home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



Картины в нашем доме

По семейному преданию, прадед мой – Михаил Васильевич Патрикеев, закончив строительство города Дальнего (Далянь) в Китае (Город Далянь был основан русскими на территории, полученной Россией во временную аренду у Китая по конвенции 1848 г.), в конце XIX века купил на заработанные в «зарубежной командировке» деньги городскую усадьбу на берегу Онежского озера в тогдашней столице Олонецкой губернии г. Петрозаводске. Усадьба включала в себя большой двухэтажный дом с двумя мезонинами, флигель трёхкомнатный с пристройками, огород с банькой, конюшню и массу всяких хозяйственных построек. Стоял дом на берегу Онежской губы Онежского озера. В то же время дойти до Соборной площади или до губернаторского дома можно было минут за десять-пятнадцать. Патриархальная губернская жизнь, всё рядом.

По семейному преданию, в доме была гарнитурная мебель из карельской берёзы, рояль, картины. И не видать бы нашей семье этой усадьбы, если бы не парадокс гражданской войны. Октябрьская революция заглотнула частную собственность к тому времени уже почивщего в Бозе строителя города Дальнего. Но к середине 20-х гг. в бывший губернский город Петрозаводск вернулся с фронтов гражданской войны один из её прославленных полководцев комкор Фёдор Миронов, и, в порядке исключения, местные власти приняли решение вернуть герою семейную собственность. Комкор оказался зятем покойного Михаила Патрикеева, дочь которого – Александра Михайловна Патрикеева, жена комкора, была соответственно, законной наследницей Михаила Патрикеева.

По этому поводу в семье было два предания, или точнее, две версии.

По одной, дед мой Ф. Г. Миронов, после ранения в 1916 г. был направлен в г. Полтаву командиром юнкерской школы (версия – школы прапорщиков), и, когда свершилась революция, дед, якобы, построил своих юнкеров (прапорщиков) во главе со старшими офицерами в каре и сказал:

– Кто любит меня, – за мной! Кто верит мне, – со мной! Русская армия не может воевать со своим народом. Я ухожу служить в Красную армию.

За ним пошли все.

По другой версии, когда «красные» вступили в Полтаву, бабушку Александру Михайловну с четырьмя детьми (дядя Георгий только что родился) пригласили в ЧК для беседы. Параллельно проводилось собеседование и с дедом в здании Школы прапорщиков (назовём её так). В результате достигнутого консенсуса бабушка вернулась к детям, а дед – в армию. Теперь уже – в Красную армию, в которой вскоре как человек талантливый, профессиональный военный, о храбрости которого говорили его офицерские «Георгии» (ордена Св. Георгия, среди военного люда весьма уважаемые), стал комдивом (приняв, по семейному преданию, Московскую «железную» дивизию), затем комкором.

Дед воевал. Семья его сидела. Когда в Полтаву вступали «белые», семью тащили в контрразведку как семью красного офицера, когда к городу подходили «красные», бабушка на всякий случай «вязала узлы» с детскими вещами, и действительно, вскоре её уже везли в ЧК как жену дворянина, Генерального штаба полковника Миронова.

Популярный и у «белых» и у «красных» писатель Короленко каждый раз одевал «толстовку», повязывал на шею бант-галстук и шёл выручать семью друга. Удавалось.

Если бы не личная неприязнь Л. Д. Троцкого, дед так и служил бы у «красных», дослужился бы до маршала (во всяком случае, будущий маршал Толбухин служил у деда начальником штаба дивизии, о чём свидетельствуют сохранившаяся в семье фотография тех лет), и был бы среди других маршалов (с маршалами Егоровым и Тухачевским служил и приятельствовал, с маршалами Будённым и Ворошиловым был, однако ж, в напряжённых отношениях после похода на Польшу), скорее всего, расстрелян. Но был по инициативе Троцкого из Красной армии уволен в запас как «проявлявший чрезмерное вольномыслие при принятии стратегических решений». Вариант вполне возможный, учитывая, что качество это у нас семейное.

– Вот вы молчите, а я по глазам вижу, что вы со мной не согласны, – сказал мне, уже в 1963 году, командир части. – Пять суток гауптвахты!

Я отделался легко. Впрочем, и деду повезло. Если бы не «личная неприязнь» Троцкого, биография семьи сложилась бы иначе. А так… Вроде бы, «вождь» комкора не любил, но и не преследовал.

В середине 20-х гг. семья после долгих мытарств вернулась в Петрозаводск. И дед как герой первой мировой («империалистической») и гражданской, один из первых кавалеров ордена «Красного знамени», получил разрешение поселиться в доме своего тестя М. В. Патрикеева.

Упоминание ордена здесь не случайно. В начале 20-х годов было принято решение на самом «верху» поручить известному в те годы художнику Сварогу написать портреты всех кавалеров ордена «Красного знамени». Было их не так уж много. А с годами становилось всё меньше… Уничтожены были и кавалеры, и их портреты.

Так что за портрет деда в синих галифе и гимнастёрке с орденом на красном банте началась форменная охота музейщиков. Семья держала оборону, и орден музеям не отдавала. Помню, после смерти деда в 1953 году будущий известный карельский писатель Александр Михайлович Линевский, в то время научный сотрудник Краеведческого музея, приходил в наш «дом на набережной» раз шесть с поручением принять в дар или выкупить портрет «героя».

Сегодня этот уникальный портрет висит в моём рабочем кабинете в Москве (благодарен сестре за то, что позволила мне эту главную семейную реликвию увезти из Петрозаводска).

Такая вот история портрета. Можно сказать, что вкус мой воспитывался на хороших примерах. Портретистом Сварог был отменным.

Но и о западноевропейской живописи мы с сестрой могли получить представление, лицезрея подлинник, а не чёрно-белую репродукцию в альбомах советской поры…

Портрет деда висел в самой большой комнате пятикомнатной анфилады второго этажа «патрикеевской усадьбы», так называемой «залы».

А в столовой висел пейзаж немецкого живописца начала XIX века Ганса Вебера. Простенький сюжет – ручеёк, деревья, луна. Но со вкусом. Типичная сентиментальная европейская живопись. Когда писал дипломную работу на историческом факультете Петрозаводского университета на тему «Эстетические воззрения Дени Дидро и художников его времени», чтобы проникнуться адекватным настроением, подолгу глубокомысленно рассматривал эту картину. Та моя работа – о Дидро, Шардене, Грёзе – мне до сих пор нравится.

А ещё в доме были иконы. Семейные, намоленные. Они не сохранились. Как сейчас полагаю, XIX века. Не шедевры, с точки зрения истории искусства. Но, думаю, свою роль в эстетическом воспитании нашем с сестрой они сыграли.

Это хорошо, когда в доме есть картины.

Сегодня картины хороших художников XX – начала XXI вв. занимают всё свободное пространство стен в нашем доме. Есть работы известных мастеров. Есть произведения наших современников, наших с женой друзей. Мотивация уже иная – не эстетическая, не интерьерная. Картины друзей в доме – часть нашей жизни. Как будто и сами эти друзья в гости пришли, ведут с нами неторопливую беседу.

Все профессии уважаю. Но профессия художника вызывала у меня с детства особое восхищение. Волшебники, остановившие мгновение!


Встречи с искусством (эссе) | Лики России (От иконы до картины). Избранные очерки о русском искусстве и русских художниках Х-ХХ вв. | Художники в нашем доме