home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 12

НАСТОЯЩЕЕ

— И вы потеряли ее из-за вашего друга Генри?

— Да.

— А долго вы жили вместе?

— Вполне достаточно, чтобы я почувствовал себя буквально разбитым, когда она ушла.

Какое-то время Алберт задумчиво смотрел в свою чашку, потом наконец сказал:

— Я часто спрашиваю себя, не упустил ли я…

— Что?

— Большую любовь. Поймите меня правильно: я женат удачнее, чем того заслуживаю, потому что своей работой причиняю Лиз массу страданий. Лучшие годы своей жизни она провела, дрожа от страха, что сейчас позвонит телефон, и ей сообщат о моей смерти.

— И никаких интрижек?

— Да было несколько. Но не таких, как у вас. И очень давно. Я тогда еще служил патрульным. Их лица уже стерлись из памяти. Странное признание, да? Бывало, во время ночной смены меня приглашали на чашку чая, а то и на кое-что другое, если повезет. «Кое-что другое» — вот и все. О любви на всю жизнь не могло быть и речи. — Он пристально посмотрел на меня. — Скажите, стоит ли так страдать, как страдали вы? Хотелось бы понять.

— Стоит, — солгал я.

— Но вы сказали, что чувствовали себя разбитым.

— Это писательское преувеличение.

— Генри уже был членом парламента, когда Софи к нему ушла?

— Нет. Но в банке ему надоело, и он подумывал о том, чтобы сменить занятие… Легче всего было бы считать его чудовищем, но он им не был. Во всяком случае, тогда. Заводным — да, был. Тщеславным, вечно в поисках денег, любым, даже не очень благовидным путем. Это да. И в то же время было в нем что-то, что видел лишь я один.

— Вы чересчур благородны, — возразил Алберт. — Не знаю, что бы я на вашем месте чувствовал.

— Нельзя требовать от друга, чтобы он был совершенством, — заметил я. — Генри никогда не опускался до заурядности, не то что я. И если хотите знать, не отбивал у меня Софи — она сама к нему ушла. Я был недостаточно внимателен к Софи, думал, что подарил ей домашний очаг, а она тяготилась им. В отличие от меня Генри был личностью яркой. И Софи ушла к нему, полагаю, в самый подходящий момент. Отборочные комиссии тори предпочитают женатых.

— После того как они поженились, вы часто виделись с ними?

— Долгое время вообще не виделись. Генри пытался уладить все миром. Потом я немного успокоился… Немного, но не совсем. К тому времени у меня появилась девушка, очень хорошая, но ничуть не похожая на Софи. Только у нас не заладилось. Я видел Генри с Софи несколько раз, и то случайно, на вечеринках. У Генри был свой круг знакомых, у меня — свой. После избрания в парламент Генри радикально изменил образ жизни. Они с Софи выезжали за город на уик-энды и все в таком духе. Вот вы сказали, что он мне был неприятен. Это не так. Раньше мы не разлучались, хотя и были совсем разные, как конь и трепетная лань, такое случается у близких друзей. Он обладал тем, чего мне всегда недоставало, — легкостью в обращении с людьми и живостью ума, хотя юмор его бывал порой сардоническим.

— У них были дети?

— Нет.

В этот момент зазвонил его карманный телефон. Он послушал с минуту, потом сказал в трубку:

— О’кей. Так его взяли? Он был вооружен? Слушай, парень, из-за этого типа, чего доброго, головы полетят. А журналисты там? Скажи всем, чтоб заткнулись. Я буду через полчаса.

Он со вздохом улыбнулся.

— Извините, мне надо ехать. Эти раздолбай залезли на стену Букингемского дворца. Шума будет — только держись! По мне, уж лучше бомбы.

Я поднялся и заплатил по счету.

— Не выходите сразу, — сказал он. — Будьте осторожны.

— Думаете, я все еще в опасности?

— Вы во что-то вляпались, но пока сорвались с крючка. Полагаю, тогда в Венеции вы действительно видели вашего друга и только поэтому до сих пор живы. Так что вы правы — старая дружба не ржавеет.

— Что же мне теперь делать?

— Ничего. Пока я не разберусь со всем этим. Впрочем, это не моя сфера. Но… У меня везде есть знакомые. Он ободряюще улыбнулся. — Я дам вам знать. Ведите себя как ни в чем не бывало. Вам обязательно надо быть в Лондоне?

— В общем, нет.

— Есть у вас друг, к которому можно поехать на время?

— Пожалуй.

— Так и сделайте. Только дайте знать, где вы.

— Нет слов, чтоб выразить мою благодарность. Ваш рассказ тронул меня до глубины души. Я вспомнил те далекие дни, когда бегал за обычными воришками.

С тем он и ушел. Я посидел еще немного, купил овощей и хлеба и пошел к машине. Под «дворник» была подсунута квитанция за парковку. На сей раз я не пожалел, что проштрафился.

Предложение Алберта я воспринял всерьез. Думая о том, куда бы поехать, я вдруг вспомнил про Роджера Марвуда, моего старого университетского тьютора[29] и преподавателя английского языка. Уроженец Корнуолла, он, когда вышел на пенсию, купил на все свои сбережения рыбацкий домик около гавани в Портлевене, решив вернуться к своим корням и жить как можно дальше от академических лужаек. Все это время он поддерживал со мной связь. Каждый раз, когда у меня выходил новый роман, писал письма — надо сказать, не всегда восторженные, длинные письма от руки, полные одиночества. Я многим был ему обязан: раньше всех обнаружил у меня способности и побудил заняться литературой. Именно Роджер послал мою первую рукопись знакомому издателю с убедительными рекомендациями, которые возымели действие. Я исправно отвечал на его письма, посылал в подарок на Рождество бутылку его любимого «молта»[30], и все же испытывал угрызения совести, потому что никогда он не видел от меня даже капли того дружеского тепла, которого так жаждал. Он был гей, хотя это слово применительно к Роджеру вводило в еще большее заблуждение, чем обычно.[31] Это был очкарик, таращившийся на жизнь и на свои любимые книги сквозь толстые окуляры. Такого веселым не назовешь, скорее мрачным. Его рассуждения о текущих событиях всегда были едкими, словно уксус.

— Будь у меня более высокая пенсия, я предпочел бы Грецию, — как-то признался он. — Но, в конце концов, здесь тоже море. Не такое синее, как Адриатическое, но все же лучше, чем никакого.

Я ни разу не ездил к нему с тех пор, как он вышел на пенсию, несмотря на многократные приглашения. Мои прозрачные оправдания он принимал без злобы, хотя понимал, что они липовые.

Сейчас же, по некотором размышлении, его дом показался мне самым подходящим местом. Я позвонил ему в тот же вечер.

— Роджер, боюсь показаться чертом из коробочки, но что, если я приеду к вам погостить недельку-другую? Если неудобно — ради Бога, скажите, я все пойму. Годы проходят, и мне очень стыдно, что мы так редко видимся.

Ведя с ним разговор, я ощущал неловкость, тем более что его реакция была моментальной и искренней.

— Какая замечательная новость, дорогой мой! Ну конечно же приезжай — когда и на сколько хочешь.

— Нет, правда? Вы уверены, что говорите это не из вежливости?

— Я вовсе не вежливый, — сказал он, — и никогда им не был. Будь что-то не так, я бы сказал. И не надо никаких церемоний.

Потом с проницательностью, свойственной старикам, он спросил:

— У тебя ничего не случилось?

— Нет, нет!

— Ну и хорошо. Как славно, дорогой мой! Когда тебя ждать?

— Постараюсь попасть на завтрашний поезд.

— Тебе надо выходить в Хелстоне, это ты знаешь. Возьмешь такси. К сожалению, встретить тебя не смогу: у меня был выбор — бросить пить или перестать водить машину, и я, как ты понимаешь, долго не колебался — уж очень люблю древесинку.

Так он ласково называл скотч, который не разбавлял ни водой, ни льдом.

На следующее утро, вооружившись новым портативным компьютером, в который загрузил все тот же текстовой процессор и текущую работу, я отправился на вокзал Ватерлоо.

До национализации «Корнуоллская Ривьера» была одним из самых знаменитых поездов на Большой западной линии. Теперь, когда эта линия стала всего-навсего частью городской железной дороги, неопрятные вагоны даже отдаленно не напоминали старые нарядные бело-коричневые составы. Оказалось, что и вагона-ресторана в поезде нет; мне объяснили, что не хватает персонала — это при трех миллионах безработных! Вместо этого пассажирам предлагалось совершить рискованное путешествие в закусочный бар, где смельчаков ожидало лишь что-то несъедобное в пластиковых пакетах. Пришлось приготовиться к долгому путешествию впроголодь. Но едва мы проехали Рединг, на пороге купе появился приветливый пакистанец с целым ящиком отличных свежих сэндвичей. Он объяснил, что у него «тэтчеровское» частное предприятие и что он всегда распродает весь товар до Эксетера. Это было единственное приятное исключение на общем унылом фоне.

Подкрепившись, я устроился со своим компьютером и все остальное время провел в попытках склеить некоторые фрагменты моего заброшенного романа.

После Девона Корнуолл воспринимается как другая страна. Здесь начинается настоящая Британия, без прикрас: обветренные каменные фасады домов, покореженные враждебными бурями деревья — только эта часть побережья, еще не истоптанная туристами, хранит величие и тайны былых времен контрабандистов. Хелстон, где я сошел с поезда, знаменит «Майскими цветочными танцами», когда парни и девушки, украшенные цветами, танцуют на улицах, забегая в каждый дом. Этот таинственный ритуал, похожий на моррисовские танцы[32], напоминают сцены из шоу «Монти Пайтона».

Приехал я в дождь. Минут двадцать ждал такси, которое отвезло бы меня в Портлевен. Домик Роджера, внешне почти не отличимый от соседских, стоял на полпути к вершине скалы, глядящей на гавань. Сада не было; входная дверь вела прямо в уютную гостиную. В доме были все элементарные удобства, в том числе и центральное отопление. Купив дом, Роджер позаботился об этом в первую очередь. Меня встретил поток теплого воздуха и непременный стаканчик виски.

— Как я рад тебя видеть, дорогой мой! — воскликнул гостеприимный хозяин. — Сколько лет, сколько зим!

— Да, очень много лет. Вся вина — моя!

Даже в годы студенчества он казался мне старым, а сейчас еще больше ссутулился. Морщины на лице, седеющие волосы, которые, как я заметил, он мазал бриллиантином, плохие зубы, открывшиеся в улыбке, рубашка с вытертым воротничком, неряшливо повязанный университетский галстук, свободный шерстяной джемпер, сильно поношенный. Он засуетился и повел меня в мою комнату, по дороге извиняясь за неудобства.

— К сожалению, только одна ванная. Но постель свежая, утром приходила женщина и проветрила ее. Если будет холодно, у меня где-то есть электрическое одеяло, сестра как-то подарила на Рождество, но им не пользуюсь — боюсь.

— Все будет хорошо. Мне здесь очень нравится.

— Ты, наверное, привык жить по-другому. Но вечером тебе придется довольствоваться моей стряпней. Собственно, ничего особенного — холодные омары и салат.

— Это замечательно.

— Я, как правило, сам себе готовлю, но с тобой мы будем ходить куда-нибудь обедать.

Я рассказал ему о своих злоключениях в поезде.

— Слава Богу, сейчас никуда не езжу, — сказал он. — Здесь, конечно, тихая заводь, но по крайней мере нет такой грязи, если не считать курортного сезона. — Он поджал губы, и я вспомнил эту его гримасу времен моего студенчества. В те моменты, когда он считал, что я веду себя неподобающим образом.

— А теперь расскажи, как дела у тебя? Пишешь новый роман?

— И да, и нет.

— Что это значит? — Я снова вспомнил его любимое выражение в колледже: «Излагайте яснее», которое он произносил словно заклинание.

— Я было начал его, но потом дело затормозилось. Сейчас снова пытаюсь склеить отдельные эпизоды. Вот, — я кивнул на компьютер, — вожу с собой на случай внезапного вдохновения.

— A-а, так ты умеешь с ними обращаться?

— Да, я просто без него не могу.

— Дьявольская штука. Я был уверен, что твоя жизнь изменилась. Об этом, собственно, и хочу тебя расспросить.

После отличного — несмотря на многократные извинения — обеда мы заговорили о прошлом, об общих знакомых. И лишь когда приступили к кофе и бренди, я вскользь упомянул о Генри.

— Генри?

— Генри Блэгден, — повторил я. — Он учился в одно время со мной, только, кажется, в другой группе, не в вашей.

— А, да, помню, Милый мальчик, но немного надменный. Он, насколько я знаю, стал членом парламента от тори, или я его путаю с Мелдрумом?

— Нет, именно он.

Его точная характеристика Генри меня слегка удивила.

— Ты поддерживал с ним отношения?

— Некоторым образом. Много лет мы дружили, но потом разошлись.

— Неудивительно. Никогда бы не подумал, что он займется политикой.

— Вы знаете, что он умер?

— Нет.

— Говорят, покончил с собой.

Он уставился на меня.

— Боже мой! Из-за чего? Женщина? Деньги?

— Никто ничего не знает. Какая-то загадочная история, в которую я тоже оказался втянутым.

Он предложил мне еще бренди, но я решил остановиться, чтобы не захмелеть. О возможностях Роджера по части выпивки в колледже ходили легенды.

— Что значит «загадочная»?

Я не собирался в первый же вечер рассказывать ему о случившемся, но, встревоженный последними событиями, совершенно запутался и ухватился за эту возможность, наплевав на то, что Роджер может догадаться об истинной причине моего визита. Как и Алберту, я выложил ему все, начиная со встречи в Венеции.

— В самом деле, странная история! — сказал он, выслушав меня. — Очень похожа на твои романы. Но самое отвратительное — это то, что случилось в Москве. Просто дрожь пробирает!

— Да уж, это точно.

— Вполне понятно, что тебе захотелось уехать из Лондона. Очень похоже на сюжет Букена.[33]

— Букена?

— Да, «Тридцать девять шагов».

— А может быть, на рассказ Честертона «Человек, который слишком много знал», хотя я как раз почти ничего не знаю.

— Просто удивительная история! — бормотал Роджер, глядя на угасающий в камине огонь. — Да, понимаю, задерживаться в Лондоне тебе не хотелось. Ну ладно, мне же лучше, — он снова посмотрел на меня.

— Да нет, это не единственная причина моего приезда сюда, — поспешно возразил я.

— А вот послание на компьютере — тут я в полном недоумении. Как это могло быть?

— Я и сам не понимаю. Наверно, компьютеры можно заражать вирусами, как людей. Я недавно читал, что один устроил целый погром, выведя из строя несколько сотен больших машин. Их называют «хэкерами». Видимо, это несложно. Надо только уметь.

— Что-то вроде механического ВИЧа, — заметил Роджер.

— Да, их и запускают одинаковым способом — грязной иглой издалека.

— Ну, и что ты теперь делаешь?

— А что я могу делать?

— Ты сказал, что так и не удалось связаться с его женой?

— Пока нет. Впрочем, вряд ли от нее можно много узнать. Кажется, они были в разводе.

— А может, и не надо тебе ничего делать. Пусть все идет своим чередом.

— Если меня оставят в покое, — возразил я.

В тот вечер мы больше об этом не говорили. Спать я отправился уже за полночь. Чистя зубы в неуютной ванной Роджера, я поневоле думал о том, как меняется жизнь. В университете он был личностью, его все уважали, даже побаивались. А как задевали нас его едкие замечания о наших способностях! Теперь, глядя на коллекцию пузырьков из-под лекарств и всяких препаратов — спутников старости, на растрепанную зубную щетку, треснутую деревянную мисочку из-под крема для бритья и на стерилизатор для вставных челюстей, я внезапно увидел его на пути к могиле.

Я был тронут, когда утром он разбудил меня, появившись с завтраком на подносе. Впервые после Венеции я чувствовал себя спокойно. Дождь кончился, и на тихое море падали острые лучи неяркого солнца. Как только я оделся, Роджер предложил прогуляться. Дул свежий ветер, и стояла поразительная после Лондона тишина. Мы неспешно прошлись вокруг гавани, купили утренние газеты и пошли дальше по извилистому галечному пляжу. Был отлив, и у кромки воды валялся, как обычно, всякий мусор. Бухты между скал были загажены нефтяными пятнами. Жадные чайки дрались над разлагающейся утонувшей собакой. Их крики снова меня взбудоражили.

Мы приятно провели несколько дней по одному и тому же распорядку. Утром прогулка с заходом на рыбный базар, где мы покупали еду на ужин. Днем, пока я пытался работать над романом, Роджер дремал. Я понемногу пришел в себя, отдыхал, наслаждаясь морским воздухом и приятным обществом. Про Генри мы больше не вспоминали. Но вечером четвертого дня, когда мы уже отправились спать, Роджер неожиданно пришел ко мне в спальню. Он сел у меня в ногах, при этом его потертый шелковый халат от Пейсли распахнулся, приоткрыв дряблый живот.

— Я не был с тобой вполне откровенен, — нерешительно начал он.

— А в чем дело? — спросил я, отложив книгу, которую читал.

— Твой друг Генри… — В полумраке горел только ночник, я не мог видеть выражения его лица. — Я был ближе к нему, чем ты. Ты наверняка догадывался, а может быть, и знал, что кое-что я хранил в тайне от студентов.

Я молчал.

— Вы оба с самого начала понравились мне, но я почувствовал, что с тобой ничего не выйдет, не спрашивай — почему… мы безошибочно это определяем… и я радовался твоим успехам и тому, что заметил твой талант. С тобой я удовольствовался дружбой, которую всегда очень ценил, — ты не мог этого не знать. Мне хватало простой человеческой любви.

Он помолчал — видно, это признание ему многого стоило.

— Генри был другим… Я знаю, ты испытаешь отвращение, но мы были любовниками. Точнее, я, а Генри просто согласился стать партнером. Я соблазнил его, а потом он использовал меня… Я шел на это, даже когда он предал меня.

— Предал вас?

— В смысле чувств. Я завышал ему оценки. Ты свои зарабатывал, а Генри требовал их под одеялом. Тебе очень противно?

— Не то чтобы противно — скорее удивительно. Никак не ожидал такое услышать.

— Он… не отвечал мне взаимностью… Оставался совершенно равнодушным. Да, он использовал меня, старого педика, расчищавшего ему дорогу. Я не питал никаких иллюзий, просто был без ума от него. В моей жизни такое случалось трижды, и всякий раз с катастрофическими последствиями. Я был разборчив в связях, грубый секс мне не доставлял наслаждения, как некоторым. Я верил в grand amour[34], но партнеры попадались не те, и меня неизменно ждали разочарования.

Внезапно спохватившись, что говорит хриплым от возбуждения голосом, он взял себя в руки и коротко засмеялся.

— Не знаю, стоило ли все это тебе рассказывать, мне почему-то показалось, что стоило. Слишком долго я скрывал это от тебя и счел своим долгом излить душу. Время проходит, а к старости подобные проблемы теряют свое значение.

— А ваш… ваши отношения продолжались и потом, когда Генри закончил Кембридж?

— Мы встречались все реже, и всегда по моему настоянию. Я давал ему деньги, понимаешь — деньги, во всем себе отказывал, но был вынужден… покупал его любовь, вот до чего я опустился. Какой позор, не правда ли?

— Нет, — ответил я, — все это делают, так или иначе.

Мы помолчали немного, потом я спросил:

— Вы, наверное, знали, что случилось после ухода Софи от меня?

— Да, да, он мне все рассказал, ему доставляло удовольствие наносить мне удар за ударом, в его руках это было оружие, эффективное оружие! Несмотря на его привлекательность, он всегда был коварным, не побоюсь этого слова, сущим дьяволом. Уж что-что, а заботился-то Генри всегда только о себе. Но когда его выбрали в парламент, между нами все кончилось. Я был на их свадьбе, — добавил он и опять коротко, самоуничижительно засмеялся. — На самом деле это я заплатил за прием — последний благородный жест с моей стороны, — ведь у невесты не было отца. Думаю, что это доставило Генри удовольствие. Ваши пути разошлись именно тогда, не так ли?

— Да.

— Понимаю.

— А что вы думаете о Софи?

Он тщательно подбирал слова для ответа.

— Внешне она была несомненно очаровательна, — ответил он наконец, — но не мне об этом судить. Мне так жаль тебя. Точнее, нас обоих.

— Могу я задать вам один вопрос? — спросил я, прервав его откровения.

— Конечно, дорогой мой.

— Вы никогда не спали с девушкой?

— Один раз. Не то чтобы с девушкой… С подругой моей матери, старше меня, — классический синдром. Я делал все как полагается, но не могу сказать, чтобы это доставило мне удовольствие. Больше я не пробовал.

Он запахнул халат и улыбнулся мне.

— Ну вот, теперь ты знаешь. Эта глава для нас закончилась.

— Вы считаете, он мертв?

— Напротив, вполне вероятно, что ты не ошибся. Вряд ли Генри способен покончить с собой. Он скорее заставил бы сделать это другого.

— Как вы думаете, чем он привлекал к себе людей? Вас, меня, наконец, Софи?

— В сердечных делах мы редко прислушиваемся к голосу разума, правда? Секс — штука сложная. Даже смертники в тюрьмах не забывают о нем в свои последние часы. — Он осекся. — Ладно, отдыхай. Надеюсь, я не слишком тебя шокировал. До завтра!

Лицо его, когда он повернулся, чтобы выйти из комнаты, оказалось в полосе света, и я увидел блеснувшие на нем слезы.


Глава 11 ПРОШЛОЕ | Порочные игры | Глава 13 НАСТОЯЩЕЕ