home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 27

НАСТОЯЩЕЕ

Дело пошло быстрее, когда специалист из ФБР проник наконец в их компьютерную систему. Он принес список фамилий и адресов; некоторые из них значились и в списке, присланном из Венеции. Примерно сотня фамилий, которая вполне могла служить представительной выборкой американского истеблишмента: судья из Оклахомы, директор школы из Мейна, вице-президент Сберегательного и кредитного банка в Вест-Ковине (Калифорния), комментатор местного телевидения, евангелист из Техаса и — хотите верьте, хотите нет — респектабельный педиатр из Мемфиса, а также корреспонденты из Панамы, Колумбии, Мексики и даже Аляски.

Не знаю, был ли я единственным, кто заметил драматическую перемену в поведении Кемлемана, но оно действительно стало странным. Возможно, сказалась чрезмерная перегрузка работой, но я склонен был отнести это на счет нервного возбуждения. Он все больше и больше отдалялся от местных полицейских и каждое предложение Трэвиса встречал в штыки. Лишний раз это подтвердилось, когда он получил распечатку компьютерного списка. Он готов был в тот же момент всех арестовать, но ему запретили, и тогда он стал срывать злость буквально на всех.

Для непосвященных американская судебная система еще более непостижима, чем промысел Божий. Федеральные законы и законы штатов часто противоречат друг другу, правоохранительные органы соперничают между собой, решающую роль всегда играет политика. В наше дело были втянуты не только ФБР и полиция Англии, но и Интерпол, и каждая из этих организаций действовала сама по себе. Недавнее решение Верховного суда о недопустимых уликах всех деморализовало. Только Кемлеман готов был рисковать головой, и ограничения приводили его просто в бешенство.

По сообщениям наблюдателей, Генри больше не появлялся в доме Сеймура, даже не звонил. Трэвис организовал поиск по регистратурам всех гостиниц в окрестностях Финикса; фирмы, работающие с кредитными карточками, получили распоряжение сообщать обо всех операциях с фамилией Блэгден. Только вряд ли Генри был настолько глуп, чтобы пользоваться своей настоящей фамилией, — это лишний раз подтверждало, что все ходят по кругу, хватаясь за любую соломинку. Трэвис изо всех сил старался не ударить лицом в грязь перед теми, кто сейчас орудовал на его территории. Ведь в самой гуще событий он оказался случайно, после того как его офицер задержал меня на шоссе, и он явно на этом зациклился.

В субботу утром, в тот уик-энд, когда я собирался отправиться во Флагстаф, Сеймур и еще двое не опознанных пока что мужчин покинули дом; Софи с ними не было. Группа наблюдения установила, что в аэропорту Скотсдейл они сели на самолет частной фирмы, надлежащим образом зарегистрированной и до сих пор ничем себя не скомпрометировавшей. С контрольной вышки сообщили, что, согласно представленному плану полета, они направлялись прямо в Чикаго. Чикагская полиция, поднятая по тревоге, приняла наблюдение в аэропорту О’Хара и следила за каждым шагом этой троицы. Кемлеман и его группа вылетели часом позже, чтобы поспеть к решающему моменту. Перед отлетом он без возражений согласился с предложенным Трэвисом планом моей поездки во Флагстаф для встречи с Софи.

В воскресенье вечером один из сотрудников Трэвиса, Хенрик, одетый в штатское, отвез меня во Флагстаф на полицейской машине без опознавательных знаков, с форсированным двигателем, скрытым радиопередатчиком и пневматическим ружьем устрашающего вида под крылом. Сам Хенрик — грузный и неразговорчивый — всю дорогу слушал по радио бейсбольный репортаж, пытаясь объяснить мне некоторые тонкости этой игры, но для меня это было все равно что марсианская грамота; впрочем, я понимал, что если бы стал описывать непосвященному крикет, то результат был бы тот же. Видимо, они все еще считали меня заезжим английским чудаком, не способным настроиться на их волну, который вот-вот исчезнет из их поля зрения.

Флагстаф находится примерно в ста пятидесяти милях к северу от Финикса на плато Коконино. Вначале он был городком лесорубов. За ним проходит Большой каньон и начинается Пятнистая пустыня. Зимой здесь популярный лыжный курорт, расположенный на высоте семь тысяч футов над уровнем моря. В июле и августе, когда в долине Парадиз дневная температура переваливает за 100 градусов[79] и, как любят шутить, можно жарить яичницу на тротуаре, здесь настоящий оазис для истомленных солнцем обитателей Финикса и Скотсдейла. В окрестностях Флагстафа зеленые леса чередуются с пустынными плато; сам же город гнездится у подножия пика Хэмфри — самой высокой горы штата. Я выудил у моего водителя один образчик местного фольклора: когда мы подъехали к городу, он сказал, что Флагстаф иногда называют городом семи чудес.

— Почему? Что за семь чудес?

— Вокруг него семь национальных парков, — неторопливо пояснил он. — Бывали у Большого каньона?

— Нет, только пролетал над ним по пути в Лос-Анджелес.

— Его надо смотреть на рассвете. Проснуться пораньше, прийти и встать на краю. Глянешь вниз — яйца похолодеют. Можно, конечно, взять вертолет или спуститься на муле, если вам нравится. Многие так делают.

Он провез меня мимо «Говарда Джонсона», чтобы я мог сориентироваться. Поселили меня в маленьком двухэтажном мотеле.

— Это здесь? — спросил я, когда мы подъехали.

— Здесь.

— А он работает?

На крыльце лежал ободранный пес. Пока я осматривал убогий фасад, открылось окно первого этажа, и кто-то выкинул пустую банку из-под пива. Где-то по радио Карли Саймон пел «Никто не делает этого лучше, чем ты».

— Конечно, работает.

— А что мне делать теперь?

— Кажется, с вами должны связаться здешние ребята.

— А вы не останетесь?

— Нет, это не моя задача. Будьте осторожны, — не слишком вдохновляюще сказал он на прощанье.

Я перешагнул через собаку и вошел внутрь. Прежде чем оформиться, поинтересовался, нет ли для меня сообщений. Ничего не было. Мотель, без ресторана и бара, служил путешественникам просто местом ночлега. В номере я чувствовал себя неуютно, поэтому вернулся к стойке и спросил у служащего, уже немолодого, где можно выпить и поесть. Он назвал мексиканский ресторан примерно в полумиле от мотеля. Машины у меня не было, и пришлось идти пешком. В общем, в Флагстафе мне было как-то не по себе. Я слышал от многих женщин, что лучше остаться голодным, чем в одиночестве сидеть в ресторане. Раньше я считал это просто женским капризом, но в тот вечер изменил свое мнение. Забившись в угол, я чувствовал себя затерянным в океане весело болтающих туристов. Глядя на них, я особенно остро ощутил переменчивость жизни и безвозвратность утраченного прошлого. Сидя в одиночестве, словно прокаженный, я смотрел на смеющиеся лица с недоброй завистью. Моя официантка оказалась довольно славной, в чем-то даже привлекательной. Над верхней губой у нее поблескивали капельки пота. Когда, приняв заказ, она отошла от столика, я заметил, что у нее потрепанные туфли и покрасневшие лодыжки, и это почему-то тронуло меня. Мне так не хватало простого человеческого общения, что я даже подумал, не пригласить ли ее выпить со мной после работы, но, конечно, не сделал этого.

Я старался понять, собираюсь ли я спасти Софи или отомстить ей за ее предательство. И потому боялся встречи с ней: мне хотелось положить конец неопределенности, но не любой ценой.

Вернувшись в мотель, я узнал, что мне трижды звонил некто Хокстейн и оставил дежурному свой телефон для меня. Едва войдя в номер, я позвонил и услышал на другом конце провода краткое:

— Хокстейн.

— Это Мартин Уивер, мистер Хокстейн.

— Где вас черти носят? — Он слегка гундосил.

— Выходил пообедать.

— Вашу мать, вам же было велено не выходить из гостиницы!

— Но я хотел есть! — Мне не понравился его агрессивный тон.

— Я уточнял детали, как с вами быть. Приезжал уже дважды.

— Никто мне ничего не сказал.

Он ответил не сразу. Несколько раз чихнул и выругался:

— Сенная лихорадка, мать ее… Содержание пыльцы в воздухе так и не объявляют. На будущее — не делайте ни шагу, не связавшись со мной.

— Отлично, — сказал я, — теперь буду знать.

— Когда у вас встреча с этой бабой?

— Мы точно не договорились. Я только сказал, что каждое утро буду ждать ее в ресторане «Говард Джонсон».

— Лучше это делать пораньше. Здесь рано встают.

— Что значит рано?

— В семь часов.

— О’кей, попрошу меня разбудить. Если, конечно, у них это принято — здесь вообще нет никаких удобств. Как мне вас узнать?

— Не надо меня узнавать. Но я буду рядом. — Он снова чихнул.

— Как мне туда добраться?

— Я оставил для вас машину на стоянке. Красный «крайслер-ле-барон» с откидным верхом. Ключи и пистолет под сиденьем.

— Пистолет? Мне не нужен пистолет.

— Может понадобиться. Это маленький автоматический пистолет, делает десять выстрелов. Носите его при себе. Пройдите прямо сейчас к машине и возьмите. Утром приду к месту вашей встречи, а пока никуда не высовывайтесь.

Он снова чихнул.

— Вам надо полечиться, — сказал я, но он уже повесил трубку.

Я вышел на стоянку; «крайслер» был на месте. Я залез внутрь и, убедившись, что никто меня не видит, запустил руку под сиденье. Нашарил ключи и маленький сверток, который с опаской положил в карман. Развернул я его только в номере. Всего раз в жизни я держал в руках оружие — в детстве у меня был водный пистолет гораздо большего размера, чем этот. Этот казался слишком маленьким, чтобы из него можно было кого-нибудь убить. Удостоверившись, что он на предохранителе, я вынул магазин и рассмотрел патроны. Руки у меня дрожали.

Утром меня не пришлось будить — я сам проснулся от какого-то тревожного чувства; во сне я целился из пистолета в незнакомого мне человека и, пробудившись, никак не мог понять, где я нахожусь: окно было закрыто ставнями, а в комнате стоял дурной запах. Все суставы одеревенели, словно я спал на дощатом полу. Проведя рукой по небритым щекам, я обнаружил несколько волдырей от укусов москитов. Я еле доковылял до душа и стоял под ним, пока мои мышцы не расслабились.

Одевшись, я снова осмотрел пистолет, вынул магазин, положил в один карман, а пистолет — ради безопасности — в другой.

Солнце уже взошло и пригревало спину. Все тот же старый ободранный пес ковылял к стоянке, приподняв заднюю лапу. Я окликнул его, и он остановился, медленно повернув голову. Только сейчас я разглядел его глаза — два молочно-белых пятна — и понял, что он слепой. Он позволил мне погладить свою косматую голову, после чего улегся под деревом.

К машинам, стоявшим здесь накануне, прибавилась всего одна — «виннебаго». Эти дома на колесах были шикарно оборудованы для путешествий, так что непонятно, зачем понадобилось их владельцам ночевать в мотелях. Я прошел к своему красному «барону». Бензобак полный, а на спидометре всего несколько сотен миль. Добрых пятнадцать минут у меня ушло на то, чтобы найти «Говард Джонсон», и я постарался получше запомнить дорогу для будущих путешествий.

Кафе было уже наполовину заполнено, и не успел я занять место, как девочка-официантка с безукоризненными ногами в белоснежных теннисных туфлях подошла к столу и налила чашку горячего кофе. Она сказала, что ее зовут Шарон и что она сейчас вернется и примет заказ. Я осмотрелся и не нашел никого похожего на Хокстейна, но вдруг услышал чихание. Он сидел на высоком стуле у стойки, откуда хорошо виден был вход.

Юная официантка очаровала меня настолько, что уговорила заказать фирменный завтрак, о чем я пожалел, когда оказался один на один с горой вафель в кленовом сиропе и громадным омлетом, от которого мой холестерин мог подскочить до предельной отметки.

— Приятного аппетита, — сказала Шарон. Я смотрел на ее великолепные ноги с тоской приговоренного.

Часом позже Шарон в четвертый раз наполнила мою чашку кофе, но Софи все не появлялась. Несколько раз я бросал взгляд на Хокстейна — не дал ли он мне какого-нибудь знака, но, когда наши взгляды встретились, он с безучастным видом отвел глаза. В полдевятого я решил уйти, расплатился и неторопливо вышел. Я задержался в вестибюле, рассматривая какие-то туристские брошюры, пока не увидел, что Хокстейн тоже выходит. Он прошел мимо меня, не сказав ни слова. Вернувшись на стоянку мотеля, я обнаружил, что он уже там. Капот его машины был открыт, и он делал вид, что проверяет уровень масла. Почему-то все происходящее вдруг показалось мне ужасно смешным, нереальным — мое пребывание в этом месте под названием Флагстаф, проживание в дешевом отеле под присмотром «няньки», ожидание встречи с женщиной, которая ушла от меня целую вечность назад. Никогда еще мне не было так одиноко.

— Стало быть, завтра проделываем все то же самое, — сказал он, не вылезая из-под открытого капота. Даже эти уловки, это его притворное копание в моторе казалось нереальным. Было очевидно, что он не собирается околачиваться здесь целый день, как обещал мне Трэвис.

Он закрыл капот и уехал. Перспектива провести остаток дня в номере мотеля была удручающей. Больше, чем когда-либо, мне хотелось вернуться к обычной размеренной писательской жизни, где и любовь, и ненависть легко вплетались в сюжет и ложились на экран компьютера.

В таком вот состоянии, прислушиваясь к усиленному сердцебиению от излишка выпитого кофе, я, вопреки предостережениям Хокстейна, убедил себя в том, что непосредственная опасность мне не грозит, и я могу съездить осмотреть город. Я припарковался на главной улице и пошел искать книжный магазин, захаживая в лавчонки, где продавали разные индейские вещицы — чаще всего туристский китч сомнительного происхождения, но иногда и подлинные произведения искусства.

Перейдя на теневую сторону улицы, я вдруг заметил следовавший за мной черный «форд-бронко» с затемненными стеклами. Я остановился у витрины магазина и в ее стекле увидел отражение «форда» — он затормозил в нескольких шагах от меня. Вроде бы ничего особенного в машине не было: стекла часто затемняют, чтобы защититься от обжигающего зноя. Но когда я тронулся с места и поравнялся с ней, водитель открыл дверцу, и меня окликнули.

Я остановился, внимательно посмотрел и глазам своим не поверил: это был Пирсон, тот самый, который помогал мне по просьбе старика Роджера и сумел отыскать Софи.

— Что за черт?.. — начал было я, но Пирсон сделал предостерегающий жест.

— Молчите. Садитесь, быстро.

Теряясь в догадках, я залез в машину. Там работал мощный кондиционер и было прохладно, но от потрясения меня прошиб пот.

— Застегните ремень.

Пока я возился с ремнем, он резко рванул с места, так что меня отбросило на спинку сиденья.

— Как вы здесь оказались? Просто невероятно, — сказал я.

— Боюсь, есть еще много вещей, в которые вам трудно будет поверить. Это не последний сюрприз, мы припасли их для вас немало, и, к сожалению, почти все неприятные.

Только сейчас я заметил на заднем сиденье еще одного пассажира. Обернулся и обнаружил направленный на меня пистолет.

— Сядьте спокойно, — сказал Пирсон, — и не делайте глупостей. Вы уже не дома. Здесь ребята шутить не любят. Эта штучка, которую он держит, пробьет в вас дыру величиной с тарелку.

Больше я не смог вымолвить ни слова. Мы ехали около получаса, потом Пирсон свернул в сухое русло реки, скрытое от дороги, и остановил свой «бронко». Первое, что я увидел, выбравшись наружу, был тот самый «виннебаго», который я заметил у мотеля сегодня утром; он стоял недалеко от нас, укрытый низкорослыми деревьями. Человек с пистолетом вылез раньше и ожидал меня.

— Идите к той машине, очень медленно, — скомандовал Пирсон, — и не надо никакой суеты, не стоит.

Я двинулся к «виннебаго». Пирсон шел впереди, а человек с пистолетом — сзади. Открыв дверь, Пирсон пропустил меня вперед.

Фургон был разделен на несколько секций — обеденная зона, полностью оборудованная кухня, душ и спальный отсек. Пирсон вошел следом и закрыл за собой дверь. Теперь и он направил на меня пистолет.

— Сядьте вот здесь.

Он указал на одно из двух вертящихся кресел, сам занял второе и повернулся лицом ко мне.

— Выпить хотите?

Я отрицательно покачал головой. Он положил пистолет на колени.

— Выпейте, полегчает. Бутылка рядом с вами. И мне тоже налейте, нам обоим не помешает.

Наливая виски, я пролил несколько капель. Пирсон взял стакан в левую руку. Я слышал, как отъехал «бронко».

— Стало быть, — сказал Пирсон, — вы не рассчитывали меня здесь встретить. Должен сказать, вы поступили неразумно. Несмотря на все предупреждения, продолжали испытывать судьбу. Боюсь, на этот раз удача вам изменила.

Я смотрел на него, пытаясь собраться с мыслями. Единственное, что я отчетливо осознал, — они меня не обыскивали. К виски я не притронулся, хотя Пирсон уже осушил свой стакан.

— Похоже, старик Роджер оказал вам медвежью услугу, познакомив со мной? Глупый старый гомик. Говорят, он отличный преподаватель, но совсем не разбирается в людях. Но бедняга не виноват — хотел вам сделать добро. Наверняка питал к вам нежные чувства, в молодости вы, наверно, были в его вкусе.

Я слушал, не прерывая его.

— Только не думайте, я не из их компании. Никогда не увлекался «шоколадным пуншем» — вы понимаете, что я имею в виду? Особенно когда узнал, чем это кончается. Все это я давно бросил — игра не стоит свеч, лучше почитать хорошую книжку. Забавно! Господь сначала создал все эти удовольствия, а потом решил передвинуть ворота. Как жестоко с его стороны!

— Я и не знал, что вы философ.

— О, я человек многогранный. Как вы можете убедиться.

Случайный луч солнца упал на его лицо, и я заметил, что один глаз у него слезится. Не переставая следить за мной, он встал и поправил жалюзи.

— Знаете, какая у меня философия? Я работаю за деньги. Чистая экономика, понимаете? Вы пишете свои книги, и я зарабатываю, как умею. Не думаете же вы, что я ушел из полиции с шикарной пенсией? Я послал их на хер, зато теперь, когда все это кончится, буду иметь больше чем достаточно на всю оставшуюся жизнь. Возможно, свалю куда-нибудь в местечко более теплое, чем наша милая старая Англия. Мне рассказывали про Каймановы острова — там просто здорово и совсем небольшие налоги.

Я выслушал его и спросил:

— Ну, и что дальше?

— Не знаю. Моя задача — доставить вас сюда. Не в пример вам я не задаю лишних вопросов.

Не помню, как долго мы там сидели. Разговаривать было не о чем. Вот так же в больнице сидят и ждут, когда вернется хирург с результатами онкологического исследования. Потом я услышал, как подъехала машина. Лицо Пирсона напряглось. Он встал, направив на меня пистолет. Хлопнула дверца, потом другая; через некоторое время послышались шаги. Дверь «виннебаго» открылась — я и увидел Софи. Она вошла, а следом за ней — Генри. Внешне он мало изменился с тех пор, когда мы последний раз виделись. Только волосы стали светлее — он их покрасил, а в глазах были цветные контактные линзы, придававшие глазам какое-то дикое выражение. Так, во всяком случае, мне показалось, хотя в полумраке салона разглядеть это было трудно. Раньше у Генри была очень гладкая кожа, почти без морщин, но сейчас на скулах проступила сеточка тонких вен — характерный признак любителей выпить. Он заметно располнел, подбородок отяжелел, а шикарный костюм, так не вязавшийся с аризонской жарой, едва сходился на нем.

Войдя внутрь, он с усмешкой плюхнулся в кресло, освобожденное Пирсоном.

— Ну вот, старина, кто мог бы подумать — ты да я сошлись в таком месте, а? Ты не поздоровался с моей вдовой, — не без ехидства пошутил он. — Знаешь, наша Софи ведет себя совсем не так, как полагается вдове, — не облачилась во власяницу, не посыпала голову пеплом, даже в монастырь не ушла. А ушла к знаменитому коллекционеру бабочек. Разве не так, дорогая? Но не ее это вина. Разве можно долго любить мертвеца? Смотри на меня, когда я с тобой разговариваю!

Софи подняла голову и устремила на него неподвижный взгляд.

— Так-то лучше. — Он снова повернулся ко мне: — Она забыла меня с невиданной быстротой, и я ей этого не простил. Впрочем, ладно, главное, что мы опять втроем. — Как и многие политики, он говорил хорошо поставленным голосом.

Я посмотрел на Софи. Она вертела кольцо на мизинце левой руки.

— Знаешь, ты доставил мне массу хлопот, дружище. Массу хлопот. Что бы тебе не соваться в мой бизнес? Ведь ни тебе, ни мне это не принесло добра, только привело нас к сегодняшней пиковой ситуации.

— Я правильно понял, ты сказал — бизнес?

— В этом мире все — бизнес, способ заработать кусок хлеба. Разве не на этом держится мир?

— Должен тебе сказать, что полиция напала на твой след.

Он усмехнулся.

— Ты имеешь в виду трогательного недотепу с сенной лихорадкой? Мартин, только не думай, что это эпизод из твоего романа. Твои книги отлично читаются, но они далеки от жизни. Ты до сих пор веришь, что на земле воцарится добро. И в этом твоя беда. — Он покачал головой. — Нет. Мир — это выгребная яма, и вся штука в том, чтобы ее обойти, не вляпаться в грязь. Вот у меня чистые ботинки, я лично ни в чем не замешан. Я просто торговец, удовлетворяющий потребности. И ты очень удивишься, узнав, кто покупает мой товар. Все из высшего общества, Мартин, богачи. Им есть что терять.

Он налил себе виски.

— Выпьешь? Нет? Эх, Мартин, Мартин, не нравится мне все это. Слишком давно мы с тобой знаем друг друга. И ты не можешь думать, что я вычеркнул себя из списков живых для того лишь, чтобы ты все это взял и испортил? Нет, конечно. Не такого ты обо мне плохого мнения?

— Я никогда тебя не знал, — сказал я.

— Это же не моя вина. Какие-то отклонения между нами когда-то были, и я хорошо это помню. Ты не станешь отрицать, что я давал тебе много шансов устраниться, начиная с этой истории в Венеции. Из-за тебя пострадали люди, Мартин, из-за тебя и из-за твоей мудацкой настырности. Когда мы увидели друг друга, уже тогда все было кончено. Но я наперекор моим друзьям все оттягивал окончательное решение. Вся штука в том, что даже после Москвы ты ничего не понял. Я вовсе не хотел, чтобы дошло до сегодняшней ситуации. У нас были хорошие времена, и — веришь или нет — в душе я человек сентиментальный. Вот почему, когда ты наткнулся на Пирсона — кстати, по чистой случайности, ведь твоего корнуоллского приятеля среди наших абонентов нет, — я велел ему попытаться отвлечь тебя от этого дела, сгладить углы, убедить тебя в том, что больше раскапывать нечего. Думал, до тебя дойдет, но оказался не прав. Ты всегда был упрямым, всегда во все сомневался.

— Да, тут ты прав.

— К несчастью для тебя. Чистые сердцем не воцаряются на земле, Мартин. Давно пора было это понять.

— Мне казалось, что это ты всегда стремился к чистоте. Вспомнить хотя бы нашу первую встречу с Софи.

— Конечно, мы все изменились. Кто к лучшему, кто к худшему. Вот, например, Софи. Она тоже изменилась. Я, в отличие от тебя, знал, что она собой представляет. Погляди на нее. Дашь ей немного «конфеток» — и она чудеса вытворяет перед камерой. Эти пленки — наши бестселлеры. Тебе следовало забыть о ней, дружище. Она тебя давно забыла.

— Ты хорошо ее использовал, — сказал я. — И ты, и этот ваш коллекционер бабочек.

— Ну да, дорогой Сеймур — странный любовничек. Но он оплачивает мою деятельность, и мне не следует критиковать его за второстепенные увлечения.

Он помолчал и несколько секунд смотрел на меня.

— Стыдно быть таким высокоморальным, как ты. Кто-нибудь поднимает голос, когда всякое дерьмо на фондовой бирже проворачивает хлебные фьючерсы, в то время как в мире две трети населения голодает? Конечно нет. А я проворачиваю сексуальные фьючерсы — это товар, который не выходит из моды, на него всегда спрос. И я удовлетворяю этот спрос. Вот и все. У меня библиотека с абонементом: клиент заканчивает одну книгу и меняет ее на другую. Иногда рвутся страницы, иногда книга в таком состоянии, что ее уже не починить.

— Даже от тебя я не ожидал таких слов.

— Каких?

— Ты торгуешь вразнос детьми, а твои респектабельные клиенты — худший сорт дерьма.

— Как бы мир ни вертелся, кого-то обязательно поймают. Я проходил это в лучшей школе — в Вестминстерском дворце. Не я придумал эти игры, дружище, я просто один из игроков, усовершенствовавший технологию. Некоторые богатеют на поставках межконтинентальных ракет или плутония. А ты думал, если схватишь меня, что-нибудь изменится? Пока мы здесь с тобой так душевно беседуем, еще несколько тысяч детей умерло в Эфиопии, Калькутте, Сомали, Мозамбике, ты можешь продолжить этот список. Конечно, твое сердце истекает кровью за них всякий раз, когда ты уплетаешь паштет из гусиной печенки в «Гавроше» или еще в каком-нибудь оазисе.

Он разошелся, голос его стал громче, словно он хотел убедить самого себя в собственной правоте. Потом мы оба заметили, что Софи плачет.

— Прекрати! — рявкнул Генри.

Она моментально, как автомат, подавила рыдания.

— Ладно, пора кончать! — Генри резко обернулся к Пирсону.

Он вышел из «виннебаго», закрыв за собой дверь. Я слышал, как к «виннебаго» прицепили буксир, и вскоре мы снова выбрались на дорогу. По свету вечернего солнца, проникавшего сквозь жалюзи, я понял, что мы едем на север. Пирсон смотрел на нас, держа пистолет на коленях.

Я взглянул на Софи, окликнул ее. Она медленно подняла голову. Мне хотелось найти в себе хоть каплю жалости к ней, но я не мог, даже воспоминания не помогали.

— Я ждал тебя к завтраку, — сказал я. — Хороший был завтрак, жаль, что ты не пришла.

Выражение ее лица оставалось прежним.

— Наверно, сейчас уже поздно что-либо вам предлагать? — спросил я у Пирсона.

— Все, что вы можете предложить, пойдет мне только во вред.

— Я просто так, на всякий случай спросил.

— Налить вам?

— Да, пожалуйста.

Я протянул ему стакан. Пока он поднимался и доставал бутылку виски, я сумел перебросить магазин в тот карман, где лежал пистолет. Я понятия не имел, хватит ли у меня духа им воспользоваться, если представится случай, но прикосновение к металлу слегка меня ободрило. Я залпом проглотил виски; алкоголь моментально сгорел у меня внутри, и голова оставалась ясной. Мы ехали, должно быть, часа два, не меньше. Я, видимо, ненадолго задремал, а очнувшись, увидел, что Софи смотрит на меня. В глазах ее стояли слезы.

— Прости, — сказала она. — Это все из-за меня.

— Нет.

— Да. Если бы не я, ты бы ни за что сюда не забрался.

— Если кто-то и виноват, то только я сам.

Ее била дрожь.

— Мне холодно, — сказала она.

Пирсон встал, и пока он регулировал кондиционер, мне удалось вставить магазин в пистолет и дослать пулю в ствол.

— Так лучше? — спросил он. — Возьмите одеяло с какой-нибудь кровати.

Она, пошатываясь, встала на ноги, подошла к одной из коек и свернулась на ней клубочком.

— У них так бывает, — тихо произнес Пирсон. — Навидался я, как их ломает. Боже меня упаси от такого.

Я смотрел на Софи, и годы как будто отступили: спящая она выглядела не старше той Софи, которую я когда-то любил. Не было только лучезарности, которая от нее исходила. Передо мной была тень моей любимой. Глядя на нее и вспоминая все, что было, я гадал, каков же будет конец. Я то придумывал, то отбрасывал отчаянные способы освободиться вместе с ней, и мне стоило усилий держать руку подальше от пистолета.

Уже стемнело, когда «виннебаго», громыхая, остановился. Через несколько секунд Генри отпер дверь и вошел внутрь. Он направился к холодильнику, достал холодное пиво и выпил его прямо из банки, по-американски.

— Ты бывал на Большом каньоне?

Я заметил, что глаза у него блестят.

— Нет.

— Это долг каждого туриста.

Он отвернулся от меня и подошел к Софи.

— Просыпайся!

— Ну пожалуйста, — сказала она.

— Что «пожалуйста»?

— Помоги мне.

— Конечно, помогу. Я для того и пришел.

Он снова подошел к холодильнику и на этот раз достал шприц для внутривенных инъекций.

— Раздевайся, — приказал он.

Взгляд ее по-прежнему блуждал, и он помахал перед ней шприцем.

— Давай делай, как я сказал, получишь свое лакомство.

Она села на койке и начала снимать одежду, как робот, ни на кого не глядя, словно платная девка на «мальчишнике». Когда она разделась догола, я увидел характерные следы от инъекций на ее бедрах, руках и ногах. Видимо, он давал ей героин или какой-нибудь новый «коктейль» — эта адская кухня непрерывно совершенствуется. Когда содержимое шприца вошло в вену, она издала негромкий крик — то ли облегчения, то ли боли.

Генри выбросил использованный шприц в мусорный ящик под раковиной. Софи несколько раз содрогнулась всем телом, словно ее встряхнули чьи-то сильные руки, и повалилась на койку, безвольная, но явно удовлетворенная. Мне стало стыдно не только за нее, но и за себя, потому что даже сейчас ее нагота вызывала у меня волнение.

— Теперь мы должны позаботиться о тебе, верно? — сказал Генри. — Не ты один умеешь сочинять увлекательные сюжеты, вот я, например, тоже придумал, и совсем неплохой. Одна только маленькая незадача — у него нет счастливого конца, есть всего лишь некоторое поэтическое изящество, которое должно понравиться тебе как художнику.

Снова подойдя к холодильнику, он достал второй шприц.

— Эта штука творит чудеса, особенно с такими, как ты, кто раньше ее не пробовал… Ведь ты не пробовал, правда? Конечно нет, такие добропорядочные граждане, как ты… В первый раз она дает ни с чем не сравнимый эффект. Именно в первый раз, а пристраститься к ней тебе не грозит.

Он проверил шприц, выпрыснув в воздух тоненькую струйку содержавшейся в ней жидкости.

— Жаль, что ты не увидишь каньона во всей его красе; все, что ты о нем слышал, — чистая правда. Бесподобное зрелище, особенно на заре, что, к сожалению, не предусмотрено сюжетом, старина.

Его трепотня производила впечатление жуткого абсурда. Я почувствовал смертельную опустошенность, усугубленную тем, что покорным свидетелем этой сцены была Софи. Он шагнул ко мне, и в этот момент рука моя невольно потянулась к карману.

— Это место напоминает Бичи-Хед, куда часто приезжают любовники, чтобы принять последнее решение. Слыхал про такое?

Я отрицательно покачал головой, не сводя глаз со шприца в его руке.

— Итак, вот тебе мой сюжет. Ты привез ее сюда на последнее свидание, чтобы вновь разжечь старые чувства. Не так уж и неправдоподобно, ведь она была твоей первой любовью. К сожалению, по причинам, которые невозможно установить без анализа вашей крови, вы не сумели как следует припарковать эту «телегу». Было темно, вы поставили ее слишком близко к обрыву — такую ошибку может совершить всякий, кто хватает несколько кубиков этого снадобья, — и машинка перевернулась. — Он помахал передо мной шприцем. — Конечно, не так тонко, как в твоих опусах, но я ведь начинающий. Значит, для достоверности у тебя должно быть соответствующее настроение. Раздевайся и ложись рядом с ней.

Я не шевелился.

— Давай, это не такой уж плохой конец. И безболезненный.

Я прошел мимо него, сел на край койки и начал медленно снимать ботинки, понимая, что медлить нельзя. Генри стоял передо мной, наполовину загораживая Пирсона. Я отставил ботинки в сторону и встал, будто для того, чтобы расстегнуть ремень и снять брюки. Левой рукой расстегивая пряжку, я сунул правую руку в карман и, не вынимая пистолета, выстрелил два раза прямо в Генри. Сила выстрелов отбросила его назад на Пирсона. Несмотря на это, Пирсон сумел выпустить одну пулю, но она прошла мимо, угодив в кондиционер. Я выхватил пистолет и крикнул, чтобы он бросил свой. Не знаю, подчинился ли бы он или нет, и никогда не узнаю, в панике я слегка нажал на спуск, и «автоматик» выстрелил еще два раза. Первая пуля попала Пирсону в плечо и развернула его, а вторая поразила его в шею около челюсти; обе пули прошли насквозь и звякнули о металлическую стену. Пирсон рухнул на одно из вертящихся кресел, дернулся к приборному щитку и упал на руль, нажав клаксон; кровь широкой дугой залила ветровое стекло. Он захрипел и затих. Меня едва не вырвало, и я опустился на колени рядом со скрюченным Генри. В замкнутом пространстве фургона легкие мои наполнились едким дымом от выстрелов, запахло паленой одеждой. Казалось, вечность прошла до того момента, когда я наконец смог встать. Пирсон не издавал никаких звуков, надо бы осмотреть его, но я был не в состоянии. Переступив через Генри, я открыл дверь и стал жадно вдыхать воздух, пока сердце не вошло в свой обычный ритм. Только тогда я вспомнил про Софи.

Я заставил себя вернуться внутрь. Софи забилась в угол койки, подняв колени к груди и глядя прямо перед собой широко открытыми глазами. Я хотел натянуть на нее одеяло, но оно насквозь пропиталось кровью. Перейдя во вторую спальню, я сполоснул лицо и, подняв голову, увидел в зеркале над раковиной свое отражение. Я был похож на сумасшедшего. И все же у меня хватило самообладания, чтобы взять чистое одеяло и обернуть им Софи.

— Пойдем, — сказал я. — Пойдем со мной.

Она начала смеяться, точно так, как смеялась после наркотиков тогда, много лет назад, на яхте близнецов. Я шлепнул ее, чтобы истерика прекратилась, взял на руки, вынес наружу, усадил на пассажирское сиденье «бронко» и накинул привязной ремень. Вдруг до меня дошло, что я босой. Мне стоило немалых усилий вернуться за ботинками. Генри и Пирсон лежали в тех же позах, что и прежде. Отвернувшись от них, я стал надевать ботинки и вдруг почувствовал резкую боль: обернулся и обнаружил, что у меня в правой лодыжке торчит шприц. Невероятно, но Генри был еще жив! Я рубанул его по руке, державшей шприц, но сила у него была дьявольская. Даже когда я несколько раз ударил его по горлу неловкими ударами каратэ, он все еще не отпускал шприц и делал отчаянные усилия, чтобы нажать на шток. Короткая, но страшная борьба быстро закончилась. Я вцепился ему одной рукой в лицо, а другой выбил шприц, который он судорожно сжимал. Генри несколько раз перекатился по полу взад-вперед, как заводная игрушка, у которой кончается завод, и изо рта у него хлынула кровь. Глаза широко раскрылись, казалось, он хочет что-то сказать. Но в следующий момент он повалился на бок и затих. Мне понадобилось время, чтобы восстановить дыхание. Я опустился на край койки и смотрел на Генри, пока не убедился, что он мертв. Лишь после этого я, пятясь, двинулся к двери. Закрыв ее за собой, я сел на металлические ступеньки, чтобы дать успокоиться сердцу. Мне стоило большого труда отцепить буксир. Сделав это, я с максимальной осторожностью развернул «бронко»: при свете фар видно было, что каньон находится всего лишь футах в двадцати. Генри аккуратно поставил «виннебаго» задом над обрывом; легкий толчок «бронко» отправил бы его в небытие.

Я уехал с этого места и стал искать дорогу — любую дорогу. Наконец нашел какую-то, ведущую к отдаленному отблеску в небе пустыни, означавшему человеческое жилье. Это оказался маленький магазин и бензозаправочная станция. Софи была в коматозном состоянии. Я остановился, вышел, запер машину и позвонил из общественной телефонной будки по 911, попросив соединить меня с полицией Кэрфри.

В первый раз за время этого кошмара мне улыбнулась удача: я попал прямо на Трэвиса. Когда я рассказал ему о том, что случилось, выяснилось, что я не могу сдержать слез.

— Оставайтесь там, — сказал он, как будто я мог поехать куда-нибудь еще. — Мы едем.

Я зашел в магазин и купил «четвертинку» скотча. Потом я вернулся к «бронко» и забрался под одеяло к Софи.

— Все кончено, — сказал я. — Теперь ты в безопасности.

Сказав ей эту последнюю ложь, я обхватил ее руками, но тело ее на ласку не отзывалось. С таким же успехом я мог обнимать и статую.


Глава 26 НАСТОЯЩЕЕ | Порочные игры | Эпилог