home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



Еще одна заметка о том времени

Уменьшилось население с тех самых 90-х, но увеличилось количество машин на долю этого самого населения. Сузились, но расслабились границы, уменьшилась территория, на которую хлынул весь поток ранее сосредоточенного по всему Союзу криминалитета со всех республик. Придаточная сырьевая основа затоптала сельскохозяйственную и производственную базу, не говоря уже о ракетно-космическом и военно-промышленном комплексах.

Жадность не уменьшается, но поддерживается лицемерием, а безразличие к судьбам своих граждан — и цинизмом. Реклама намного увеличила продолжительность фильмов, экраны ТВ заполнили сериалы об удачливых бандитах и честных милиционерах, передачи о преступниках и преступлениях, ими совершаемых, причем некоторым из них так понравилось быть «героями», что они попадают под те же камеры дважды (уже после освобождения), а наиболее талантливые — даже трижды. Награды и почести раздаются не за создание, а за разрушение, загубившие государственное дело не садятся в тюрьму, а идут на повышение. В полах женском и мужском произошла революция с частичной сменой их назначения.

Проститутки становятся писательницами, называясь светскими львицами», охотницы за богатыми мужиками — меценатками, родственницы — чиновницами, а то и депутатами, киллеры-мемуаристами, разведчики и обеспечивающие безопасность страны плавно перетекают в управленцев ею, с положительной для своих зарубежных счетов составляющей.

Первые лица России хают Америку, на деле спасая ее экономику, а наиболее отличившиеся получают от неё ещё и бонусы в виде первых мест среди монстров — министров, притом, что это первое место обусловлено лишь провалом национальной экономики, финансовой системы, да и практически любой другой. Приветствуется глупость, возносится ложь, а правда и нравственность становятся пережитками и предрассудками как всего общества в целом, так и человека в отдельности.

Мир перевернулся, и не стал ни лучше, ни хуже, просто приблизился к преисподней, хотя почти все делают вид, что ничего не замечают, лишь изредка поднимая знамя протеста, но, кажется, лишь для того, чтобы стряхнуть присосавшуюся к нему «моль». Правда, иногда бывает достаточно и одного вздоха спящего «Великана».

Понимая всё это, глядя одним глазом на экран тюремного телевизора, флюиды которого жадно впитывают мои сокамерники, я принимаю решение не смотреть его или хотя бы в его сторону. Однако он навязывается соседями через обсуждение тем и волнующих вопросов. Когда появляется тишина, становится заметно спокойнее, ругать больше некого, как и не на кого злиться, и тихий говорок не спящих льётся как очищающая влага, впитывая эмоции, накопленные за день.

Разговоры о близких редки, но именно они очищают. Нам повезло. Как я уже говорил, в этой тюрьме не было ни «дорог», ни «дорожников», налаживающих общение между камерами. На деле оно на 90 процентов пустопорожнее, нужное в основном для поисков колбасы или наркотиков. Остальные 10 процентов — архиважные для жизни темы в информационной сфере любой тюрьмы, от того, кто появился из новеньких, до выяснения отношений между подельниками и определением в выборе дальнейшей линии защиты. Последнее, впрочем, опасно, так как, скорее всего, будет прочитано местными операми, со всеми выходящими последствиями.

Хотя большинство проходящей информации не нужно, но создаёт отвлекающую от переживаний суету, которая тоже сподвигает к деградации. Большинство из нас, к сожалению, всегда ищут пути полегче, в результате совсем забывая, что, находясь здесь, являются обузой и, ради своих интересов и мифического авторитета, вытягивают порою так нужные близким средства.

Я не хочу говорить об играх, о плате за спокойствие, пусть даже закамуфлированной под благие намерения, и еще много о чём, не потому что об этом надо умалчивать, но кричать, и явно не мне.

Находясь здесь долгое время, остаться самим собой так же тяжело, как пройти через поле в дождливую, ветренную погоду, и остаться сухим и не замёрзшим. Телевизор в этом не помощник, он даже не заставляет разум работать, выплёвывая не просто мусор, но мусор даже не в профессиональной упаковке. Я говорю про эти, Богом не забытые места, где, как острым ножом, сделан срез общества с его чрезмерно явными нарывами и болезнями и отнюдь не одними отщепенцами. Более всего пугает разрастающаяся здесь наркомания, впрочем, рост которой немногим больше, чем на свободе, ещё немного, и вся жизнедеятельность этих учреждений будет надёжно от неё зависима, так же, как и те места, откуда все мы прибыли и, кажется, это не стечение обстоятельств и далеко не случайность.

Несколько ушёл от темы. Так вот, о телевизоре — тут он и отвлекает, и поглощает, но, едва поддавшись этому успокоению, вы таете в глазах своего разума, превращая усладу в животную страсть. А чем ещё заняться? Читать себя нужно заставить, борясь с напирающими мыслями; писать часто некому — адресатам некогда отвечать, да письмо и занимает всего час; на спорт может уйти ещё один час, общение с обычным человеком скоро зацикливается, и через не такой уж большой промежуток времени начинают повторяться не только темы или фразы, но и истории, которых в жизни рассказчика, оказывается, совсем мало. Разговаривающие перестают замечать это, и жизнь принимает форму фильма «День сурка», с той лишь разницей, что такого разнообразия в выборе нет. Кстати, именно в день, когда у американцев проходит этот праздник, шутки ради, меня и задержали.

Ещё проходит день, месяц, год, и каждый из них ничем не отличается от предыдущего, если нет стремления провести здесь время с пользой, а не убить его, хотя, в любом случае, это жизнь под зеркальную кальку.

Хотя есть еще нечто, чем можно занять свободные часы — игры. В камерах всегда присутствуют, положенные по закону: шахматы, нарды и домино, карт вы здесь не найдете, ибо считается что только в них можно играть на интерес. Ну, здесь, что называется, спорить бесполезно да и излишне.

Интерес, который ставился на кон в моем присутствии, был либо пуст, либо на сигареты, либо на физические упражнения — отжимание от пола, приседания или упражнения для пресса. На «просто так» не играют, поскольку это вариант означает» пятую точку, на которой мы сидим, то есть на… — ну понятно и без объяснений. В процессе игры количество выкуриваемых сигарет увеличивалось, но зато для играющих время переставало существовать, чего нельзя сказать о не курящих или не увлекающихся.

Что делать — это необходимость и хоть какая-то разрядка, а раз так, значит действо нужное и положительное…


…Дни, идущие один за другим и почти сливающиеся в одну бесцветную, еле заметную линию, невидимо подводят к очередной «сломанной стреле» или «оборванной струне», что часто случается при неверных предположениях или обманчивой, казалось бы, твёрдой почве. Найдя или лишь почувствовав хоть какую-то уверенность в положении, начинаешь верить в продолжительность его. Нарушение же подобного виртуального спокойствия — очередной стресс, о котором не только осведомлены оперативные сотрудники, делающие всё для его организации, в чём почти всегда преуспевают, но и сами сидельцы, вот только борется с ним каждый по-своему. Кто-то вырабатавает антидот, кто-то находит в том свою прелесть и воспринимает это как удовольствие — от впрыска адреналина, что, впрочем, тоже учитывается и используется.

К примеру, переводят человека из суетливой, неспокойной, нервозной камеры в другую, где вместе с ним еще один тихий, молчаливый, ничего не говорящий и почти не подымающийся с кровати человек. Ведёт он — себя странно, будто после прохождения курса психотерапии спецсредств, даже движения заторможены, как, у саламандры. Так проходит день, два, неделя, тебя никуда не вызывают, вы постоянно вдвоём и постоянно в молчании — красота, мозг впитывает любую информацию, представляемую ему в виде пищи. Прочитанные книжки, доставляющие огромное удовольствие, лишь ублажаются уравновешенным состоянием и установленным режимом, кажется, что попал в какой-то отпуск. Но вот наступает день, когда твой сосед начинает двигаться чуть быстрее, говорит на пару фраз больше, словно познав неведомое, и явно хочет об этом рассказать. Почему нет, раз в две недели можно и поболтать, тем более — о чем-то высоком. После отбоя он подсаживается к тебе на кровать, вытягивает тонкую шею, которую никогда не поворачивает, но лишь весь корпус, случайно показывая тоненький шов, и ты понимаешь, что это след от верёвки… Сразу напрягаешься и вслушиваешься не только в каждое сказанное шёпотом слово, но пытаешься рассмотреть в полумраке дежурного освещения выражение его глаз и интонацию его души.

Он говорит тихо, вкрадчиво, желая донести до тебя каждое своё слово, притом ничего не объясняя — просто безсвязные фразы, явно много значащие в его прошлом. Возможно, это повествование о его положении, бывшем когда-то высоким, о семье и о том месте, что грезится ему уже несколько месяцев последнего периода его заключения. Понятно, что место не земное, а то, где собраны его  минимальные желания на сегодняшний день, место, которое обещает одиночество и спокойствие.

Какие чувства испытывает человек в подобной ситуации расскажу из своего опыта.

Незаметно мурашки начинают пробегать по спине, и ты чувствуешь какую-то свинцовую тяжесть, изливающуюся из него и пытающуюся завладеть твоим спокойствием, которым ты наслаждался целых две недели, совершенно не обращая внимания на этого старика. Он не мылся, но от него не пахло, он сидел за столом, что-то жевал, но, оказывается, почти не ел и почти не пил, и сейчас, глядя на его восковые, почти прозрачные пальцы, вспоминаю, что я не помню, чтобы он ходил в уборную. Подымаясь на прогулку, он согбенно садился на скамейку прогулочного дворика, закрывал глаза и застывал, всё его движение, которое выдавало в нём жизнь, было где-то между верхним срезом губ и кончиком носа, которые шевелились в изредка произносящихся про себя фразах. Это было удобно, потому что дворики были маленькие и заниматься никто не мешал.

Через 2–3 дня после нашего знакомства я перестал задавать ему вопросы или пытаться помочь. На всё он отвечал одинаковым движением руки, говорящим: «Оставьте меня, пожалуйста». Ложась спать, он не раздевался, а вставая, не пытался потянуться, мимика его была нулевой, а глаза с мертвенно-прозрачными серыми зрачками совершенно не шевелились, производя впечатление просто стекла — стекла, на котором не оставался даже пар от собственного дыхания, и дыхания тоже не было слышно.

Он казался много старше меня и, сидя рядом, тяжестью своего иссохшего тела даже не примял матрац. Я пытался собрать воедино всё им сказанное, но любая мысль разбивалась о постоянно повторяющуюся фразу: «Какое счастье, что мы оказались в одной камере, мы всё устроим очень быстро». Ещё полчаса, и моё терпение начало заканчиваться, я готов был поддержать его, мог постараться успокоить, в конце концов, просто оборвать, но он был невменяем и видел точную цель, средством достижения которой определил именно меня: «Вы же тот самый, тот самый “Солдат", вам же ничего не стоит, а мне будет легче». Кажется, смысл его желания становился понятным, но вся тяжесть моего положения только начала до меня доходить. Алексей (оказывается, мы были тёзками, и разница в годах была не более пяти лет, хотя он выглядел стариком) продолжил: «Вы же профессионал… Помогите мне уйти из жизни!». При этих словах, которых я в жизни никогда не слышал и которых никогда не предполагал услышать, скорее, мог подумать о ситуации образной, я наконец понял, что попал в положение, грозящее стать не просто нонсенсом, а печальной бедой, и не только для него.

О нём я уже слышал, он бывший директор огромного завода, выпускающего запасные части то ли для Камаза, то ли для МАЗа, причём производство было монопольным. Его обвиняли в организации убийства мэра города, но был ли он на такое способен? По крайней мере, в том состоянии, до которого он то ли дошёл сам, то ли был доведён, явно нет.

В любом случае, спать мне больше было нельзя — Алексей, поняв, что помощи не дождётся, мог предпринять что-то сам, и сюда меня посадили тоже явно не случайно, то есть пока помощи ждать не от кого. Ясно одно, покончить с собой я ему не дам, и не только оттого, что это повесят на меня (с моими-то статьями!), а просто потому, что обязан помочь. Возможно, пройдя такое жуткое испытание, человек все же сможет восстановиться до нормального состояния, хотя, судя по применяемым в наших учреждениях мерам, прежним он никогда не станет.

Наутро я предупредил врача через ДПНСИ смены о состоянии Алексея, но должного внимания в виде ожидаемой реакции не увидел и продолжал спать урывками, чуть ли не стоя, вспоминая свою военную молодость и не менее насыщенную последующую жизнь.

Так продолжалось ещё три дня, после чего я покинул эту камеру, вспоминая с жутью последние четверо суток, сопровождавшиеся не только вышеописанным, но и постоянными взглядами с мольбой о помощи, оказать которую я был не в состоянии. Не знаю, какой стала его дальнейшая судьба, но, как мне кажется, разум этого человека сам поставит жирную точку если не в физическом существовании, то в душевном точно.

Это лишь единичный пример воздействия на психику. Кроме того, учитываются и изучаемые характеры, и психологические портреты, и предъявляемые статьи, и поведение, и предпочтения, а также то, что создаёт дискомфорт и неприязнь. Умело компонуя состав в камере и инициируя возможность столкновения, делается попытка создания необходимой атмосферы. Конечно, многое предсказать невозможно, арестанты тоже многое понимают и, основываясь на пресловутой солидарности и приобретённом опыте, пытаются если не сопротивляться, то, по возможности, терпеть или не обращать внимания.

Атмосфера, разная по своей заряженности, живёт в каждом из сокамерников и создаёт переживания, накладывающие свой разъедающий отпечаток на тщательно выстраиваемую защиту человека, главной задачей которого является всё же суд и подготовка своей позиции на нём перед обвинением.

Даже если предположить, что состав в камере подобрался удачно и устраивает всех участников (а такое не просто бывает, но может устраиваться специально, дабы не выработалась привычка по прохождению разного для каждого из них промежутка времени), из-за накала страстей, внутренних и внешних, толерантность даёт трещину. Высвеченные недостатки, мелкие, не мешающие жизни, начинают нервировать и заслоняют всё положительное. Далее всё зависит от совпадений и умения адаптироваться, в принципе, к статичной, но бурлящей из-за цепляющихся друг за друга нервами разных людей обстановке.

Вот один из примеров размягчения и резкого укола в ослабленную броню сознания, когда во время очередного выезда на следственный эксперимент, после двухчасовой работы над протоколами прежних, зафиксированных на видео показаний, мне сообщили, что, возможно, получится получасовое общение с супругой и ребёнком, разумеется, в присутствии сотрудников. Такой подарок, судьбы фейерверком отражается на серой и тяжёлой полосе жизни в заключения. Реакция на сообщение была бурная, хотя и скрытая, выражалась мурашками и приливом крови к голове, наверняка, с покраснением щёк и неисчезающей с уст улыбкой.

Появление «смысла жизни» не замедлило себя выдать, полчаса пролетели одним вздохом, и до вечера обещались быть приятным выдохом с послевкусием надежды. Но лишь помещение приняло прежнее предназначение, как мне было предложено ознакомиться с и неким документом. Наивная простота, в виде вашего покорного слуги, с блеском перенесённой радости в глазах, и не ожидала того, что предстояло прочесть.

Суть содержания бумаги заключалась в выводе проведенной экспертизы, где сравнение с нарезками на пуле и прохождения ею канала ствола найденного у меня, с имеющимися в гильзотеке, показало, что это оружие принимало участие в одном из покушений на Костю «Могилу» — питерского «авторитета», при котором он погиб. Пули, выпущенные из него, не были решающими, я же не имел понятия ни о той ситуации, ни о попадании в мои руки этого оружия.

Бешенным темпом перестраивая своё сознание, и поисках ответа (а ответ требовался незамедлительно) судорожно пробиваясь сконцентрированным сгустком спонтанно снующих мыслей между только что обретёнными и бережно лелеемыми положительными эмоциями, отбиваясь от сыплющихся и отвлекающе-расшатывающих вопросов одновременно со стороны нескольких человек из следственной бригады, дабы сбить и не дать собраться с мыслями, я всё же дошёл до этого ответа, отталкиваясь от островков промежуточных выводов в анализе сложившийся обстановки.

Было совершенно очевидно отсутствие моего участия в этом покушении, причём и для следователей тоже. Таких стволов я не приобретал, не находил и не использовал. Ограниченность временных рамок 2003-м годом, когда я уже давно закончил свою «карьеру», в которой использовал подобные средства, вообще ввели меня в состояние ступора, но постепенно ответ приходил проявляющимися очертаниями сквозь туман. Но вот беда — двойственность ответа заставляла делать выбор. Хотя моральную позицию облегчало чёткое понимание недоделанной «подставы». Тогда мне были переданы два автомата и одна СВД, с просьбой отстрелять и поправить, если необходимо, прицелы. Почему-то в тот момент я не обратил внимания на то, что в принципе, это не столь сложная задача, чтобы её не смог выполнить другой.

Сделав полагающееся и вернув обратно винтовку и один АК, второй мне позволили оставить до времени у себя. Я сделал это с радостью, так как подобного оружия мне, на тот период, не хватало. Нет-нет, я не собирался продолжать законченный путь, но своя безопасность требовала большего выбора в разнообразии оружия. С моими перипетиями в жизни удара можно было ждать откуда угодно, и я ждал, внимательно и постоянно просвечивая окружающую обстановку.

Через месяц после того последовали аресты в Испании, и я забыл об оставленной у меня смертельной игрушке. Пока же сидел в кабинете следователя, вся цепочка в голове сложилась воедино и выглядела обычной «подставой», смысл которой остался для меня, как и для всех остальных, неведомым.

Скорее всего, ствол должны были обнаружить в помещении, где нашлось бы и моё хладное тело. До сих пор не понимаю точно, откуда «дул ветер», но и не очень хочу это знать — надоело!

Инцидент исчерпал себя сам обоюдным пониманием сторон моей непричастности, что лишний раз порадовало меня.

Всё это было очевидно, ведь я «отдал» и более серьезные свои «работы». Правда, осталась неприятная оскомина от выбранного метода воздействия — люди, его применившие, изучив меня, должны были понимать бесполезность подобного.

На обратном пути в тюрьму я пытался утопить в небытии пережитое оскорбление, понимая, что и те, кто осуществил этот план, просто хотели проверить причастность, не имея ничего личного ко мне. Я не пытался сравнивать несравнимые вещи, хотя всё, что делал когда-то, уже не имело ничего личного, кроме киевского «сюжета». С другой стороны, знаю, что существуют и другие методы воздействия, о которых рассказывали мои сокамерники. Скажем, очень серьёзный джентльмен, стоящий на самой высокой ступеньки криминальной иерархии, был вынужден подписать себе статью, взяв на себя подстроенную прямо в ОВД ситуацию с его супругой, якобы пытавшейся пронести ему наркотики, хотя в жизни своей ни она, ни он к этому вообще отношения не имели никогда. Но это уже неприятные нюансы специфики взятых когда-то на себя обязательств. Услышанное просто говорило о том, что когда-то достигнутая и точно соблюдаемая договорённость между милиционерами и криминалитетом о взаимной неприкосновенности семей и родственников, в настоящем, как это ни прискорбно, нарушается и, в первую очередь, самими же силовиками. Очень хочется надеяться, что такие случаи единичны — нельзя загонять хищника в угол.

Постепенно, подъезжая к временным «пенатам», и окунался в переживания встречи с родными, совершенно отстраняясь от суеты этого дня, и уже стоя, почти обнажённый, перед проводящими осмотр конвоирами пресловутой «девятки», поймал себя на мысли отстранённости от происходящего.

И всё же это был хороший день, один из немногих, не оставшихся пустым пятном в воспоминаниях — удачный, с приятными редкими нотками, как ценный экспонат в личном музее судьбы последних лет моей жизни, где зал каждого последующего года становится всё более пустым.


Невероятное и возможное | Ликвидатор. Книга вторая. Пройти через невозможное. Исповедь легендарного киллера | * * *