home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement














«О Кузмине».


С ампутацией совершенно не согласен. Это была ошибка. Статью читал Андрей Белый в Петербурге и выразил довольство. Подпись автора что-нибудь да значит. Редакция могла ограничить статью своею оговоркой о несогласии. Художник и критик, как Кузмин, имеет право на собственное мнение; статья же была ему вдобавок заказана. В крайнем случае, следовало (спроси) условиться с автором. Место, занятое в № статьей, не было предначертано звездами. Вопрос, послуживший контроверсой, очень техничен: «мастерство» вовсе не значит, по мысли автора, что-либо иное, кроме выдержанной и искусно применяемой сознательной техники, ((и при этом) в данном случае — в области стиха). Технические красота <так!> при этом не покрывают, по мысли автора, технической некорректности, с ними легко уживающейся. <Далее полторы строки зачеркнуто> Но дело не в этом недоразумении, а в искажении полного смысла статьи и в <1 слово зачеркнуто> произволе по отношению к видному сотруднику, особенно же в запрете иметь свое мнение. <2 или 3 слова зачеркнуто> Если бы я одну минуту полагал, что мое участие предполагает мое согласие со всем дословно, что печатается в «Трудах и Днях», то тотчас же бы устранился от участия. Точно так же не предполагаю я, что и со мной во всем согласны. Какая же возможна критика без свободы личной расценки[960]? Другое дело - 1) общий дисциплинарный устав (напр<имер,> корректность полемик), 2) общередакционные, (для) всех связующие, руководящие <1 слово зачеркнуто> заявления в роде манифестов <...> В этих двух случаях применима к сотрудникам со стороны редакции correctio в силу магистратской potestas.

Pro domo mea.

Мне реклама не нужна; но современникам я был бы нужен. Их прямой интерес — начать наконец понимать мое искусство. Иначе они рискуют по-прежнему искать midi а quatre heures. — Между прочим, я просил бы исправить опечатки в плохенькой статейке Кузмина обо мне: строка 11 на стр. 50, снизу — должно читать слишком русский, вместо русской (иначе смысл переиначен, утверждается обратное мысли автора); предпоследняя строка статьи — станут вместо стонут»[961].

Однако для Метнера, по всей вероятности, письмо Иванова не представилось чрезмерно существенным. Об этом свидетельствует большой разрыв между получением письма и ответом на него, последовавшим практически лишь через месяц, 1 июня из немецкого городка Pillnitz: «Статья Кузмина обсуждалась Бугаевым с Ахрамовичем; одна из черт Бугаева это сначала соглашаться, а затем по возможности тайно револтировать.

Заключение статьи Кузмина на всех произвело отрицательное впечатление; быть может, мысль и правильна, но надо ее доказать теоретически и показатать <так!> ее правильность на примерах; если бы Кузмин на эту тему написал отдельную статью, то она могла бы (в случае своей доказательности) пройти даже без редакционной оговорки. В этом смысле я и написал ему извинительное письмо. Быть может,

Вы побудите его в самом деле написать статью о сравнительном мастерстве новых русских поэтов. Я еще раз извиняюсь по поводу этого факта и напоминаю, что запрашивать (о сокращ) об ампутации было уже поздно»[962].

К сожалению, извинительное письмо Метнера Кузмину нам не известно и оно, по всей видимости, не сохранилось. Однако оно на Кузмина не подействовало и он, как уже говорилось, напечатал в «Аполлоне» «Письмо в редакцию», которое мы также приведем полностью: «Моя заметка о «Сог ardens», помещенная в первом номере «Трудов и дней», появилась без конца, который без всякого предупреждения был отброшен редакцией, так как взгляды и мнение, там высказанные, не совпали с мнением редакции. Полагая, что такое отношение обязывает и меня быть солидарным со всеми мнениями, высказываемыми в данном номере «Трудов и Дней»,— я принужден сделать известными следующие соображения.

Конечно всякая подпись под статьей переносит главную ответственность за написанное на писавшего, но когда основывается новый орган с ясно выраженной тенденцией, когда первый номер специально подобран, то и скромная заметка о книге, одно участие писателя в журнале предполагает как бы полный унисон с другими участниками. Простая добросовестность заставляет меня сделать известным, что частичного совпадения со многими взглядами, высказываемыми в 1-ом номере «Трудов и Дней» у меня, участника этого же номера, нет, потому что:

1) всякие требования религиозные или нравственные, как бы они правильны ни были, не могут относиться к теории искусства, не нуждающегося, чтобы для его возвышения обуживались религия и философия. Признавая всю необходимость для поэта как личности творческой религиозного начала, нельзя не видеть, что размышления об этом идут мимо искусства, еще более мимо поэтических школ, и группировка по таким признакам напоминала бы группировку поэтов по покрою платья, по цвету глаз и прическам. Одно выше, другое — ниже цели, но одинаково не на тему. Все-таки теоретики искусства — не Иоанны Златоусты, хотя последние, может быть, были и важнее для поэтов.

2) Включение в теорию творчества «личности воспринимающей» — все переносит в область впечатлений и эффектов, т.е. область весьма шаткую и едва ли желательную. И характерно стихотворение из «Кормчих звезд», где, может быть, турист и пленится эхом, забывая о рожке, но с точки зрения музыки, искусства важны только те звуки, которые издает рожок, и умильные впечатления природного эха — ее рассмотрению не подлежат. Обертона? — прекрасно. Но во-первых, они звучали всегда, когда Моцарт и не думал на них рассчитывать, а если временами Скрябин строит на них гармонии, то обращает их из обертонов в простые тона. Во-вторых они математически предопределены, чего нельзя сказать о символизме, в большинстве случаев имеющем дело, конечно, с метафорами личными и отнюдь не обязательными для слушателя. Включение же в теорию творчества — творчества и воспринимающей личности делает еще более шаткой систему словесных обертонов.

3) Принадлежа к «участку ясности», как любезно выразился г. Cunctator, я не могу не понимать слов точно. Как ни неприятно «Трудам и Дням», но школа символистов явилась в 80-х годах во Франции и имела у нас первыми представителями В. Брюсова, Бальмонта, Гиппиус и Сологуба. Делать же генеалогию Данте, Гете, Тютчев, Блок и Белый — не всегда удобно и выводы из этой предпосылки не всегда убедительны. Если же новое течение нескольких писателей, вполне определившихся мастеров и теоретиков столь отличается от того, что принято называть символизмом, то лучше его и назвать другим именем, я не знаю, как, — «теургизм», что ли, — чтобы не было путаницы в возможных спорах.

4) Помещенная в конце книги на закуску маскированная статья Cunctator'a, все время занимается кивками и намеками без адреса и анонимно, чтобы всегда иметь возможность или отпереться в адресовании, или сказать: «на воре шапка горит». Всем известна эта манера по «Весам», где в пространство посылались — «сволочь, калоша, щенок etc.» В «Трудах и Днях» покуда в виде цветочка появился «полицейский участок ясности» и «добровольный сыск», вероятно, будут и ягодки, но я не могу не констатировать не полную желательность таких приемов. Никто не заподозрит меня в недостатке уважения и восторга к произведениям А. Блока, А. Белого и Вяч. Иванова, но когда все соединяется, чтобы настойчиво и тенденциозно подчеркнуть выступление, в котором не участвуешь, то простая скромность заставляет сказать, что многих взглядов я не разделяю и способов полемики наступательной более чем не одобряю, а написал только то, что написал, отнюдь не в целях засвидетельствовать свое участие в обновленном символизме, поскольку он выразился в «Трудах и Днях».

М.Кузмин»[963].


Нетрудно увидеть, что письмо далеко выходит за рамки своего жанра. Кузмин не ограничивается выражением недовольства тем, что статья его оказалась изувеченной, и даже выражением протеста против достаточно, с его точки зрения, личных выпадов Андрея Белого (скрывшегося под псевдонимом «Cunctator») в небольшой заметке «О журавлях и синицах», но начинает полемизировать и с принципиальной статьей Иванова «Мысли о символизме», помещенной в том же первом номере «Трудов и дней», причем отчасти возвращает полемику к возражениям, высказанным еще на обсуждении доклада Вяч. Иванова в «Обществе ревнителей художественного слова» в 1910 году. Напомним, что уже тогда попытки Иванова придать русскому символизму исключительное, вневременое значение были встречены по крайней мере одним из оппонентов, А.А. Кондратьевым, ссылками на то, что символизм есть вполне исторически укорененное явление, восходящее к движению французской литературы 1870—1880-х годов[964].

Не лишним будет, видимо, напомнить, что письмо Кузмина появилось как раз в то время, когда давнее его недовольство некоторыми чертами личности Иванова стало претворяться в сильнейший кризис дружеских отношений, приведший к серьезнейшим последствиям[965].

Редакция «Трудов и дней» и близкие к ней люди постарались если не совсем замолчать инцидент, то, во всяком случае, не придавать ему ключевого значения. Иванов в письме Метнеру от 12 сентября с некоторым удивлением отметил, что ничего не знал о готовящемся письме Кузмина, однако посчитал, что «формально он во всем прав»[966], сам же Метнер, поглощенный в эти дни серьезнейшими внутренними разногласиями с Белым, счел, что в полемику вмешиваться не стоит: «№ Аполлона сравнительно недавно вышел и я сам его прочел лишь на днях; ничего ужасного в нем нет; глупое письмо обидевшегося Кузмина и осторожная заметка Чудовского[967]. Вдаваться в полемику не стоит. Могу вырвать страницы и прислать Вам, но прошу не затерять и возвратить обратно. — Аполлон более не обменивается с нами изданиями, а значение его (по-моему) слишком невелико, чтобы делать ему честь записываться на его издание и полемизировать с лицеистами, у кот<орых> молоко на губах не обсохло. Повторяю, если Вы — иного мнения, то попробуйте ответить Чудовскому»[968].

Печатных следов полемики, как кажется, больше обнаружить не удается, однако для самого Кузмина она имела довольно существенные последствия: помимо бесповоротной ссоры с Ивановым, она определила его литературную позицию ближайшего времени: не столь давно разошедшись с Гумилевым и интенсивно организовывашимся им акмеизмом, он теперь оказался решительно разъединен и с символистами, что предопределило его обращение к «внепартийным» печатным органам, и в первую очередь к массовой прессе, требовавшей значительных изменений поэтики, уже рождавшихся, но еще не окончательно закрепившихся в его творчестве.




Cor ardens Вячеслава Иванова | Русская литература первой трети XX века | 2. К реконструкции нескольких замыслов М.А. Кузмина