home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



Музыкальный мир живописи или поиск гармонии Борисова-Мусатова

На первый взгляд, Виктор Борисов-Мусатов, при всей замечательной деликатности своего характера, уверенно и безапелляционно занял особую, «индивидуальную» нишу в русском искусстве рубежа XIX–XX веков. Художник-романтик, тонкий изысканный мастер, создатель особого «музыкального» живописного письма, поэт красоты природы и красоты женщины, постоянно искавший гармонию в женских образах и в окружающей его русской природе. Непрерывный, мучительный поиск гармонии внутри себя, в отношениях с женщинами и столь любимой им природой России. И постоянная, драматическая утрата ощущения этой гармонии. Конечно же, он мой художник. Подобный поиск я попытался отразить в книге поэзии и прозы, исторических и искусствоведческих эссе «Обретение гармонии». И потому у меня не было сомнений – картина какого русского художника должна была открывать «изобразительный» ряд ассоциативных иллюстраций к этой моей книге, – конечно же, это должна быть репродукция с одной их композиций Борисова-Мусатова.

А вот в соотношении с проектом «От Рублёва до Врубеля. От иконы до картины» романтическое, напрямую не связанное с задачей отображения в живописи штрихов к портрету своей эпохи творчество Виктора Эльпидифоровича входит непросто, не напрямую. Ведь одна из задач предлагаемой читателю книги очерков о русском искусстве и русских художниках – показать, как эпоха отразилась в их творчестве, но и – как данный художник повлиял своим искусством на культуру этой эпохи. Влияние романтического мечтателя Борисова-Мусатова на русское искусство «серебряного века» для меня лично бесспорно, как, надеюсь, и для большинства моих читателей. С темой «отражение эпохи в живописи» сложнее.

Сын бывшего крепостного Эльпидифор Мусатов был причислен со всем свои потомством к мещанам Кузнецкого уезда. Уже отец будущего гения русского романтизма тянулся к образованию, выламывался из сословной среды. Тяга к щемящей красоте дворянской усадьбы, дворянского быта, к «благородности» человеческих взаимоотношений, изысканности чувств, толерантности, присущим дворянскому помещичьему и интеллигентскому быту, приобрела в болезненном мальчике причудливую форму.

Трудно назвать другого художника, чьи работы вызывали бы столь же трагическое ощущение навек уходящей России, – дворянской России.

И если обратиться к сверхзадаче книги, – отражению эпохи в творчестве художника, всё становится на свои места.

Живопись Борисова-Мусатова удивительно точно, виртуозно отображает представление о романтике дворянской усадьбы.

У картин Борисова-Мусатова есть одно поразительное, фантастическое свойство, – они не просто завораживают – в равной степени его современников и людей, живущих в начале XXI века. Они увлекают зрителя в пространство картины, давая возможность вдохнуть вечерний воздух усадьбы, насыщенный слабым ароматом лилий, застывших на глади пруда. Возникает ощущение, что ты сам рукой касаешься чуть шероховатых от времени перил беседки, что это рядом с тобой расположились для неторопливой беседы прелестные молодые дамы в костюмах даже и не XIX, а XVIII века. Какое уж тут отражение эпохи! Можно ли такие картины использовать как дополнительный источник для изучения истории России? Для изучения истории архитектуры, истории костюма XIX века – навряд ли. Будет много временных несовпадений. А вот для исследования умонастроений, мотиваций, вкусов, пристрастий этого века – безусловно.

Виктор Эльпидифорович Борисов-Мусатов всю свою недолгую и достаточно драматическую жизнь создавал своего рода миф о «своей России», России, которую он любил и с которой со слезами на глазах прощался в своих полотнах.

А журналисты, искусствоведы, писатели, художники параллельно создавали свои мифы.

Историки, анализировавшие его письма и дневники, представили – казалось бы, документально достоверно, – Борисова-Мусатова как «одинокого мастера», печального отшельника. Отнюдь не мизантропа, но человека, приученного жизнью к одиночеству, наученного, наверное, не безболезненно, обходиться без людей, и потому, возможно, уходившего в придуманный, фантастический мир, в котором существовали, внешне, казалось бы, узнаваемые его современники, но в иных, вневременных обстоятельствах.

Искусствоведы, как знавшие его лично, так и не знавшие, воссоздавали образ услышанного своим временем Мастера, больного, непонятного, и потому несчастного. Они утверждали, что гигантский талант мастера не был понят при жизни, сам же Борисов-Мусатов гением себя ощущал, и это создавало трагические коллизии его жизни.

Если бы и не было такого художника, как Борисов-Мусатов, то Серебряный век должен был его создать. И его придумывали, подстраивая под философские потребности начала XX века: в 1910-е годы рождается представление о Мастере как создателе фантастических изысканных живописных грёз.

Во всех этих версиях «портрета художника» были хотя бы фрагменты, штрихи к истинному портрету выдающегося русского художника.

Десятилетия советского искусствознания окончательно замутили картину, дезориентируя зрителей, видевших его работы, и полностью фальсифицируя представление о художнике у тех, кто мог знакомиться лишь с чёрно-белыми репродукциями.

Теперь уже многие достоинства его картин представлялись со знаком «минус»: воспевал жизнь «дворянских гнёзд», был склонен к созданию «призрачных образов», и вообще – «представитель упадочнического буржуазного искусства», как его представляла Большая советская энциклопедия. Это уже выглядело как политический донос. Художника давно не было на свете, а не понявшие его и не признавшие продолжали искажать его светлый и романтический образ.

Лишь в 60-е годы XX века было признано, что Борисов-Мусатов занимал и занимает особое место в истории русского изобразительного искусства, его творчество, по выражению Д. Сарабьянова, – важнейший этап, соединяющий Сурикова с Кузнецовым и Петровым-Водкиным, тех, в свою очередь, с Кончаловским и Фальком.

Ещё более важно то, что в искусствоведении «мусатовский импрессионизм» воспринимается как явление не только эстетическое, но и историко-культурное.

В биографиях великих художников редко попадаются случайные страницы.

.. Большой талант может родиться и в абсолютно здоровом, сильном теле. Однако ж если Господь посылает человеку неимоверные физические страдания, болезни, ущербность тела, словно в компенсацию он даёт несчастному не просто талант, но талант особенный, в чём-то странный и загадочный, выламывающийся из общего ряда. Примеров тому много, – от Карла Брюллова до Анри Тулуз-Лотрека. Со стороны, может быть, это и казалось компенсацией. Самому же художнику ни ощущения себя как «странного гения», ни слава и – редко, лишь в результате славы – материальная независимость, – не казались адекватной заменой красоты, здоровья, гармоничной семейной жизни.

В трёхлетием возрасте Виктор тяжело заболел. Быстро уставал, был вял, апатичен, медлителен, безучастен. Развилась одышка.

На спине мальчика стал образовываться горб – следствие сильного ушиба позвоночника. Корсеты и лекарства не помогали. Мальчика поместили в Екатерининскую детскую больницу в Петербурге.

Случайное падение резко усилило и обострило болезнь. Это была случайность драматическая.

Но следом, словно Господь отмеряет испытания, посылаемые будущему гению русской живописи, – и оптимистическая случайность.

В один из майских вечеров 1875 г. в квартиру Мусатовых явился незнакомый человек – по рекомендации местного врачебного инспектора и предложил свою помощь. Это был молодой врач Никодим Овсянко. И после года упорного лечения по методике ортопеда Корженевского произошло чудо – рост возобновился, появилось равновесие при ходьбе. И главное – Виктор вновь начал улыбаться. Разумеется, перенёсший мучительную болезнь мальчик носит корсеты, ортопедическую обувь, страдает от своей физической дисгармонии и окружающим его стремительным миром. Но душевная гармония постепенно возвращается к шестилетнему Виктору Мусатову. Именно в это время он создаёт свои первые рисунки.

И уже в первых зарисовках – мотив, который станет для него лейтмотивом: небольшие городские дворянские усадебки. Их было особенно много на бывшей Дворянской (в конце XIX века – Аничковой) улице на южной и юго-восточной окраине Саратова.

…Когда деревья были большими… Маленькие городские дворянские усадебки старого Саратова поражали крохотного мальчика своей огромностью, стройностью, строгостью: колонны, подпирающие кровлю или балкон мезонина, необычные для мещанских домиков окна фронтонов, подчёркивающие сказочную величавость усадеб дворовые флигели, симметрия и гармония во всей архитектурной композиции.

Мечтательный фантазёр, он придумывает сказочно-романтические сюжеты, населяя скромные саратовские дворянские усадебки фантастическими обитателями.

Особенно таинственно выглядел красивый особняк – на возвышении напротив шахматовского дома, после смерти покровителей семьи Мусатовых, доставшийся дочери генерала Н. А. Трироговой, где лет десять доведётся жить семье Мусатовых.

Хорош был и шахматовский особняк. Юный художник один за другим открывал для себя гармонию городской дворянской усадьбы. Не будучи дворянином по происхождению, живя внутри этого причудливого мира «уходящей натуры», он всё больше любил его и всё глубже понимал. Подобно вырубаемому «вишнёвому саду» у Чехова, стареющие усадьбы саратовских дворян как образ уходящей эпохи продолжали сохранять свою чарующую хрупкую гармонию в рисунках печального мальчика с неуверенной походкой – Виктора Мусатова.

Интерес к «уходящей натуре», к рассыпающимся дворянских усадьбам XVIII века подогревался и духовной атмосферой трироговского особняка.

В маленькой угловой комнатке нижнего этажа шахматовского и трироговского особняка, где при свете огня в каминной печи делал свои наброски по памяти юный художник, часто слышны музыка, пение, голоса спорящих сверху – там собирается родня Шахматовых-Трироговых.

Романсы Алексея Шахматова пользовались популярностью и в Петербурге, и во Франции. Сестра хозяина дома Софья Григорьевна обладает дивным контральто. В будущем ей суждено было стать известной певицей. Возможно, в усадьбе стариной постройки сверху вниз были слышны даже устные эссе знатока XVIII века, поклонника «Людовиков и Версалей» – Алексея Шахматова.

Всё услышанное и увиденное в детстве укладывается в этой красивой головке, нескладно посаженной на короткую шею. Нескладна внешность, гармонична внутренняя духовная жизнь Виктора Мусатова.

Спустя почти двадцать лет, пытаясь передать свои ощущения с помощью стихов, он сформулирует некий алгоритм своей живописи: «Тоска меня мучит, музыкальная тоска по палитре…»

Рисунки служили штудиями. Подлинное вдохновение возникает перед мольбертом. Рисунки вполне реалистичны, по ним можно изучать архитектуру дворянских городских усадебок Саратова XVIII – начала XIX вв.

Живопись, рождаемая кистью увечного юноши из Саратова, – фантастична. То есть сами по себе детали картин вполне реалистичны и по ним тоже можно изучать историю. Но не историю конца XIX века: и архитектурный стиль, и костюмы изящных барышень в беседке или у пруда, – это всё придуманная живописцем «дворянская жизнь», по времени, ближе всего – ко второй половине XVIII века.

Для историка – такой, отражённый во времени взгляд – вещь крайне любопытная. Набирающий скорость XIX век с его промышленной революцией, остро социальным искусством, насыщенной внутренней драматургией литературой, – и тоска по гармонии. Где её искать? Проще всего, казалось, – в живописи.

Вот и выходит, что удивительные, придуманные картины Борисова-Мусатова с юных лет его – это и отражение артефактов XVIII века, но и – устремлений, тоски по гармонии, вкусов и предпочтений значительной части русского просвещенного (не обязательно только дворянского) общества.

Обращение к мотивам прошлого в творчестве мастера кажется вполне закономерно. «Горбунчик» – ласковое прозвище. Но всё равно – обидно.

А хочется, – гармонии и красоты, с которыми так не сочетаются и немощное тело, и социальные язвы и несовершенство человеческого общества, порождаемые шумным и стремительным XIX веком (во всяком случае, рубежом XIX–XX вв.) Так рождаются фантазии, в которых всё спокойно, красиво, гармонично и поэтично.

Удивительный эпизод из малоизвестной сегодня книги – автобиографического романа Александра Федорова «Моя весна». В книге привлекает внимание образ увлечённого живописью соученика автора по Реальному училищу:

«Передо мой рисовался старинный дом с колоннами, дорожка, окаймляющая клумбы, и на высоком цоколе старинная ваза.

– Как хороню! – Нате вам его на память, – сказал мне Мусатов.

Фёдоров отплатил за подарок такой характеристикой бывшего своего соученика, – уже в воспоминаниях, – «У Мусатова душа была синяя и прозрачная, как весеннее небо».

Детство прошло в старинной шахматовской дворянской усадьбе в Саратове, отрочество – летом в деревеньке Хмелевка, также принадлежавшей этой семье покровителей Мусатовых. На всю жизнь запомнилось.

Летом на траве для просушки раскладывались старинные чепцы с оборками и бантами, бабушкины платья, шитые золотом камзолы, головные уборы, кивера…

В конторе, где мальчик бывал с отцом, висели на стенах потемневшие портреты конца XVIII века в тусклых позолоченных рамах. Позднее из проданной Хмелевки эти портреты вывезут в другую усадьбу – Губаревку, где их не раз ещё увидит молодой художник.

Живопись таланта требует. Но на одном желании воссоздать некий прекрасный облик уходящей России мастером не станешь. Нужна школа.

И вновь, словно Господь поцеловал очередной раз в лобик талантливого мальчика, не за грехи, по случайности лишённого многих радостей жизни.

В реальном училище появился новый преподаватель – выпускник педагогических курсов Императорской Академии художеств Василий Васильевич Коновалов.

Истинно талантливый человек щедр, к чужому таланту не ревнует.

Виктор Мусатов вскоре становится любимейшим учеником Коновалова.

А судьба готовила ещё один подарок.

29 июня 1885 г. в Саратове был открыт первый в России общедоступный художественный музей. Его поддерживают Поленов и Репин, Антокольский и Тургенев. Проект здания был лично одобрен Александром III, пославшим музею богатые дары.

На подготовленную почву упали упали и зёрна, брошенные Тургеневым: «существование музея немыслимо без открытия при нём школы».

В пятнадцать лет будущий гений русской живописи Виктор Борисов-Мусатов впервые поднимется по чугунного литья лестнице художественного музея.

Пройдут годы. Борисов-Мусатов не станет похож на Брюллова, Репина, Поленова… Но как важно, что он увидел их картины ещё в юности…

Он не будет подражать Буше, Ватто, Мурильо или Тенирсу. Но чтобы стать самобытным мастером, он должен был с юных лет впитывать открытия мастеров предшествующих эпох.

Возможно, более других его привлекали французы, ещё мало тогда известные в России, – мастера так называемой «Барбизонской школы», – Коро, Тройон, Добиньи. Несколько минут ходьбы от дома и – чудо, иная живопись, иное настроение.

Настроение – гармонии, умиротворения, покоя, – вот, пожалуй, что более всего привлекало в «барбизонцах» юного саратовского живописца.

Столь чарующий в зрелом Борисове-Мусатове мотив «отражения» – не «барбизонцами» ли он был когда-то навеян?

Даже самому своеобычному и оригинальному живописцу нужна школа.

Закономерным был приезд в Москву, поступление в Училище живописи, ваяния и зодчества, знакомство с коллекцией П. Третьякова.

Первое признание: его этюд (плотина, мельница, тёмная запруда, – в «барбизонском» стиле) – куплен на ученической выставке за 20 рублей.

Хватило ума не возгордиться: у воспитателя многих гениев русской живописи Павла Чистякова ему ещё учиться и учиться, в том числе и гармонии в искусстве: «мужественной – рисунка, и нежной – живописи – основ». Пока живопись получается лучше. Тонкого, ранимого, впечатлительного юношу переполняет нежность к окружающему его миру.

Нужно иметь очень сильную душу, чтобы испытывать нежность к окружающим, несмотря на дикие боли в спине. Очередная операция на позвоночнике не принесла избавленья от болезни, но чуть не раздавила неимоверными муками.

Но ведь на большинстве его картин – близкие, родные, любимые люди, – к кому и испытывать нежность, как не к ним? В заготовке к одной из первых его жанровых, «серьёзных» картин легко узнаётся сестра Лена, – мечтательная девушка с распущенными волосами у распахнутого окна.

На выставке в Училище – пять мусатовских этюдов. Один из них удостоился персональной похвалы нового учителя Мусатова – Василия Поленова. «Вот вам, кстати, и кусок живой природы. Почему – живой? Потому, что осмыслен живописно. Это уже живописная правда!»

На XVII ученической выставке – восемь работ Мусатова! Отбор строгий. Выставку почтил своим присутствием московский генерал – губернатор Великий Князь Сергей Александрович. Его супруга, Её высочество Елизавета Фёдоровна, сестра будущей императрицы, – из всех выставленных работ предпочла приобрести «Майские цветы» Мусатова.

А тут ещё отклики в прессе, – его сравнивают с французскими импрессионистами. Но, слава Богу, не обвиняют в подражании. Просто ставят в один ряд. Для того, кто в те годы искал свой путь в живописи, – все пути вели в Париж. Может быть, стремились туда уже не только для того, чтобы учиться у других. Но и себя показать. Себя, и свой, найденный уже, кажется, живописный почерк. Свой взгляд на искусство. И на – Россию. И то, и другое в Париже многих заинтересовало.

Впрочем, конечно же, и учиться. Не только в мастерской Кормона. Париж – это прежде всего – Лувр, Люксембург, Монмартр. Благодаря уникальной коллекции Лувра, Мусатов заново открывает для себя мастеров итальянского Возрождения, и, прежде всего – могучую, взрывную и в то же время удивительно гармоничную живопись Тинторетто и Веронезе, уравновешенную лирику Леонардо да Винчи и изысканную таинственность Боттичелли. А ему – то начинало казаться, что он уже кое-что понимает в искусстве! Париж доказал – путь постижения тайн живописи впереди долог.

Отдельное открытие – коллекция импрессионистов в Люксембургском музее. Из более поздних, я был уверен, его должны были если не поразить, то привлечь внимание – Пюви де Шаванн и Морис Дени. Мусатов не цитировал тягу «набидов» к гобеленности, иллюзорности. С удовлетворением я встретил такое наблюдение у одного из крупнейших специалистов по искусству рубежа XIX–XX веков Д. Сарабьянова. Однако ж сам Мусатов такую близость если и не отрицал, то и не подчёркивал.

А не выделял он никого, возможно потому, что никто не мог сравниться с Пюви де Шаванном! В Париже он заново открыл для себя этого несравненного мастера. Это уже был не импрессионизм (при всех его бесспорных достижениях).

Осенью 1986 г. он, наконец, встретился не только с его полотнами, но и с самим мастером.

После этой встречи с семидесятилетним Маэстро (недавно женившимся и тем доказавшим свой вечный романтизм), Мусатов открыто называет себя последователем Пюви. Он сравнивает учителей: Кормон – это техника, Пюви – это идея.

То, как он, описывая в письмах в Россию придумываемые им в Париже большие полотна, свидетельствует – техникой он овладел, идея его увлекает, он безусловный ученик Пюви де Шаванна и… И он – Борисов-Мусатов, гениальный чисто русский живописец, вобравший в себя из творчества своих предшественников все, что соответствовало его личным поискам в искусстве.

Пюви де Шаванн умрёт через год. А пока он живёт на пляс Пигаль.

В одном из ресторанчиков на этой шумной и весёлой улице выпускники «школы» Кормона отметят пирушкой проводы на родину русского живописца Виктора Борисова-Мусатова. Он сумел научиться многому у обоих французов.

Как упоительно прекрасен Париж! И как сладостно томительно притягивает к себе на расстоянии родной Саратов. Мусатов, кажется, уже знает, что такое живопись. Но писать свои картины, во многом придуманные во Франции, он намерен в России.

Его жизнь в те годы полна предчувствием ожидающей его гармонии…

…Вернувшись в Саратов, первое, что он сделает, это повесит на стене в кабинете большой фотоснимок знаменитой и обожаемой им «Женевьевы» Пюви де Шаванна.

Но Пюви – это форма. Какое содержание намерен вложить в неё саратовский мещанин Виктор Мусатов?

Эти стихи могли бы стать открытием тайны Борисова-Мусатова, магии, гармонии его картин. Если бы… не были известны искусствоведам уже более ста лет…

Словно настраивая свой уникальный инструмент на придумываемую им мелодию, он пишет стихи:

А я сижу дома и задаю концерты себе самому.

В них вместо звуков – вся красота краски.

А инструменты – кружева, и шёлк, и цветы…

А романтизм – мой всесильный капельмейстер.

Он уже придумывает свой первый концерт для красок и кистей на фоне фантазии.

Его фантазии вполне реальны. Он, прежде чем бросит краски на полотно, выстраивает композицию в реальности. Просит мать сшить длинное белое платье, в старинном стиле. Сам делает кринолин из проволоки. Виктор требует от матери рассказов: что носила хозяйка имения Евдокия Трирогова, в каких платьях бывали одеты её гости. Он запоем читает воспоминания мемуаристок XVIII – первой половины XIX века, книги с рисунками «старой моды». Платья пошили по его рисункам и рассказам. Похожи ли они на то, что носили прабабушки? Не так важно.

Идёт репетиция концерта для краски и кистей.

В комодах и на чердаках находят старинную бижутерию – веера, ожерелья, серьги.

Вновь и вновь фотографирует он сестру Лену в длинном белом наряде, отделанном кружевами, с ниткой жемчуга на смуглой шее. Сестра запечатлена на узорном турецком диване, в увитой виноградными лозами беседке.

Фотоэтюд? Эскиз к будущей картине? И то, и другое.

Рождается один из первых шедевров – «Автопортрет с сестрой».

Собрал все ранние автопортретные рисунки. «Современники» портретируемых – только кусты сирени и розы. Предметы – из предшествующей эпохи – маленький самоварный столик с мраморной доской. На высокой тумбе цветок агавы. Между нею и столиком сидит сестра, с правого края стола старинная синяя с узорами плотная ткань. И красные розы на белом мраморе.

Ещё не гармония – прошлого с настоящим. Поиск гармонии.

И это была первая «мусатовская девушка», символизирующая гармонию. Он гордится: «сотворил её по образу и подобию прошлого столетия…»

И так теперь будет всегда: в костюмах героинь будут смешаны стили и эпохи. Оказывается, он не был увлечён минувшим, просто он стремился написать образ «красивой эпохи». Маленький застенчивый горбун из Саратова, он так стремился к постижению гармонии. Он так старался услышать мелодию человеческой души. А «дворянские гнёзда» эпохи минувшей – лишь сцена для концерта.

На вопрос: «Зачем и почему все мусатовские девушки должны быть в старинных платьях», ответ известен уже более ста лет.

«Женщина в кринолине менее чувственна, более женственна и более похожа на кусты и деревья», – признавался Мусатов.

Направление поиска гармонии настоящего с прошлым было задано ещё отцом художника. Тягой к дворянским обычаем, антуражу дворянских гнёзд, к старинным манускриптам, склонностью стилизовать вензеля и монограммы. Виктор Мусатов отовсюду привозит безделушки – предметы старины. Не обязательно законченный артефакт, это могла быть ткань с фактурой, кусок переплёта с тиснением, кружева. «Время работает как художник, создавая красоту», – чем не афоризм, эта мимоходом брошенная фраза.

В жизни художника-романтика не могло не появиться романтической любви.

Любовь, по крайней мере, как говорили в старину, «сердечный интерес» возник к юной Анне Воротынской у молодого живописца ещё до отъезда во Францию. Отец Анюты, – так её звали в детстве, – отбывший 9-летнюю ссылку в Олонецкой губернии участник польского восстания 1863 года Иероним Воротынский, поселившийся по отбытию срока в Саратове. Бабушка по матери – дочь крепостной крестьянки и генерала А. С. Норова – родного брата декабриста Василия и министра просвещения Авраамия Норовых. Сознательно привожу эти вроде бы второстепенные исторические детали: один тонкий срез русского общества рубежа веков, – а сколько пищи для размышлений на тему социальной драматургии государства Российского.

Начал бывать в доме Захаров (Дмитрий Захаров – чиновник – взяточник, с которым, народив от него девятерых детей, дочь крепостной и генерала развелась), – поначалу ради Александра, друга на многие годы, а потом и ради Анюты, дочери сестры друга Саши, тоже Александры, названной в честь бабки – Анной. Запутанные истории дворянских и разночинных семей. На первый взгляд, разобраться непросто. Однако.

Вспоминаю из своего детства (которое, к слову сказать, прошло в тех местах, где отбывал ссылку Иероним Воротынский): бабушка моя Александра Михайловна могла часами перелистывать перед внуками страницы старинного, изданного в 300 летию «Дома Романовых» альбома и рассказывать в подробностях, кто с кем из изображённых на фотографиях был в каком родстве. Всё помнила. То ли память у наших предков была покрепче нашей, то ли событий было меньше.

Однако ж в Саратове юный художник свой взгляд на фотографиях представителей семейных кланов Норовых или Воротынских надолго не задерживал: его интересовали лишь фотоснимки 14-летней Анюты. А больше всего – она сама.

Окончив гимназию с золотой медалью, она была уже слушательницей Петербургских женских педагогических курсов, когда вновь встретила в Саратове вернувшегося из Парижа задумчивого и застенчивого художника со смущённой обаятельной улыбкой и щемящей сердце сутулостью.

В эти годы Мусатов много читает. Подпитывает свою художническую фантазию образами и настроениями. Задумываюсь: какой литературный персонаж мог быть наиболее близок человеку со столь заметным физическим недостатком и столь ранимой, чувствительной, закрытой душой?

Взял наугад 1899 – год рождения моего отца. Художнику – 29 лет. Какой литературный персонаж, открытый мной в этом возрасте, произвёл на меня, вполне здорового и благополучного молодого преподавателя вуза, наиболее сильное впечатление? Открыл для себя малоизвестного и не пропагандируемого в советское время французского поэта и драматурга Эдмона Ростана. Пробовали даже играть на сцене университетского театра с покойным, увы, ныне другом пьесы «Два Пьеро или Белый ужин», а потом замахнулись и на «Сирано». Сирано де Бержерак, конечно же! Горб Мусатова был, пожалуй, более тяжкой ношей, чем огромный нос поэта Сирано. В одном из писем Борисова-Мусатова под впечатлением поставленного в городском театре спектакля «Сирано де Бержерак»: «…тут так много тихой грусти поэта…». «…Очень много поэзии, красоты, правды и простоты».

Между ним и его возлюбленной – не только физические преграды, они родня. Труднопреодолимый барьер. Рифмуются даже имена: «Анна – Роксана» (героиня пьесы Э. Ростана).

Тем временем не только сам художник, но и его работы кажутся современникам смешными и странными. Отклик на его картины на первой саратовской, «послепарижской» выставке критические. Юмор на уровне подлости: критик «Нового времени», знавший о физическом недуге художника, острит: «Горбатова могила исправит», «художник-декадент с большим самолюбием и маленькой головкой уродца».

В тёплые осенние дни он пишет свой «Осенний мотив». Тема по настроению.

А настроение осеннее – надолго: на многие годы и картины.

Как всегда у Мусатова сюжет – на втором плане.

На первом, по удачному выражению автора очень точной по интонации книги «Борисов-Мусатов» Константина Шилова, «неопределенность бесконечно длящегося диалога двух человеческих судеб – внутренне разобщённых, быть может, уже навсегда, но всё ещё сближенных теснотой и тенью беседки».

Если же говорить о новом в технике, также на долгие годы вперёд найденном, как и осенний мотив в сюжете, – то это органичное сочетание вибрирующего импрессионистского мазка с мягким и крупным, декоративным по сути, а ля Пюви де Шаванн, – следом кисти.

Если рассуждать в тональности заданного мной тезиса: как эпоха влияет на художника, что картина доносит до нас об этой эпохе сквозь годы, то историческая информация, на первый взгляд, нулевая.

Отражает ли портрет молодой женщины склад лица того или иного сословия? Нет, писал с простолюдинки, остался недоволен, дописывал с сестры, представительницы разночинского общества. Для фигуры склонившегося маркиза позировал Фёдор Корнеев, – но лица-то не видно! Можем судить лишь о мастерстве живописи в передаче фактуры и цвета. Но ведь и одежда героев придумана – не столько XIX, сколько XVIII век! Реконструкция любопытна ли с точки зрения исторической детали? Так и этого нет!

Всё передано намёком на эпоху, без точных аксессуаров времени. Но почему-то ощущение от картины, как от посланницы времени.

Лишь зная подробности реализации биографии мастера, понимаешь всю изысканность поэтической недоговорённости художника. Это было время трудного диалога Мусатова с Анютой. Осенний мотив – тема расставания. На время или навсегда? Ответит на это могло бы выражение лица «маркиза», – но мы не видим его. Размыта по осеннему и мимика героини, не важно, писанной с сестры или натурщицы, – но это «тема Анюты».

Кроме музыки, трудно себе представить, где и как ещё можно вот так лаконично передать сочетание безысходности и разобщённости и надежды.

«Костюмная картина» без претензии на передачу реалий эпохи?

Нет, конечно, картина о настроениях, распространённых в русском обществе рубежа веков. Состояние это я назвал бы «протяжённостью полуобречённости», – он не поднял головы, чтобы попрощаться, она не повернулась ещё раз, чтобы поймать его взгляд. Простой сюжет. Но лишь гению доступно передать протяжённость во времени. Конечно же, – отражение конкретных судеб. И в то же время – лейтмотив душевных переживаний думающих и тонко чувствующих людей, современников художника.

Но удовлетворения от сделанного нет. Несовершенство! Вот у Пюви де Шаванна – «Живопись – музыка». А он, Мусатов, лишь ловит её отдельные нотки. А мелодия улетает от него.

Он ищет гармонию. Вот почему большой эскиз под названием «Ноктюрн» постепенно перерастает в картину под названием «Гармония». Название пришло сразу, а вот сама гармония уходила. Законченной в мае 1900 г. картиной Мусатов остаётся недоволен. Мысль, образ, музыка, цвет, – все в гармонии. Гармония и во взаимоотношениях персонажей. Во всяком случае, в них, нет недоговорённости, разлома. Осенью 1900 г. он завершает второй вариант картины.

Ещё одно подтверждение того, что в старинных мотивах люди душевной организации Мусатова в те годы искали «оазис красоты». В одном из писем другу живописец признаётся: «Я старался выразить идею гармонии. А кругом меня все диссонансы, от которых я нигде не могу скрыться…»

Критики, однако ж, холодно встретили его «Гармонию».

А искусствоведы спустя годы отметят: именно с «Гармонии» впервые появилось «мусатов-ское письмо», которому подражали не одно поколение русских художников.

Именно с «Гармонии» началась его работа над большим полотном «Весна», которое он напишет в 1901 г.

И с картины «За вышиванием»: на деревянной веранде флигеля Елена Мусатова над пяльцами на фоне зелёно-золотистой листвы. Чудный женский образ, продолженный в «Весне».

В «Весне» удивительно гармонично переплелись два мусатовских мотива – «осенний» и «весенний», создавая в результате мелодию, выражающую сложное, трудноуловимое переходное состояние человеческой души.

Музыка, живопись, поэзия. В творчестве Мусатова они почти не разделимы. Часто его работы перекликаются со строфами Фета, затем – все чаще, – Бальмонта. Это из А. Блока: «Когда слушаешь Бальмонта, – всегда слушаешь весну». И Мусатов пишет о том же, – о «весеннем аромате», о «женственном начале» бальмонтовской поэзии. И весенние мотивы у Бальмонта и Мусатова перекликаются. А вот «Последний луг» – это и название дивной акварели Борисова-Мусатова, и – стихов Бальмонта. Стихи были впервые опубликованы в журнале «Книжки недели» в 1899 г., акварель родилась в 1901 г.

В одном из писем он замечает: «Мне уже не нужен Париж…» В том плане, что не нужен как источник вдохновения, как мотив, как воспоминания о школе Пюви де Шаванна или Милле. После «Гармонии» в тревожном сердце мастера рождается гармония идеи и школы. Гармония прошлого и настоящего. Нет только гармонии в «сердечной» жизни. Письма Мусатова, которые по его завещанию и по указанию его друга можно было вскрыть лишь после 1945 г., свидетельствуют о ещё одной попытке художника обрести полную гармонию. Это письма к семье Корнеевых.

С сыном купца Фёдором Корнеевым Мусатов давно знаком. Академию художеств тот закончил по батальному классу, брал заказы на портреты, с 1903 г. преподавал в Боголюбовском рисовальном училище.

Женат он был на дочери (хотя и побочной) местного воротилы Очкина, что никак не сказалось ни на её прелестном внешнем виде, ни на романтичности натуры. Изящная, образованная, с царственной походкой и изысканными манерами, – всё в ней было столь царственно, что казалось, она была рождена стать музой художника. Не такого реалиста, как Фёдор Корнеев, посадивший её за прилавок открытого им магазинчика – торговать открытками и репродукциями. А такого романтика и эстета, как Мусатов.

Надеется ли он на ответное чувство?

Возможно, в глубине души, – да.

«Только я могу быть вашим Леонардо, Боттичелли, вашим поэтом».

И снова в памяти строки Эдмона Ростана, и снова образ Сирано де Бержерака, влюблённого, верного и…отвергнутого.

Даже здоровому, сильному, уверенному в себе встретить лукаво-равнодушное, кокетливо-и-роничное отношение в ответ на искренность чувств, – непросто. Сирано – счастливчик. Горб – не нос с горбинкой. Больно.

«Во мне кровь плебейская, но душа принца», – пишет он ей.

Ответной любви не рождается, а в дружбу любовь переходит так мучительно трудно.

Боль безответной любви сгладилась, а сладость – осталась.

На большой пастели «Романс» в декабре 1901 г. он напишет внизу «Посвящаю Ольге Григорьевне Корнеевой. Выражение душевной красоты, чувство искренности есть удел немногих».

Противоречия сгладились, след разлада в душе остался.

В поисках гармонии он так больно ударился о дисгармонию, которой в жизни, увы, значительно больше.

«Я был около вас так близко. И так далеки были мы друг от друга».

Ничто так не помогает отвлечься от безответной любви, как интенсивный труд. Он мечтает о долгой работе в глубинке, где можно и по ритму жизни, и по реальности деталей, быстрее погрузиться в прошлые эпохи.

Предложение пожить и поработать в имении Захаровых, неподалёку от усадьбы князей Голицыных, пришлось кстати. Он отправляется в путешествие длиной более 20 лет. За блестящие заслуги в турецких походах один из екатерининских «орлов» князь Сергей Голицын получил право построить в глухом углу Саратовского наместничества родовое имение.

Местные крепостные вместе в голицынскнми драгунами, расквартированными в сельце Зубриловка на время стройки, воздвигли единственные в этих местах архитектурные шедевры в стиле раннего классицизма. Есть версия, что автором проекта был знаменитый зодчий той эпохи Кваренги.

Здесь неоднократно бывал Г. Р. Державин, отразивший неповторимую прелесть имения в стихах; однако ж, наиболее точное поэтическое воспроизведение гармонии Зубриловки оставил молодой баснописец Крылов – в стихотворении «Уединение».

И сам архитектурный ансамбль, и дивные интерьеры дополнялись уникальной коллекцией фарфора, стекла, мрамора, бронзы и костюмов, а полотна кисти Левицкого, Молинари, Веже – Лебрена гармонировали с огромной библиотекой, хранившей уникальные рукописи и исторические документы.

Право же, если бы не было в истории русского искусства усадьбы Зубриловка, её нужно было бы выдумать для раскрытия нежного таланта Мусатова. С лета 1901 г. Борисов-Мусатов обретает если не гармонию, то место, где её можно найти.

Он так был внутренне подготовлен к обстановке, которую нашёл в имении князя Голицына, что по приезде почти экспромтом создал свою первую из ныне всемирно известных картин – «Гобелен».

И хотя «Гобелен» написан после пунктиром закончившейся драмы любви к Ольге Корнеевой, большинство историков искусства склонны связывать это полотно с окончанием цикла, посвящённого и навеянного Анной Воротынской. «Гобелен» – надрывающая сердце нота прощания с первой неразделённой любовью. При этом никакого портретного сходства. Лишь щемящий мотив печали от неразгаданной, не увиденной, не разделённой, непонятной любви. На фоне парка, торца белого здания, у усадебного двора, вымощенного плитами, – в лучах закатного солнца фигуры двух женщин в «старинных платьях» с кринолинами. Сюжета нет, нет портретного сходства с «прототипами», лица одной из дам и вовсе не видно. Есть поэзия, настроение, гармония, мечта. Есть искусство.

Впервые в этом полотне он уходит от метода писания на натуре, собирания картины из эскизов и этюдов. Он начинает созидать, сочинять картину, получая вдохновение из архитектурной реальной композиции, впитывая энергию реальной природы, передавая свою нежность к навеянным реальным, но придуманным персонажам.

Не сохранилось ни одного эскиза к «Гобеленам». Но есть предположение, что их не было!

Впервые, кажется, им найдена та удивительная пластика женских фигур, которая с той пора становится алгоритмом его живописи, создаёт музыкальную завораживающую тему, вокруг которой и строится вся картина. Рождается неповторимая манера Виктора Борисова-Мусатова.

Отражающая не столько реальный мир его эпохи, сколько вообще отношение человека начала XX века к прошлому и настоящему.

Новая художественная идеология требует и технических новаций.

Он начинает писать в основном темперой, лишённой рельефа и не дающей бликов, самой своей матовостью, словно передающей патину старины.

В марте 1902 г. на московской выставке «Гобелен» получает первую премию.

Наконец-то! Празднично на душе. И грустно, – на поиски гармонии (косвенно – и признания) ушла жизнь…

Но он ещё молод. И есть чудная Зубриловка. И есть верная сестра Лена. Она покорно позирует брату. Рождаются «Дама на лестнице» («В парке»), «Девушка с розами». И, наконец, знаменитый «Водоём». В глубокой задумчивости на берегу искусственного озерца в старинном имении – две девушки. Для одной позировала сестра, для другой – невеста, Елена Владимировна Александрова, его, кажется, наконец-то «гармоничная муза». Это одна из самых «тихих» картин в истории мировой живописи. Героини картины словно вслушиваются в гармонию мира, ощущая единство души и природы, мечты и яви, вечного и прошлого.

«Музыкальная скорбь «Водоёма», – из рецензии тех лет.

«Три зеркальные бездны, глубина неба, глубина водоёма, глубина человеческой души», – это написано уже в наши дни искусствоведом К. Шиловым, увидевшим в «Водоёме» Мусатова символ радостного и тревожного единства мира.

Другой исследователь творчества Мусатова даже задался вопросом – «не своеобразный ли это вариант любви небесной и земной?»

Он готовит «Водоём» для экспонирования на выставке, а уж начал работу над новой картиной «Прогулки при закате». «Гобелен» называют «запевом» зубриловского цикла, «Водоём» – его вершиной, «Призраки» – печальной фантазией мастера, а «Прогулку при закате» одной из наиболее полнозвучных и гармоничных композиций.

Этот зубриловский цикл наконец-то изменит долгое молчание, а тем более – отрицание и отчуждение критики.

На выставке Московского товарищества художников – безоговорочный успех.

А. Русакова выстраивает ряд картин, определяющих для живописных исканий начала XX века: «Девушка с персиками» и «Девушка, освящённая солнцем» В. Серова, «Демон» М. Врубеля и «Водоём» Борисова-Мусатова.

У Борисова-Мусатова – мечта не о признании. О понимании. По воспоминаниям современников на выставке художник спрашивал у посетителей, затаив дыхание застывших перед его «Водоёмом»: «Вы правда слышите движение облаков, отражённых водной гладью?»

Одному из друзей признался: если бы не стал художником, стал бы музыкантом. Хотя, скорее всего, даже нот не знал. Музыку он чувствовал.

Обретение гармонии – это ведь не конец процесса, её поиск.

Весной 1903 г. Борисов-Мусатов, мужественно преодолев страх перед столь решительным поступком, женится на своей давней музе и всё понимающем друге – Елене Владимировне Александровой.

И. Евдокимов ещё в 20-е гг. XX века подметил: «Кисть его словно обогатилась от достижения душевной гармонии, расцвела, помолодела ограниченная гамма красок…»

После женитьбы он приступает к одной из самых дивных по цвету, тонких по настроению, совершенных по технике картин – «Изумрудное ожерелье».

По воспоминаниям В. Станюковича, Мусатов ежедневно отправляется в дубовые заросли, подолгу сверяя свои наблюдения над «игрой света в листьях».

Мусатов с сестрой и женой снимают дачу под Хвалынском, – у старой мельницы.

Потом, работая в мастерской, он будет сверять эти наблюдения с воспоминаниями о старинных гобеленах, французских и фламандских шпалерах XVII века.

В 1903 г. – своего рода заготовка к этому холсту, – «Дама у гобелена» – портрет Н. Ю. Станюкович на фоне одного из гобеленов Радищевского музея.

Интерес к гобеленам проявился и в цветовой гамме «Изумрудного ожерелья».

Эта изумительная по красоте работа мастера практически не поддаётся описанию. Мы знаем, с кого писались персонажи, но тщетно было бы искать портретное сходство. Между персонажами есть своя драматургия взаимоотношений. Но передано лишь состояние этих отношений, их напряжение. Есть настроение, нет сюжета.

Как талантливый художник становится гениальным, и когда это происходит? Кто ответит? Не было бы загадки Борисова-Мусатова, не было бы мусатовского феномена в русской живописи.

Интересно, что это знаменитое полотно всегда считалось самым жизнеутверждающим полотном мастера. Точное наблюдение О. Кочик, заметивший, исследуя прежде всего живописную составляющую феномена Мусатова, что подлинное содержание сложнее и противоречивее. Уже само изысканно-тревожно сочетание изумрудного с оливковым и тревожным сине-зелёным рождает «смутное беспокойство».

Гармония найдена. Но оказалось, что гармония – далеко не всегда покой. По меткому наблюдению искусствоведа в этой картине «спокойствие светлого образа как бы растревожено, нарушено».

Это ведь не случайность. Установка самого художника, который соглашался с другом своим Петровым-Водкиным: живопись должна «бередить чувства зрителей».

По ещё одному наблюдению О. Кочик, Мусатов в «Изумрудное ожерелье» выстраивает чисто живописными средствами «постепенно нарастающую эмоциональную волну», он словно бы показывает нам сказочно-торжественный сон наяву. Сказка? Сказка о поисках Гармонии? Или о бессмысленности этого поиска?

Сегодня мы знаем поименно всех «русалок с черемшанского пруда», позировавших Мусатову. С точки зрения истории эпохи – это небезынтересно. Но само по себе не важно. Зная все эти исторические подробности, можно точнее понять историю жизни художника. Чтобы понять историю его живописи, важно уловить, что собственно хотел передать миру мастер, – какую эмоциональную информацию, какую тревогу его мятущийся души?

Сам Мусатов был крайне огорчён и обескуражен непонимаем, неприятием, ошибочными трактовками этой картины со стороны. Публику и даже критику волновали какие-то второстепенные пустяки, – например, – не от украшения ли на шее одной из девушек идёт название? Ожерелье на шее – жемчужное. Чтобы отвлечь зрителей от второстепенного, автор даёт картине второе название – «Изумрудное ожерелье». Тогда стали спрашивать: почему на шее ожерелье жемчужное, а в названии – изумрудное? Он огорчён непониманием и неприятием. Но в письме другу уверенно заявляет: «После полюбят». Как в воду глядел.

Однако ж парадокс русской художественной жизни начала века (да только ли той поры?): нет понимания, есть признание.

Он приобретает репутацию одного из реформаторов искусства рубежа столетий. Московскому импрессионизму суждено было быть, по определению Д. Сарабьянова, оплодотворённым «мусатовской живописной духовностью». Мусатов становится фактически руководителем Московского товарищества художников. Его уже называют метром. Его авторитет признают молодые и модные живописцы – М. Сарьян, С. Судейкин, Н. Сапунов.

В декабре 1903 г. он решает поселиться в подмосковном Подольске.

Дело не столько в том, что роль неформального лидера нового русского искусства требует его присутствия в Белокаменной.

Ему самому мучительно не хватает среды. Саратовский «Английский клуб» – уже тесен, как и сам Саратов.

Голова полна грандиозных замыслов, в том числе и связанных с монументальной живописью, росписями особняков миллионщиков московских.

У физически слабого живописца масса нерастраченных сил духовных – отсюда планы по активизации деятельности Московского товарищества художников.

Однако прежде всего – он станковист. Дивная подмосковная природа, душевно тёплые люди, окружающие его, будят фантазию. Друзья рекомендуют пожить и пописать в сельце Введенском Звенигородского уезда.

Соседи – близкие по духу литераторы и художники. Есть среда общения, есть изумительная природа этой «русской Швейцарии», голова полна замыслов.

Помимо красок и холста семья Мусатовых берёт с собой несколько дамских платьев в «старинном духе». И для придуманных картин нужны реалии.

Во Введенском он пишет в разных техниках – гуашь, акварель, темпера.

Темперой пишет и картину «Отблеск заката»: две женские фигуры у подножия холма глядят на белый дом и белые облака. Классический мусатовский сюжет. Эмоциональная иллюстрация к истории дворянской усадебной России, увиденной глазами разночинца, но не с отрицанием, без злобы и ненависти к другому сословию, другой культуре, а с сочувствием и симпатией. По точному наблюдению К. Шилова, мир старины, мир русской культуры и архитектуры XVIII–XIX вв. был увиден Мусатовым не со стороны, а как бы снизу и изнутри, в непарадном, «домашнем» варианте. Это был мир не сановников и вельмож, владельцев белоколонных усадеб и особняков, а мир управляющих этими имениями, дворецких, компаньонок, гувернанток, приезжающих на пленер художников-разночинцев.

Во Введенском написаны таинственная акварель «Весенняя сказка», музыкальная «Летняя мелодия». В работах этого периода много автоцитат, – зритель узнаёт архитектурный декор, колонны, вазы, мебель, платья с кринолинами. Узнаёт постоянных героинь мусатовских картин. Это не портреты.

В движении или статике, лицом к нам, или со спины, – они все узнаваемы, даже без индивидуальных черт. Он пишет не усадебный быт России XVIII – начала XIX века, и не своих современниц начала века XX, он воссоздаёт воспоминания о старой России. И не важно зрителю, что это – реалистическая драма, мистерия, таинственная легенда? Важно, что на холстах Мусатова на века застывает мелодия русской души, исполненная на клавесинах и кринолинах. Воспоминания о русской культуре без определения точного времени.

Толчок к серии работ, созданных в Звенигородском уезде, дал заказ и замысел монументальных росписей «Времена года».

Сегодня эскизы к четырём панно воспринимаются искусствоведами как вершины творчества Борисова-Мусатова. Отмечено, что Борисов-Мусатов в этих панно проявил себя одним из первых художников в новом русском искусстве, сумевшим придать произведениям живописи черты архитектурной построенности.

Если не зацикливаться на том, что в работах Мусатова архитектурная тема – не имеет точной привязки ко времени, его картины – замечательный дополнительный источник для изучения русской усадебной архитектуры двух веков, русского сословного костюма, истории женских украшений, причёсок и т. д. У Мусатова всё реально, и всё придумано Равновесие между реальностью и вымыслом зыбко. Его картины – скорее эмоциональный, нежели фактографический источник, источник для изучения не столько архитектуры или костюма, сколько умонастроений и духовных исканий русской просвещённой публики рубежа веков.

Время несбывшихся планов, неудовлетворённых желаний, поиска даже не смысла жизни, а оправдания ей.

Увы. Заказчица пожалеет денег на монументальные росписи. «Времена года» так и останутся в картоне, на бумаге, в акварелях.

Ещё одна несбывшаяся мечта. Может быть, одна из главных в его жизни. Если не главная.

Не получают развития грандиозные творческие планы. Зато, увы, прогрессируют болезни.

От славы, однако ж, не сбежишь в больничную палату. Осенью 1904 г. персональная мусатовская выставка в парижском салоне. В мае следующего года его избирают членом французского национального общества изящных искусств. Страницы французских газет полны комплиментов в адрес его работ, – «декоративных симфоний». Париж диктует моду. Слава догоняет Борисова-Мусатова. Комплименты французских эстетов лестны. Ещё приятнее читать в русской прессе, что он стал основоположником русского «высокопоэтического реализма». Не в дефинициях суть. Признали на родине. Это дорогого стоит.

Уже почти в конце своего творческого пути, в Тарусе, на Оке, он напишет свою «Осеннюю песню». Пронзительное воспоминание о крике журавлей, улетающих в бесконечность.

В эти же дни в письмах он размышляет о поиске в живописи «бесконечной мелодии», которая есть в музыке.

Уже потом «Осеннюю песню» назовут самым монументальным произведением Мусатова. А ведь эта пастель – совсем скромного размера.

Другу композитору Мусатов признавался: «сюжеты русской природы не играют для меня основной роли», «это только предлог».

Природа как бы задаёт мотив. В «Берёзах осенью» он, например, по его словам, хотел выразить именно музыку умирания природы.

Есть в письмах Мусатова и такая изящная формула: «поэзия уходящего».

Конкретные архитектурные детали, реальные кринолины, позирующие персонажи, списанные с натуры на пленэрах берёзки, пруды и омуты, – всё лишь предлог, повод для размышления о «поэзии уходящего».

Очень хороших художников в истории русского искусства много. Мусатов – один.

М. Нестеров был так восхищён, увидев «Осеннюю песню», что, не удержавшись, сказал:

«Это Божьей рукой написано».

Но главная слава пришла после смерти: в 1906 г. Дягилев представил на выставке «Мира искусства» в Петербурге сразу 62 мусатовских работы, на русской выставке в Париже – 22. В Москве прошла его первая персональная выставка. Увы, все – после смерти.

«Есть школа Мусатова», – напишет Андрей Белый.

«Берега его творчества не определились для нас», – признается он.

А впереди были десятилетия забвения на родине.

И – возрождение славы, заслуженное признание потомков, – позднее.

А берега творчества так и не определились. Какие берега у гения?

Гений безбрежен.


Держава Николая Рериха | Лики России (От иконы до картины). Избранные очерки о русском искусстве и русских художниках Х-ХХ вв. | Два чуда Бориса Кустодиева