.

Степан Разин. Эскиз. 1887 г.

Картину «Степан Разин» Суриков задумал в 1887 г… сразу после другой своей картины – «Боярыня Морозова». Однако всерьез взялся за работу над картиной лишь в начале 1900-х гг. Если композиция выстраивалась достаточно легко, то образ самого Стеньки давался с трудом, – он писал и переписывал его на протяжении десятилетия. И, как уже не раз бывало, человек, личность которого дала толчок к созданию образа, нашелся на родине. В одном из писем в конце 1909 г. он признавался: «Относительно «Разина» скажу, что я над той же картиной работаю, усиливаю тип Разина. Я ездил в Сибирь, на родину, и там нашел осуществление мечты о нем».

Исследователи творчества Сурикова предполагают, что речь идет о давнем знакомом художника, красноярском ученом с мировым именем Иване Тимофеевиче Савенкове! Хотя, скорее всего, имела место сложная творческая композиция, выстраивание образа из многих виденных и рисованных лиц. Известно, что Суриков рисовал Савенкова в конце 1880-х гг., когда делал первые эскизы композиции. Известно, что писал он и его сына – Тимофея Савенкова, скорее всего, как раз в 1909 г. Так что Стенька у Сурикова – это как минимум «два Савенкова». С такой же долей уверенности мы можем сегодня говорить и об автопортретности суриковского Стеньки, – вглядитесь в лицо атамана, сравните с автопортретом Сурикова… А еще лучше – с автопортретами: Автопортрет. 1883; Автопортрет. 1913; Автопортрет. 1889; Автопортрет. 1902.

Голова Степана Разина. Рисунок к картине «Степан Разин». 1900-е гг.

Даже не отдавая себе в том отчет, мог Суриков придать лицу Стеньки Разина свои черты. Близок ему герой – удалью, размахом, темпераментом, куражем казачьим… Но он и сознательно хотел привнести в своего героя частичку себя. Вглядитесь: далеко не случайно на автопортрете 1902 г. Суриков и костюмом подчеркивает свой казачий тип, изображая себя «природным казаком» в красном кафтане. Сохранилась даже фотография, на которой художник снялся в полном казачьем костюме, таком же, в каком изображен на холсте Степан Разин.

Не случайно и то, что в 1894 г. Суриков пишет «Автопортрет на фоне «Ермака», – вновь подчеркивая свою глубинную связь с казачеством (в собрании П. П. Кончаловского). Но интересно, что и в ранних своих автопортретах, например 1883 г., где он молод, непосредственен, открыт, и в поздних, например, автопортрете 1913 г., где он демонстрирует себя взрослого, умудренного, много понявшего, в том числе – и себя, свое место в искусстве, и потому на лице достоинство и значительность, – во всех этих автопортретах Суриков – казак. То молодой, то умудренный жизнью, то веселый и куражливый, то спокойный и усталый… Мог ли он не придать такому казаку, каким был Стенька Разин, своей удали и своей печали? Он «своего» Стеньку писал…

Вспоминал: «Когда у меня «Стенька» был выставлен, публика справлялась: «Где ж княжна?» А я говорю: «Вон круги-то по воде, – только что бросил». А круги-то от весел. Ведь публика так смотрит: раз Иоанн Грозный, то сына убивает; раз Стенька Разин, то с княжной персидской».

Печальный у него вышел Стенька. Без княжны. Позади многое, а что впереди-то? О Разине картина, и о себе. Потому и похож Стенька на красноярского казака Василия Сурикова.

Посещение царевной женского монастыря. 1912 г.

«Женские лица русские я очень любил, неиспорченные ничем, нетронутые», – повторял Василий Суриков. Не удивительно, что героиней его последней законченной картины стала именно кроткая, набожная древнерусская красавица царевна, образ которой, по воспоминаниям современников, был навеян художнику книгой известного историка И. Забелина «Домашний быт русских цариц». Считается, что при создании образа царевны «участвовали» две девушки. Одна из них – исполненная цветущего здоровья и жизнерадостности внучка мастера Наташа Кончаловская. Другая – спокойная, сосредоточенная на внутренней своей жизни, глубоко набожная Ася Добринская, сибирячка по происхождению, к которой знаменитый живописец относился с отеческой нежностью.

Картина эта привиделась Сурикову. Так уже не раз бывало: вначале увидит, потом ищет «детали» – делает эскизы, этюды пейзажей, интерьеров, портретные зарисовки. Потом – в муках и радости – рождается картина. «Царевну» он увидел за всенощной на праздник Покрова у Василия Блаженного в Москве в 1910 г. Зимой этого же года, как пролог к «Царевне», он сделал портрет княгини Щербатовой в русском костюме. Назывался он так «Портрет кн. Полины Ивановны Щербатовой». Княгиня прожила большую жизнь; была замужем за добрым знакомым Сурикова Сергеем Александровичем Щербатовым, художником, коллекционером, членом Совета Третьяковской галереи с 1911 г.

Сохранилось интересное воспоминание Галины Анатольевны Ченцовой, урожденной Добринской (1892–1977). Она получила хорошее образование на историко-филологическом факультете Высших женских курсов в Москве, а позднее работала в Малом театре – в газете «Малый театр», в газете «Горьковец», выпускавшейся МХАТом, заведовала лекторием ВТО. Весной 1911 г. Суриков с сестрами Добринскими (с Анастасии Анатольевны он написал маслом чудесный портрет в родительском доме сестер на Пречистенке) бывал в Страстном монастыре. Набожная Анастасия беседовала с настоятельницей, а Галина и Василий Иванович пили чай.

Портрет кн. Полины Ивановны Щербатовой. 1911 г.

Портрет Анастасии Анатольевны Добринской. 1911 г.

Посещение царевной женского монастыря. 1912 г.

Г. А. Ченцова вспоминает: «…он изобразил меня у самого выхода, глядящей «в жизнь», как он говорил. (Этюд, написанный с меня, приобрел позднее какой-то сибиряк-коллекционер). Царевну Суриков писал с сестры. В этой же картине в лице одной из монахинь он изобразил мою подругу по университету Катю Головкину».

Екатерина Васильевна Головкина, дочь богатого домовладельца и дачевладельца в Ставрополе (там семья Добринских снимала дачу, так и подружились, дружба продолжилась в Москве) послужила Сурикову натурой для фигуры склонившейся монашенки, крайней слева.

Удивительно, как удалось художнику соединить в образе царевны, испытывающей естественное для верующей благоговение при входе в монастырь, и набожность, самоуглубленность Анастасии Добринской, и веселую жизнерадостность внучки, Наташи Кончаловской, в будущем известной писательницы, Лица разные, да и схожие в чем-то, главном.

«Василий Иванович много и охотно писал сестру Асю, – вспоминает не без ревности Галина. – Он уделял ей много внимания. <…> У сестры был очень странный и трудный характер. Она была очень замкнутым человеком, была крайне необщительна, не имела подруг. Упрямая, своенравная, крайне застенчивая, она мечтала по окончании гимназии уйти в монастырь. <…> Василию Ивановичу она доверяла все свои тайны и делилась с ним своими мечтами».

Такое лицо, такой характер и нужны были Сурикову, чтобы изобразить ощущения царевны в Храме, ее готовность к встрече с Богом.

Картина необычайно хороша и по «тесной», сгущенной композиции, и по тревожному, насыщенному цвету: солнечное сияние золотых окладов икон, тревожная, черная полоса одеяний монахинь, перебивкой – красный ковер на полу, и белый, серебристый центр картины – одеяние царевны, – каждая деталь, каждое цветовое пятно, каждый блик работают на драматургию этой картины Сурикова, – задуманной, выстраданной, выстроенной.

Портрет матери. 1887 г.; Портрет Е. А. Суриковой, жены художника. Кон. 1870– нач, 1880-х гг.; Портрет Ольги Суриковой в белом фартуке. 1887–1888 гг. Портрет П. Ф. Суриковой, матери художника. 1894 г.; Портрет Ольги Суриковой, 1888 г.; Портрет Е. А. Суриковой, жены художника, 1888 г.

Портреты Сурикова замечательны по колориту, психологизму, необычайно одухотворены. В каждом портретируемом он умел найти поэтическое зерно человеческой души, показать самое главное в лице и характере человека. Во второй половине XIX в. не было ему равных и в показе черт русского национального характера.

Женские портреты преобладают в творчестве мастера. В них – и восторг перед истинной русской красотой, и уважение к своеобразию русской женщины. В 1887 г., году написания «Боярыни Морозовой», он создает один из лучших своих портретов, изобразив в сдержанной цветовой гамме свою мать, Прасковью Федоровну. Создал он и портрет горячо любимой матери («Мать моя удивительная была…»), и обобщенный образ сибирячки – сильной, открытой, доброй… Признание в любви к матери – и портрет 1894 г.

Такой же любовью пронизаны портреты жены, Елизаветы Августовны (урожденной Шарэ, 1858–1888). На портрете 1888 г. она изображена уже тяжело больной, страдание обострило ее тонкую красоту, портрет весь пронизан щемящей грустью. Он выбрал технику акварели, словно для того, чтобы передать прозрачность и зыбкость бытия. Одна из самых совершенных акварелей художника, гимн любви и преданности…

Портреты дочери Ольги – шедевры. Искристая улыбка, радость жизни, интерес к творчеству отца – все это «читается» в лице старшей дочери художника, создавая чудесный союз между мастером и моделью.

Портрет юноши Леонида Чернышева. 1889–1890 гг.; Портрет А. Д. Езерского. 1911 г.; Портрет И. Е. Крачковского, 1884 г.

Мужских портретов у Сурикова меньше, чем женских. Они ему и давались труднее. Сам признавался: «Мужские-то лица поскольку раз я перерисовывал. Размах, удаль мне нравились.

Каждого лица хотел смысл постичь. Мальчиком еще, помню, в лица все вглядывался – думал: почему это так красиво? Знаете, что значит симпатичное лицо? Это то, где черты сгармонированы».

Многие портреты – «заготовки» к большим картинам. Возможно, как-то связан с полотном «Взятие снежного городка» миниатюрный портрет Леонида Чернышева. Юноша изображен в косоворотке и накинутой на плечо мохнатой шубе. В тот момент будущему красноярскому архитектору было 14–15 лет. Суриков знал его с детства, дружил с его отцом, а затем и самим Леонидом Александровичем, несмотря на разницу в возрасте.

Необычайно емок и психологичен портрет И. Е. Крачковского, наполненный, в отличие от портрета Чернышева, задумчивостью и внутренним беспокойством. По живописи портрет очень хорош: все разнообразие оттенков мастер выразил в строгой и сдержанной цветовой гамме. При этом цвет, как всегда у Сурикова, динамичен и сгармонирован. Цветовую динамику дополняет композиционная.

Не менее ярко отразились композиционные и колористические поиски Сурикова и в портрете

А. Д. Езерского. Ум, властность, сила, усталость от жизни старого и мудрого человека потребовали сдержанного цветового решения. Однако Суриков перестал бы быть Суриковым, если бы не сохранил при этом необычайное богатство оттенков цвета. Живопись лица словно светится на темном фоне, работая как бы и на колористические, и на психологические задачи портретиста. Энергичный, «вихревой» мазок создает ощущение сконцентрированности бытия и навевает воспоминания о французских импрессионистах.

Автопортрет. 1915 г.; Автопортрет. 1913 г.

В портретах других людей он стремился передать всю гамму их душевных переживаний, обратив внимание зрителя на главное в лице, а значит, и в характере портретируемого.

В автопортретах, вольно или невольно, он тоже привлекает внимание зрителя к главному в его характере: силе, целеустремленности, глубине.

Судя по автопортретам, он был удивительно русским художником. Это понимаешь, даже не видя его эпических исторических полотен, посвященных Отечеству. Таким он и сам себя осознавал – мастером отечественным, национальным. В конце жизни к нему все чаще приходит мысль о необходимости того, чтобы русское искусство было известно в мире. Не о себе, не о своей посмертной славе беспокоился. Ему хотелось, чтобы картины русских мастеров были известны и его землякам в Красноярске, и любителям искусства в Париже. «Вкусивший света не захочет тьмы», – писал Суриков в «Русском слове» в 1916 г., за месяц и шесть дней до кончины, выражая уверенность в силе искусства, мощи его влияния на душу человека. Полвека его самоотверженного труда во благо российского искусства и все оставленное им потомкам – свидетельство того, что русское изобразительное искусство обладает этой силой.

«Вкусивший света не захочет тьмы». Таким он остался в нашей памяти: красивым, мудрым, чуть печальным. Он понимал свою значимость, но сохранял скромность и спокойное достоинство. С годами он научился мудро относиться к величию и несовершенству человека.


Служители истины: художники-передвижники. Их роль в художественной культуре XIX в. | Лики России (От иконы до картины). Избранные очерки о русском искусстве и русских художниках Х-ХХ вв. | «Образ эпохи». Российская провинция. Портрет в портрете