на главную | войти | регистрация | DMCA | контакты | справка |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


моя полка | жанры | рекомендуем | рейтинг книг | рейтинг авторов | впечатления | новое | форум | сборники | читалки | авторам | добавить
фантастика
космическая фантастика
фантастика ужасы
фэнтези
проза
  военная
  детская
  русская
детектив
  боевик
  детский
  иронический
  исторический
  политический
вестерн
приключения (исторический)
приключения (детская лит.)
детские рассказы
женские романы
религия
античная литература
Научная и не худ. литература
биография
бизнес
домашние животные
животные
искусство
история
компьютерная литература
лингвистика
математика
религия
сад-огород
спорт
техника
публицистика
философия
химия
close

реклама - advertisement



ГЛАВА 13.

ПОСЛЕДНИЕ ГОДЫ КАРЛА IX

«Слишком много зла! Слишком много зла!»

1572-1574

В то время как на улицах Парижа продолжались убийства, королевская семья оставалась в Лувре, обеспокоенная и перепуганная. Почти три дня они и носа не высовывали, опасаясь нападений. Порой волнения на улицах стихали, но затем начинались новые вспышки насилия. Если бы кто-то вздумал напасть на Лувр, то тот стал бы легкой добычей — средневековая крепость, наполовину переделанная во дворец в стиле барокко, не смогла бы эффективно обороняться. Потрясенные охотой за людьми, развернувшейся в самом дворце и сценами, увиденными из окон, члены королевской семьи оказались странным образом отгорожены от этой кровавой бани. Екатерине много раз приходилось прилагать неимоверные усилия, лавируя в лабиринте политических хитросплетений, но никогда ее воля не была так подавлена, а способность действовать почти парализована, как в эти катастрофические дни.

Надругательство над телом Колиньи, первой и самой главной жертвы ночи святого Варфоломея, красноречиво свидетельствовало о том, какая фанатичная ненависть овладела городом. Труп был кастрирован, тело таскали по улицам, отрезая от него куски и разбрасывая в толпе, потом бросили в Сену. То, что осталось от трупа, выловили из воды и повесили за ноги на виселице в Монфоконе, где когда-то, во время последней гражданской войны, висело его чучело. Согласно свидетельству Агриппы д'Обинье и Брантома, отрубленную голову преподнесли Екатерине, которая забальзамировала ее и отправила в Рим, в дар папе[54]. Лишь спустя несколько дней после окончания резни — и только лишь под покровом темноты — Франсуа де Монмо-ранси послал людей снять останки своего дяди и увез их в Шантильи для христианского погребения.

Первым и единственным побуждением Екатерины было не раскаяние о невинно убиенных, а забота о том, как после такого злодеяния сохранить трон за Карлом. Пока еще не были получены достоверные сведения, ей оставалось лишь тешить себя догадками. Неспособность короля справиться с делом, задуманным как законная расправа, имеющая четкие границы, показала, как слаба королевская власть и какой ужасающей свободой действий обладает толпа. Королеве-матери было понятно, что события, изначально вызванные религиозными мотивами, быстро вышли из-под контроля, превратившись в бунт озлобленной черни, которая почти не страшилась возможного наказания. Некоторые историки вообще рассматривали Варфоломеевскую ночь как преддверие революционных событий 1789 года. Хотя невозможно точно оценить, сколько народа в стране погибло во время «Сезона Святого Варфоломея», как его назовут впоследствии, большинство экспертов сходятся на цифрах между двадцатью и тридцатью тысячами человек. Только в Париже расстались с жизнью не менее трех тысяч подданных Карла. И это в то время, как в городе было официально зарегистрировано лишь около восьмисот гугенотов. Заметим, правда, что некоторые были слишком бедны и не попали ни в какие списки, а значит, их количество могло быть еще больше. Но в любом случае получается, что более тысячи погибших парижан никак не могли принадлежать к числу сторонников новой веры! Немногие из католиков погибли от рук жертв-протестантов, пытавшихся защищаться, но большинство стало жертвой преступлений, порожденных алчностью и разнузданными инстинктами.

Герцог де Гиз был потрясен размахом кровавого побоища, когда вернулся в город после погони за Монтгомери и видамом Шартрским. Идейный вождь католиков попытался было унять разгул толпы, но даже он ничего не смог поделать. Гиз, сразу осознав, как будет оценена его роль в этом деле, решил спасти если уж не душу, то хотя бы свою репутацию, защищая протестантов на улице и давая им убежище в отеле Гизов. Он доказывал, что смерть адмирала Колиньи восстановила честь его рода, а он сам намеревался ограничиться истреблением лишь тех, кто был в списке, составленном королем. Понимая, что авторы и исполнители Варфоломеевской резни останутся запятнанными этим чудовищным деянием навсегда, он стал держаться подальше от короля, тем более что королева-мать уже приписывала ему главную роль в случившемся. Гиз настаивал — Карл должен сделать публичное заявление о том, что истребление еретиков совершалось по воле его монаршей воле. Однако это противоречило бы изначальным декларациям короля, уверявшим, будто все дело состоит в кровавой вражде между домами Гизов и Шатильонов, а сама резня, мол, началась с подачи преступников и всякого беззаконного сброда.

Во вторник 26 августа, еще до того, как официальные власти окончательно овладели ситуацией в городе, Карл устроил специальное заседание суда, где присутствовали его братья и Генрих Наваррский. Там король тщательно перечислил все преступления, совершенные Колиньи и его мятежниками против него самого и монархии в течение последних лет. Он также подчеркнул, сколько благодеяний королевская власть оказала гугенотам. И в ответ на всю его доброту, терпение и великодушие, заявил он, — адмирал и его когорта готовили заговор с целью убийства законного правителя и его семьи! Карл добавил, что герцог де Гиз действовал исключительно с его королевского дозволения. Наконец, он сказал: «Я хочу, чтобы было известно: суровые меры последних дней были приняты согласно моему срочному приказу, с целью пресечь готовившийся заговор». Когда короля спросили, желает ли он, чтобы его слова вошли в записи заседания парламента, он отвечал: «Да, желаю». Парламентарии осыпали короля благодарностями и словами восхищения за то, что он защитил свой трон против вероломных заговорщиков, но на самом деле они благодарили его за удобную формулировку, защищающую их всех.

Франции требовались официальные объяснения, и Карл дал их. Историк Жак-Огюст де Ту, чей отец, президент парламента был назначен королем главой комиссии по расследованию первого покушения Колиньи, писал: «Было прискорбно видеть людей, которых все уважали за благочестие, знания и порядочность <…> возносящими славословия, вопреки своим чувствам <…> — акт, который они презирали в глубине души <…> находясь в ложном убеждении, будто настоящие обстоятельства и благо государства требуют от них подобных речей». Под конец сессии короля попросили восстановить порядок в городе. Он заявил, что желает этого более всего на свете. Когда король возвращался в Лувр, один из уцелевших протестантов, надеясь, что его не заметят, присоединился к многочисленной свите короля. Но один из бандитов, затесавшихся в толпу, приметил беднягу и заколол его. «Я молю Бога, чтобы этот был последний», — пробормотал Карл, продолжая путь ко дворцу.

Екатерина вскоре поняла, что настоящими жертвами резни в ночь Святого Варфоломея стали не те, кто расстался с жизнью, а монархия и она сама. Протестанты, изводившие ее своим недоверием, несмотря на эдикты, предоставлявшие им всяческие блага и подтверждавшие их права, погибли, но отныне ей до конца жизни предстояло быть объектом их неистребимой ненависти. После 24 августа гугеноты получили полную возможность поверить в слова своих проповедников и памфлетистов: Черная Королева беспощадно расправилась со своими врагами. В их глазах королевская свадьба выглядела теперь хитроумной ловушкой в духе Макиавелли, подстроенной королевой-матерью, вероятно, еще и при поддержке Испании, для того чтобы захватить и истребить приверженцев истинной веры. События Варфоломеевской ночи лишили тех гугенотов, кто прежде изъявлял преданность трону, возможности и далее придерживаться этой линии. Раз Карл официально признал себя ответственным за убийство их вождей, рядовые протестанты знали, что отныне они вправе не выказывать ему повиновение.

По мере распространения новостей среди дворов Европы, Екатерина оказалась в центре внимания правителей-католиков. Когда 7 сентября случившееся стало известно Филиппу II, французский посол сообщал, что на лице короля расплылась широкая радостная улыбка, и, к изумлению присутствующих, Филипп даже пустился в пляс от удовольствия, «что совсем не соответствовало ни обычаям его, ни нраву». Затем он поспешил в монастырь Святого Иеронима вознести хвалу Всевышнему за то, что Он избавил Францию от множества еретиков. Так Екатерина и Карл ненадолго заслужили одобрение из Мадрида. Папа римский услышал новости от самого кардинала Лотарингского, который постарался как можно сильнее при этом подчеркнуть заслуги своей семьи. Была отчеканена особая медаль во славу победы над протестантами, в Риме пели «Те Деум». Французский посол, укрывшись под псевдонимом, оперативно обнародовал краткую версию кровавых событий — указав на короля, как на главного зачинщика мероприятия. Книжка называлась «Стратагема Карла IX».

Кардинал Флавио Орсини, новый папский нунций, собирался отбыть во Францию с хвалебными письмами от папы Григория французскому королю. К несчастью, не успели Карл и Екатерина насладиться поддержкой сильных мира сего, как до папы и Филиппа дошла истинная причина событий: бойня стала результатом выплеснувшегося гнева разъяренной толпы, а убийство Колиньи, хотя и подготовленное Екатериной, было скорее политическим шагом, нежели идеологическим. Следовательно «Сезон Святого Варфоломея» вовсе не являлся крестовым походом королевы-матери и ее монаршего сына против еретиков, а представлял собой хаотичную цепь событий, в основе которой лежало убийство по политическим мотивам. Папа послал гонца перехватить Орсини в пути и велел ему вообще не передавать поздравлений королеве-матери и Карлу.

Екатерина, понимая, что не может претендовать на лавры, так ей и не доставшиеся, написала Филиппу следующее: резню она не санкционировала, но иначе ей не удалось бы предотвратить заговор гугенотов, который ставил своей целью убийство короля и королевской семьи. Поразительно, но она ухитрилась воспользоваться моментом, чтобы протолкнуть новые матримониальные планы, полагая, что старшая дочь Филиппа и внучка Екатерины, Изабелла Клара Эухения, могла бы выйти замуж за своего дядю, герцога Анжуйского, дабы «укрепить дружбу между двумя королевскими династиями». Филипп, как обычно, ответил отказом. Тесные связи с Екатериной и Францией были ему совсем ни к чему.

Дабы улестить своего тестя, императора, Карл проинструктировал французского посла в Вене преподнести историю так, будто он был принужден действовать, обнаружив гугенотский заговор. Однако Максимилиан II предпочел придерживаться версии о заранее спланированном терроре. Он встал на эту точку зрения по причинам скорее эгоистическим, а не продиктованным любовью к истине. Император мечтал заполучить освободившийся польский трон для одного из своих сыновей, эрцгерцогов Эрнеста или Альберта, обойдя герцога Анжуйского. Король Сигизмунд-Август умер 7 июля 1572 года, и Максимилиан знал, что кандидатура герцога Анжуйского — и любого представителя французского королевского дома — запятнана в глазах польских лютеран, чье мнение было решающим при избрании претендента на трон. Максимилиан, довольный тем, как идут дела, даже собрал группу компетентных людей, чтобы расследовать, какую роль сыграл лично Анжуйский и его семья в кровавых событиях августа 1572 года.

Арно дю Ферье, посол Екатерины в Венеции, прислал откровенный до невежливого рассказ о том, как восприняли события в этом бастионе прагматичного капитализма: «Мадам, не подлежит никаким сомнениям тот факт, что резня, учиненная по всему французскому королевству, погубившая не только адмирала и вождей новой религии, но и многих бедных и невинных людей, так глубоко тронула и изменила чувства тех, кто питает дружбу к Вашему трону, хотя все они католики, что их не удовлетворят отныне никакие оправдания, и все случившееся приписывается исключительно Вам и герцогу Анжуйскому».

В ответе королевы-матери от своего лица и от лица своего сына мы видим, скорее, не раскаяние, а попытку оправдаться: «Мы глубоко сожалеем о том, что в этих беспорядках множество приверженцев этой религии было убито католиками, которые не снесли бесконечных обид, грабежей, убийств и других бед, долгое время причинявшихся им».

Протестантские дворы Европы были потрясены событиями Варфоломеевской ночи и отнеслись к ним с нескрываемым отвращением. Существует легенда, что, когда Елизавета Английская, после многих проволочек, приняла французского посла, она и ее придворные облачились в траур по погибшим единоверцам. Хотя в дипломатической переписке и нет доказательств, но реакцию королевы, услышавшей о случившемся в Париже во время аудиенции, данной французскому послу Ла Мотт-Фенелону, можно описать как крайнее негодование. Елизавета опасалась, что Варфоломеевская ночь станет первым этапом обширного наступления на протестантизм, и ее тревогу разделял руководитель шпионской службы сэр Френсис Уолсингэм, находившийся в то время в Париже и чудом спасшийся. Ранее много надежд возлагалось на крепнущую дружбу с Францией, но отныне, как цитирует Уолсингэм, королева решила: «Думаю, спокойнее будет держаться с ними как с врагами, нежели как с друзьями». Ла Мотт-Фенелон не пытался оправдать события Варфоломеевской ночи, но объяснил королеве, что его государь обнаружил гугенотский заговор против него самого и его семьи, поэтому и предпринял необходимые меры для защиты своей страны и трона. Смерть же такого количества подданных стала чудовищным недоразумением. Елизавета почувствовала облегчение, даже если не была полностью убеждена этими его словами. После их встречи она продолжала принимать защитные меры против иностранного вторжения, но уже готова была признать, что ее боязнь, как бы католический лагерь не начал атаку на нее и другие протестантские государства, не имеет оснований. Посол не жалел сил, чтобы убедить Елизавету: король ничего так сильно не желал бы, как тесной дружбы с Англией, и это было сущей правдой.

Прошло всего лишь несколько месяцев, и накал страстей несколько схлынул. Правда, ощущение того, что Франция является союзником опасным и ненадежным, не покидало Елизавету, и теперь ей было необходимо любой ценой не дать Франции и Испании объединиться. Для этой цели она стала время от времени помогать протестантам в той и другой стране. Такое завуалированное вмешательство отчасти шло вразрез с убеждениями Елизаветы, однако, так или иначе, английскую королеву считали главной поборницей протестантизма на международной арене. Излюбленная политика Елизаветы заключалась в том, что она приходила на помощь тогда, когда в какой-либо стране возникал риск полного уничтожения протестантского движения. Да и в этом случае размер помощи определялся в соответствии с масштабами конкретного инцидента. Елизавете явно не хотелось провоцировать могущественные католические страны, если дело не касалось Англии напрямую. Однако никаких длительных трений между Елизаветой и французской королевской семьей не возникло, судя по тому, что королева согласилась стать крестной матерью дочери Карла, Изабеллы, родившейся 27 октября 1572 года. Более того, снова возобновились разговоры о браке Елизаветы с Алансоном!

Германские лютеранские князья и швейцарские кальвинисты были потрясены, когда до них докатились сообщения о событиях во Франции. Екатерина поспешно инструктировала своего посла уверить их, что убийство Колиньи и его товарищей было совершено не из религиозных соображений, а в результате раскрытия заговора против короля. Что же до резни, учиненной католиками, она не была спланирована заранее. Германия в течение долгого времени являлась поставщиком солдат для пополнения французских армий, и ее поддержка обеспечивала полезный противовес Испании. Утрата партнерских связей с немецкими землями могла повлечь за собой серьезные последствия. Подобно Елизавете Английской, протестантские князья боялись массированной атаки католиков, поэтому старались заранее защитить свою веру. Экономические связи помогли восстановлению тесных отношений между германскими государствами и Францией. Германские рейтары обеспечивали необходимый источник доходов для своих правителей, которые находили французскую поддержку против Габсбургов неоценимой.

Даже русский царь Иван IV, получивший прозвище Грозный, осудил Францию за варварство. Любопытно, насколько искренним был этот протест, высказанный правителем, который вошел в историю как организатор жесточайших и кровопролитных репрессий против своих бояр в 1560-х годах, и лишь за два года до Варфоломеевской ночи разоривший дотла вольный город Новгород. С возрастом нрав Ивана Грозного не смягчился, ив 1581 году он, в припадке ярости, убил своего старшего сына. Неожиданную щепетильность царя, скорее, можно объяснить тем, что и он также посматривал хищным оком на опустевший польский трон.

Генрих Наваррский и Конде по сути оставались пленниками и могли ощущать себя в безопасности лишь до тех пор, пока этого требовали политические интересы Екатерины и Карла. В своих мемуарах Марго вспоминает: спустя неделю после Варфоломеевской ночи Екатерина и ее советники «осознали, что упустили главную цель и, питая к гугенотам меньшую ненависть, чем к принцам крови, стали раскаиваться, зачем королю, моему мужу, и принцу Конде позволили остаться в живых. И, зная, что, пока король Наваррский мой муж, никто не осмелится напасть на него, они придумали другой план». Екатерина явилась как-то утром в спальню Марго и «заклиная меня говорить только правду, спросила, мужчина ли мой муж, а если нет, то она может устроить мне развод. Я умоляла ее поверить, будто не понимаю, о чем идет речь <…> и, раз уж она выдала меня замуж, я хотела, чтобы все так и оставалось, ибо подозревала: если они хотят разлучить меня с ним, то, значит, готовят ему злую участь».

Итак, несмотря на всю уязвимость своего положения, оба принца остались живы. Когда 24 августа их втолкнули в комнату к королю, тот заверил их: «Брат мой и кузен, не бойтесь и не волнуйтесь из-за того, что услышите. Я вызвал вас сюда сугубо ради вашей же безопасности». Оба Генриха отреклись от новой религии и на следующий же день впервые посетили мессу. Король Наваррский держался хладнокровно, Конде же, как прежде — его отец, не смог проявить гибкость и притвориться, что готов к сотрудничеству. Вместо этого он стал угрожать Карлу, говоря, что ему на помощь спешат 500 человек, чтобы спасти его и отомстить за злодеяния. Карл, охваченный яростью, выхватил кинжал и замахнулся на Конде. Затем повернулся к Наваррскому со словами: «Что же до вас, докажите свои добрые намерения, и я отплачу вам тем же». Возвращение двух принцев в лоно католической Церкви было крайне важно для Екатерины. Ведь до этого момента они по-прежнему могли считаться законными вождями гугенотов.

Спустя месяц после убийства почти всех близких друзей и соратников, 29 сентября, Генрих Наваррский и принц Конде были официально приняты в лоно римско-католической Церкви. Это произошло в соборе Нотр-Дам во время мессы в честь ордена св. Михаила, в присутствии всего двора и многих иностранных послов. Когда юные принцы склонили головы и осенили себя крестным знамением перед огромным алтарем, Екатерина, что нехарактерно для нее, утратила царственную сдержанность и разразилась хохотом. Обращаясь к послам, сидевшим рядом с ней, она стала высмеивать старание юных принцев выглядеть благочестиво. Это могло быть вспышкой нервного облегчения после напряженных прошедших недель, а может быть, и рассчитанной попыткой привлечь внимание к лицемерию принцев, вынужденных в силу обстоятельств принять веру своих врагов.

Воспоминания Генриха придают иной оттенок этим событиям, на фоне которого смешливость Екатерины выглядит преждевременной и неуместной: «Те, кто сопровождал меня в Париж, погибли во время бедствий, даже не покидая своего жилища… Можете ли вы представить скорбь, охватившую при виде тех, кто прибыл со мною, ибо я дал им слово чести, не имея других гарантий, кроме слова короля, уверившего меня, что я буду принят, как брат. Страдание мое было столь велико, что, будь я в состоянии вернуть их жизни, отдав свою, я бы сделал это, не задумываясь. Я видел, как их убивали даже в моей собственной постели, я остался один, лишенный друзей».

Разумеется, Генрих не вкладывал в эти свои слова никакой иронии, но, по сути, в доме Валуа «быть принятым как брат» означало, что пора самому заботиться о сохранении собственной жизни.

Несмотря на душевные терзания, король Наваррский на людях сумел продемонстрировать стойкое хладнокровие. Он сдружился с убийцами его лучших друзей; оставаясь пленником при дворе, он ухитрился стать душой любой компании, и ни разу истинные его чувства не просочились наружу. Он принес официальные извинения папе римскому 3 октября 1572 года и, спустя несколько дней, 16 октября, прошел через самую унизительную процедуру, восстановив в своем княжестве Беарн католичество. В отличие от резкого и невоздержанного Конде, Генрих решил выжить, проявляя гибкость и податливость, так же, как когда-то поступала его флорентийская теща.

К концу октября 1572 года «сезон Святого Варфоломея» завершился, хотя историческое эхо только-только начинало звучать. «Варфоломеевская ночь» стала не только нарицательным выражением для любого кровавого произвола властей, но и на века очернила репутацию Екатерины. Испытав в день св. Варфоломея чувство беспомощности перед лицом событий, Екатерина теперь вздохнула с облегчением, ибо королевство вроде бы снова было усмирено и отношения с иностранными государствами восстановлены. Однако она не понимала, что они были прежними лишь с виду. Ее упорное стремление всегда и во всем соблюдать внешнюю благопристойность теперь опасным образом лишало Екатерину способности трезво воспринимать реальность. Необходимо было действовать, чтобы братоубийственный террор не стал оружием врагов, обращенным против нее самое. Не сумев собраться с духом и найти вразумительное и достойное объяснение своим действиям, Екатерина позволила образу Черной Королевы прилепиться к ней и утвердиться на века. Один историк XIX века, Жюль Мишле, даже называет ее «Могильным червем из итальянской гробницы». И еще много лет памфлетисты будут трепать ее имя, искажая факты, собирая пеструю мозаику из того что действительно совершила Екатерина Медичи, и того, что лишь было приписано ей напуганной и возмущенной молвой.

В течение царствования Карл IX, из-за своей незрелости, слабого здоровья и малодушия, до такой степени находился под пятой матери, что о нем помнят почти исключительно лишь в связи с Варфоломеевской резней. Юный король остался в истории призрачной фигурой — злодеем-жертвой, сыном зловещей матери-итальянки. Макиавеллиевский «Государь», посвященный отцу Екатерины, Лоренцо II Медичи, был известен как «пособие для тиранов», и ходили слухи, будто каждый из детей Екатерины носил с собой по томику. Эти цветистые легенды выросли из неумения Екатерины справиться с религиозным кризисом и его последствиями. Гугеноты верили в то, что расправа с ними была спланирована заранее, еще во время встречи в Байонн между герцогом Альбой и «новой Иезавелью», как ее окрестили памфлетисты. И якобы именно там Екатерина и испанский посол хладнокровно договорились об истреблении французских протестантов.

Несмотря на то что гугеноты потеряли почти всех своих лидеров, на арену выступили новые люди и начали организовывать сопротивление. Подстегиваемые пасторами, протестанты стали еще злее и непримиримее, чем прежде. В южной Франции, в местах сильно развитого движения гугенотов — таких, как Ним, Монтобан, Прива и Сансер — люди запирали ворота на замки, превращая дома в крепости, чтобы защититься от нападений католиков. Самым строптивым и неблагополучным был порт Ла-Рошель на западном побережье Франции. Горожане, поставившие под ружье около полутора тысяч человек, бросили вызов режиму, когда, вскоре после ночи Святого Варфоломея, маршал Бирон — умеренный католик, спасший от смерти немало гугенотов — был назначен губернатором этой крепости и прибыл в Ла-Рошель. Горожане отказались пустить его в город. Ларошельцы запросили помощь у Елизаветы Английской, называя ее «своим настоящим монархом навек». Предметом гордости ларошельцев было то, что они превратили город в самую настоящую неприступную твердыню, причем к работающим на постройке горожанам присоединились пятьдесят пасторов, женщины и дети. В ноябре 1572 года Карл и Екатерина столкнулись с необходимостью захватить этот оплот протестантизма и приказали Бирону начать осаду города. Герцог Анжуйский, вернувшийся к командованию в начале 1573 года, прибыл туда с более чем странной армией, почти все командиры которой враждовали друг с другом.

Из-за последствий Варфоломеевской ночи армия Анжуйского теперь состояла из новообращенных католиков, а среди командования было несколько протестантов — сторонников короля. Герцога сопровождали Генрих Наваррский, Конде и герцог Алансонский, взбешенный тем, что, будучи братом короля, не имеет важной военной роли, о чем он и кричал на всех углах. В королевской армии состояло много старших офицеров, зарекомендовавших свою преданность королевскому престолу во время событий августа 1572 года. Наиболее выдающимися среди них были кузены Колиньи, сыновья старого коннетабля: старший, Франсуа, маршал де Монморанси, и его брат Анри де Монморанси-Дамвиль, губернатор Лангедока. Поскольку герцог де Гиз и его дядя д'Омаль сопровождали герцога Анжуйского, что означало возможность нового возвышения Гизов, они решили присоединиться к штурмующим Ла-Рошель и привели с собой младших членов семьи, включая Шарля де Монморанси-Мерю (младшего сына коннетабля и зятя маршала Косее) и Франсуа, виконта де Тюренна (мужа сестры Монморанси, Элеоноры). Тюренн и Монморанси-Мерю начали формировать свою группировку, собиравшуюся под крылом герцога Алансонского. Город же, тем временем, противостоял нападениям и оказывал стойкое сопротивление, отражая атаки и бомбардировки. Женщины, стоя на городских бастионах, под огнем роялистов, швыряли в солдат камнями.

Анжуйскому приходилось не только справляться с женщинами, кидающими камни, и преодолевать фанатичную защиту ларошельцев, но и терпеть непрерывную грызню и склоки среди своих командиров на протяжении суровых зимних месяцев в полевых условиях, а еще — думать о том, что вскоре ему предстоит стать королем Польши. Эта перспектива, пусть и отдаленная, теперь перестала манить его. Таванн безжалостно описал будущее королевство Анжуйского как «пустынное и ничего не стоящее, не такое большое, как говорят, и населенное дикарями». Екатерина же возразила: мол, ясное дело, маршалу «милее его навозные кучи» и продолжала, не останавливаясь ни перед чем, стараться надеть корону на голову обожаемому сыночку, рисуя перед ним самые радужные перспективы. «Поляки высоко цивилизованны и разумны, — писала она, — это доброе, великое королевство, всегда могущее приносить 150 тысяч ливров, с коими вы можете делать, что заблагорассудится». Объясняя, что не согласилась бы разлучиться с ним, кроме как для его же блага, она напомнила сыну: «Я никогда не скрывала своего горячего желания видеть тебя заслуживающим высокой доли и величия, а не держать возле себя… Я не та мать, которая любит своих детей лишь ради их самих. Я люблю тебя, потому что вижу и желаю видеть твои выдающиеся заслуги и достижения». Это последнее замечание было более чем искренним: ни одна мать в истории не старалась так сильно продвигать своих детей, чего бы им это ни стоило.

Не обращая внимания на растущее разочарование Анжуйского, Екатерина сделала все, что могла, в поддержку Жана де Монлюка, епископа Валанского, своего специального посла в Польше, дабы тот продвигал на выборах кандидатуру ее сына. Превосходный дипломат, Монлюк столкнулся с почти неразрешимой проблемой. Он считал Варфоломеевскую ночь «колоссальной ошибкой» и знал, что роль Анжуйского в организации резни была сильно преувеличена его врагом, эрцгерцогом Габсбургским. Лагерь императора выставлял Анжуйского не только фанатиком-убийцей, но и изнеженным, женственным до крайности, ратуя за более воинственного правителя для Польши. В религиозных аспектах поляки проявляли большую терпимость и снисхождение и не позволили бы фанатичному монарху, будь то католик или протестант, нарушать религиозное равновесие. К счастью, остальные кандидаты на польскую корону вообще не проявили большого интереса к Польше, а сами поляки опасались, как бы сильные соседи не подмяли их страну под себя. Это весьма ухудшало перспективы для императорского сына, Эрнста. Король-Габсбург почти наверняка вовлек бы Польшу в войну против турок, не прекращавшуюся Империей. Можно было предсказать с уверенностью, что кандидатуру Ивана Грозного поляки отвергнут, вполне оправданно опасаясь и амбиций царя, и тех способов, коими он их удовлетворял. (Редкостную глупость сотворил бы народ, избрав на свою голову монарха, прозванного Грозным!).

Протестантскими кандидатами были Альберт-Фредерик, герцог Прусский и сын короля Швеции Йохана III, девятилетний Сигизмунд. Протестантские избиратели, однако, были в меньшинстве, так что этим двоим кандидатам надеяться на победу не приходилось.

Карл так же жаждал видеть Анжуйского королем Польши, как и Екатерина, хотя и по другой причине. Мысль о том, что брат отправится в далекую страну, вызывала в короле такой приступ братской щедрости, что он просто ослепил поляков блеском прекрасных перспектив. Среди сладких обещаний было, в частности, выделение средств на строительство польского флота. Карл также обещал, что поможет заключить договор между Польшей и султаном, давнишним другом Франции и традиционным врагом поляков. Он посулил помощь и в случае нападения России. Доходы от герцогства Анжуйского и других владений принца должны были пойти для уплаты польских долгов. Прибыв в Польшу в те дни, когда началась Варфоломеевская бойня, Монлюк провел блестящую кампанию, несмотря на подъем антифранцузской пропаганды. Сорок тысяч дворян собрались 5 апреля 1573 года на равнине Камень к югу от Варшавы на выборы нового короля. Монлюк использовал все уловки, какие только мог придумать, чтобы отложить хотя бы на день свою речь в защиту кандидатуры Анжуйского. Например, он прикинулся больным и выиграл таким образом время, чтобы успеть ознакомиться с высказанными в первый день предложениями имперских послов и подвести под них подкоп.

В своей мастерской речи Монлюк описал древность и блеск рода Генриха Анжуйского, упомянул о старинной дружбе между Францией и Польшей, подчеркнул выдающиеся качества кандидата, остановился на его добродетельности, мудрости и отваге. Французские обещания звонкой монеты, военной и дипломатической помощи были расписаны во всех деталях. В завершение длинной речи Монлюк искусно добавил капельку сентиментальности, заговорив о семейных чувствах, понятных каждому. Генрих должен будет покинуть свой дом и семью во Франции, но здесь он обретет новый дом и семью как отец и король для поляков. Оратора приветствовали оглушительным всплеском энтузиазма. Монлюк позаботился о том, чтобы его речь была записана, переведена на польский и роздана людям. Для того, чтобы продвинуться дальше, он должен был пообещать от лица Анжуйского соблюдать «Pacta Conventa» и «Articuli Henriciani» — документы, которые определяли круг полномочий короля, защищали привилегии дворянства и гарантировали свободу вероисповедания. В конце длинной избирательной кампании, 11 мая 1573 года, крики «Galium! Galium!» возвестили, что Генрих официально выбран королем Польши.

Генрих узнал эту новость 29 мая, когда находился у стен неприступной Ла-Рошель. К этому моменту неудачная осада уже стоила Франции смерти двадцати двух тысяч человек, в том числе и самых выдающихся командиров — маршал де Таванн и герцог д'Омаль были убиты. Утрата Таванна была особенно тяжела для королевы-матери: этот человек служил ей долго и преданно. Солдаты бунтовали, и Анжуйский понимал: его собственная жизнь под угрозой. Новости из Польши, явившиеся вовремя, как театральный «deus ex machina»[55], послужили для французской монархии уважительной причиной, чтобы договориться со строптивыми ларошельцами мирным путем. Было достигнуто решение, позволившее обеим сторонам сохранить честь и достоинство. Булонский эдикт разрешал гугенотам свободу вероисповедания по всему королевству и свободу отправления обрядов в Ла-Рошель, Ниме и Монтобане.

Екатерина была вне себя от радости, получив весть об избрании Анжуйского от своего поляка-карлика Крассовски за час до официального подтверждения. Он предстал перед королевой-матерью, отдал ей глубокий поклон и произнес: «Я явился салютовать матери короля Польши!» Она заплакала от радости и — вполне справедливо — расценила успех сына в отношении польской короны как собственный триумф. Карл разделял ликование матери; покупая голоса избирателей польского короля, он почти опустошил казну, но полагал, что ни один экю не пропал зря. Стремясь поскорее отправить новоиспеченного короля в дорогу, он дал брату разрешение на отъезд 1 июня 1573 года и, чтобы радость была полной, отправил с Генрихом отряд из 4000 гасконцев. Уроженцы Гаскони, области, где были сильны гугеноты, славились как храбрые, но строптивые солдаты и являлись для Карла вечным бельмом в глазу, поскольку отказывались признать его авторитет.

Поначалу Генрих воспринял новости с ликованием. Пусть Польша — неизвестная и отдаленная страна, зато он стал настоящим королем, и по праву. 17 июня делегация польских дворян прибыла в Ла-Рошель, дабы приветствовать нового короля. Спустя девять дней осада была официально снята, тем самым полякам был продемонстрирован наглядный и весьма своевременный пример того, как французы мирятся с мятежными подданными-протестантами. День Анжуйского был теперь заполнен до отказа, и Екатерина, как обычно, вновь взялась за организацию величественных приемов и светских раутов, дабы ее возлюбленное дитя не ударило в грязь лицом.

24 июля Анжуйский торжественно въехал в Орлеан, после чего поспешил в Мадридский замок. Здесь, в Булонском лесу, он принял послов иностранных государств и официальных представителей, явившихся поздравить его, и это продолжалось еще в течение недели. Испанские, португальские и императорские представители — последние еще не оправились от провала на выборах — не явились, и их отсутствие было заметным в этой веренице благожелателей. Счастье Екатерины, когда она смотрела на сына, было полным. Этот сын был рожден править. Он принимал дары, поздравительные речи и подношения от представителей иностранных коллег-монархов. Генрих наслаждался фурором, но главное было впереди. Официальное посольство Польши, состоявшее из двенадцати человек, как католиков, так и протестантов, отправилось засвидетельствовать почтение новому королю. Послов сопровождали 250 дворян — прелатов, сенаторов и других важных магнатов, представлявших польский Сейм. Эти двенадцать польских делегатов привезли с собой не только официальную декларацию об избрании Генриха, но также и договор, заключенный Монлюком от его лица, определяющий права нового короля. Избирателям было также обещано, что Генрих женится на сестре последнего короля, Анне Ягеллоне — но сия перспектива столь мало привлекала Анжуйского, что в разгаре празднеств он решил пока не задумываться об этом.

19 августа 1573 года народ Парижа лицезрел редкий и выдающийся спектакль: польские посланники официально въезжали в город. Их прибытие приветствовали оглушительным залпом из полутора тысяч аркебуз, среди встречающих были герцог де Гиз, его братья и другие важные персоны. Пятьдесят польских карет, каждая запряженная семеркой или восьмеркой лошадей, которыми правили пажи, везли именитых гостей. Избалованные зрелищами парижане, которых было трудно чем-либо удивить, разинув рот, глазели, как невиданные чужеземные гости ехали к отведенным для них квартирам в квартале Гран-Огюстен. Поляки были в традиционных костюмах — отороченных мехом шапках или украшенных каменьями шапочках, в широких сапогах с железными шпорами, со сказочными турецкими саблями и шпагами, инкрустированными драгоценностями; те же драгоценности украшали висевшие за спиной колчаны со стрелами. Лошади сверкали каменьями не хуже, чем сами владельцы. Парижане в молчании замерли, провожая поезд непривычно выглядящих, но, без сомнения, величавых людей, длинные бороды которых «колыхались, как волны морские», а головы были выбриты до затылка.

Екатерина, Карл и Елизавета принимали экзотических гостей в Лувре 21 августа. Одетые в долгополые наряды из золотой парчи, поляки, под предводительством епископа Познанского, предстали перед их величествами. Совершенно не похожие на дикарей, которыми Таванн пугал Генриха Анжуйского, послы обладали высокой культурой и говорили на нескольких языках, в частности, на латыни, итальянском, немецком, а некоторые — и на французском, «так чисто, словно родились на берегах Сены, а не на далеких берегах Вислы и Днепра». Карл и Генрих, наверно, тут же пожалели о своей нерадивости в изучении латыни. Произнеся речь, адресованную Карлу, послы обратились к Екатерине. Она стояла с величавым, царственным видом, и слушала их речь на латыни. Мадам Гонди, графиня де Рец, ответила им, тоже на латыни, после чего королева-мать отвела в сторону епископа Познанского и заговорила с ним по-итальянски. Из всей королевской семьи одна Марго не нуждалась в переводчике, когда, спустя несколько дней, они с Наваррским принимали послов у себя. Она беседовала с ними «оживленно и благожелательно», выбирая между итальянским, латынью и французским. Протягивая белую руку для поцелуя делегатам, она произвела на них глубочайшее впечатление. Один из них был так потрясен, что с тех пор называл Марго не иначе как «божественная женщина». Многим французам, имевшим репутацию хорошо образованных людей, пришлось краснеть и отмалчиваться, когда поляки задавали им вопросы на латыни, которую они находили непостижимой.

На следующий день, 22 августа, Генрих принимал своих новых подданных в Лувре. Первым делом они прошли процессией через Париж, одетые еще более вычурно, нежели при въезде в город. Двенадцать послов облачились в длинные одежды из золотой ткани, подбитые соболями. Они не могли найти лучшего способа обеспечить себе теплый прием у Анжуйского, известного своей страстью к украшениям и богатым одеждам. Однако теперь они добились обратного: напомнили Генриху, что вскоре ему предстоит оставить родную страну ради этого странного народа с его странными обычаями. Прежняя радость от избрания, поздравлений от дружественных монархов и прочие приятные моменты вступления в царский сан были позади. Отъезд в Польшу приближался.

Перед прибытием послов Генрих принес официальную благодарность Монлюку за его помощь в завоевании для него трона, но слова благодарности звучали неискренне. Де Ту пишет: «Месье не был рад, хотя и скрывал истинные чувства. Как ни велик был оказанный ему почет, он воспринимал избрание как изгнание. Его уязвила решимость брата избавиться от него и отправить прочь из своего королевства. Этот молодой принц, взращенный среди роскошной утонченной жизни при французском дворе, считал себя несправедливо обреченным прозябать в далекой Польше».

Генрих не мог не заметить радости своей сестры Марго и брата, Алансона. Окрыленные перспективой отъезда «любимчика», они уже планировали свою жизнь в его отсутствие. Епископ Познанский подошел поцеловать руку герцогу, обращаясь к нему как к новому монарху. В его речи, адресованной Генриху, было много сказано о Сейме и о подписании королем «Pacta Conventa» и «Articuli Henriciani». Генриха насторожил странный для французского принца королевской крови дух этого выступления. Оно попахивало той «бесцеремонной прямотой, с которой, как ему говорили, польские магнаты обращаются со своими монархами». Для Валуа это было совсем уж непереносимо.

Если французы находили польских послов чрезвычайно странными, интересно было бы узнать, что думали, в свою очередь, поляки о новоизбранном короле. Богато одетый, элегантный, стройный и женственный, молодой человек, стоящий перед ними, был надушен, напомажен и нарумянен. Его зачесанные назад завитые кудри венчал ток с бриллиантами. Крупные жемчужины и серьги покачивались в мочках ушей при каждом движении, что также выглядело необычно. Сравнивая нового монарха с королями польских кровей, поляки, будучи гораздо крепче и мощнее физически, не могли не заметить его тщедушного телосложения и хрупкости. Все знали, что Генрих страдал изнурительными головными болями и имел слабый желудок. Свищ на глазу замаскировать не удавалось, а из-под мышки всякий раз, когда он поднимал руку, доносился неприятный запах от незаживающего абсцесса. Вероятно, при первой встрече и та, и другая сторона были равно поражены. Свита Генриха, состоявшая из молодых дворян своеобразного вида, также могла заставить послов задуматься.

Пока Екатерина и Монлюк занимались серьезными делами, ратифицируя «Conventa» и «Articuli», Генрих старался всеми силами показать матери, как он несчастлив. Они вместе оплакивали его скорый отъезд, но материнские амбиции в отношении любимого сына требовали самопожертвования. Ослепленная возлагаемыми на него надеждами, она, казалось, не замечала новой надвигающейся опасности.

Тем временем Карл явно умирал. Когда Генрих впервые увидел старшего брата после восьмимесячной осады Ла-Рошель, его состояние так потрясло Анжуйского, что тот, как утверждают, пробормотал одному из своих товарищей: «он уже умер». Как предполагаемый наследник трона, Генрих совершал большую ошибку, покидая страну ради Польши. Хотя Алансон в сговоре с Марго и интриговали против него, бдительность матери служила залогом безопасности. Она никому не позволила бы узурпировать принадлежащий любимому сыну трон.

В качестве меры предосторожности против возможных претензий Алансона (а тот уже требовал себе пост королевского наместника, освобождающийся в связи с отъездом старшего брата) Екатерина позаботилась, чтобы Карл формально объявил брата Генриха, короля Польши, своим наследником на заседании совета 22 августа 1573 года. Это подбодрило Анжуйского, приунывшего из-за длительных пререканий по поводу окончательного текста соглашения между поляками и их новым королем, которые вместо сына вела сама Екатерина и несколько самых толковых министров Франции, отобранных ею лично. Обеспокоенная враждебностью Империи к избранию Генриха, Екатерина старалась обеспечить безопасность сына и его многочисленной свиты по дороге в Польшу. Держа это в уме, она завела разговоры с германскими протестантами по поводу планов нападения на Испанские Нидерланды. Непосредственно перед отъездом Генриха Екатерина даже пообещала «заняться делами упомянутых Нидерландов в том объеме, какой покажется желательным протестантским князьям». Немало забот причиняли и отношения с послами, поскольку Генрих упрямо не желал подписать соглашение, от которого зависело, быть ему королем или не быть. Один из посланников максимально прояснил ситуацию, резко заявив: «Jurabis aut поп regnabis!» («He поклянешься — не будешь править!») Обещание жениться на Анне Ягеллоне, которого Генрих совершенно не желал давать, стало еще одним камнем преткновения.

Королевна, согласно традиции, находилась в Кракове, рядом с телом умершего брата, с нетерпением ожидая прибытия блистательного принца, который мог стать ее мужем. Описание ее внешности, присланное Генриху, поклоннику красоты и совершенства, ужаснуло будущего короля. В черном плаще из грубого сукна — видимо, традиционном для поляков траурном одеянии, она приняла посланника Генриха весьма любезно. Тот сообщал: «Королевна мала ростом, лет ей примерно пятьдесят, если судить по чертам ее светлости». Предполагаемый почитатель ее прелестей тонко вывернулся, заявив, что, покуда согласие королевны еще не получено, вопрос будет оставаться открытым. После Долгих отлагательств, 9 сентября 1573 года Генрих наконец поклялся соблюдать статьи «Conventa». Он дал банкет для послов, а на следующий день произошла церемония, в которой Генрих дал слово соблюдать клятвы и обязательства, Карл же выступил гарантом.

На следующий день во Дворце Правосудия французская королевская семья, дворяне, сановники и огромная толпа горожан наблюдали, как послы представляют официальный документ, объявляющий Генриха избранным королем Польши[56]. На большом помосте соорудили два огромных трона, задрапированных тканями, один — с изображением французских лилий, другой — с белым орлом Польши. Послы подходили попарно, потом вошли двое делегатов с огромным серебряным ларцом на плечах. Из ларца извлекли декрет, который положили перед Карлом. Епископ Познанский, соблюдая церемониал, спросил у короля Франции его монаршего разрешения представить декрет его брату. Потом тот же вопрос задали Екатерине, и оба дали согласие. Генрих, преклонивший колени, получил свиток с договором, стоившим стольких усилий, вручение которого сопровождала торжественная речь.

14 сентября Генрих официально въехал в Париж как король Польши. Чтобы отпраздновать это событие, Екатерина решила ввести в строй свой новый дворец в Тюильри, устроив там бал, превосходящий все увеселения, устроенные ранее в честь поляков. Екатерина давно забросила когда-то любимый замок Турнель, напоминавший ей о скорбных днях болезни и смерти мужа, и он постепенно разрушался (ныне на этом месте — площадь Вогезов); но в 1563 году она загорелась идеей выстроить дворец неподалеку от Лувра, выходящий на берег Сены. Это был первый дворец, который она построила исключительно для себя самой, и в нем отразилась ее страсть к искусству архитектуры. Серьезные переделки были проведены при ней в Шенонсо, Мойсо и Сен-Мор-де-Фоссе, но Тюильри был полностью ее собственным домом, «где она никогда не ощущала себя гостьей королей Франции, но именно они были ее гостями». Название дворца («Tuileries» — Черепичники) имело весьма прозаичное происхождение: прежде на этом месте существовали гончарные мастерские, производившие черепицу. Возведенный по проекту Филибера де л'Орма, суперинтенданта по делам строительства и любимого архитектора Генриха II, дворец так никогда и не был завершен. После смерти де л'Орма в 1570 году за дело взялся Жан Бюллан, но через два года работы на несколько лет прекратились, вероятно, из-за недостатка денег. Паскье вспоминает, что Екатерина получила от одного из предсказателей предупреждение: если хочет прожить долгую жизнь, ей следует «избегать Сен-Жермена», т. е. имени св. Германа, ибо оно пророчит ей смерть. К несчастью, она уже подписала проект строительства дворца Тюильри в приходе монастыря Сен-Жермен-л'Оксеруа, звон с колокольни которого послужил началом Варфоломеевской резни. Глубоко суеверная, Екатерина, тем не менее, продолжала приезжать в Тюильри. Хотя он никогда не стал ее парижским домом, как намечалось изначально, она любила давать там грандиозные пиры и представления, часто гуляла в роскошных садах Тюильри. Для резиденции же королева выбрала другое место, подальше от злополучного Сен-Жермена.

В 1572 году Екатерина решила, что выстроит резиденцию близ Лувра, но в пределах городских стен. Она купила большой участок земли в приходе Сент-Юсташ, где располагались отель Гийяр и монастырь Кающихся Грешниц (убежище для спасения падших девушек от разврата и уличной жизни). Там же находился отель д'Альбрэ. Выкупив эти владения, королева постановила снести все находящиеся на участке здания, кроме часовни Кающихся Грешниц. Она хотела обеспечить место для того, чтобы разбить большой и красивый сад вокруг дворца, который получил название «Отель де ла Рен» («Отель Королевы»). Для самого своего личного проекта Екатерина наняла архитектора Жана Бюллана. Наиболее заметной деталью этой застройки стала дорическая колонна в центре двора, видная издалека; в наши дни — единственное, что сохранилось от дворца.

Колонна, названная «Колонной гороскопа», украшенная сплетенными монограммами «Г» и «Е» — знаками супружеской любви, — была одновременно и памятником Генриху II, и, по-видимому, астрономической обсерваторией. Первое сооружение подобного типа в Париже, она была образцом оригинальности в те дни. На вершине колонны хватало места для троих человек, чтобы наблюдать звездное небо сквозь отверстие в металлическом куполе, вокруг купола, вероятно, имелся балкончик с перилами для безопасности. Для того чтобы достичь купола, нужно было сперва подняться по широкой лестнице из 147 ступеней, а затем взобраться по стремянке к люку, проделанному в полу площадки. С этой площадки можно было не только обозревать небеса, но и передавать световые сигналы в Лувр. Панорамный обзор с вершины колонны услаждал взор и предоставлял возможность издали заметить любую опасность. Когда дворец на улице Сент-Оноре был закончен, Екатерина заполнила его книгами, коллекциями произведений искусств, украсила стены портретами членов своей семьи и друзей. Хотя Екатерина так и не оставила своих апартаментов в Лувре (и королевской казне приходилось нести расходы по содержанию двух хозяйств), она все чаще использовала свой новый дворец в последующие годы.

Рассказы о ныне разрушенном «Отеле Королевы» дают весьма интригующее представление о личности Екатерины. Хотя во дворце было пять парадных залов, прославляющих королеву-мать, она разместила там личные коллекции и в последнее десятилетие своей жизни сделала многое для того, чтобы в доме чувствовалось присутствие женщины, а не королевы. Около тридцати пяти портретов королевской семьи, начиная с Франциска I, висели на стенах галереи, соседствуя с портретами семьи Медичи, ее собственных предков. Посреди длинной галереи стоял большой стол, выложенный флорентийской мозаикой, далее следовала комната, украшенная портретами внуков, племянников и племянниц Екатерины. Огромное изображение ее самой висело над камином главной галереи. Это пространство предназначалось для официальных портретов, вообще же дворец наполняли изображения любимых ею людей, порой выполненные отнюдь не наилучшими мастерами. Получалось, что Екатерина жила словно бы в огромном фотоальбоме дорогих и любимых ею людей.

Королева-мать была страстной, хотя и не слишком разборчивой коллекционеркой. Семь чучел крокодилов свешивались с потолка ее огромного рабочего кабинета, на полках были разложены всевозможные образцы минералов. Вдоль стен стояли шкафы, заполненные различными играми: шахматы, миниатюрные бильярдные столики и другие игрушки, помогавшие скоротать время в непогоду Прекрасные коллекции фарфора, венецианского стекла и эмалей, памятки прошедших дней, соседствовали с дорогими сердцу вещами, куклами в разнообразных одеяниях и сентиментальными безделушками. На книжных полках выстроились любимые литературные произведения, тексты, посвященные покойному мужу, фолианты по строительству, генеалогические древа ее родственников по материнской линии, графов Булонских, книги с описанием игр и прочее. Все это королева хотела всегда иметь под рукой. Остальная библиотека насчитывала примерно 4500 томов, включая 776 манускриптов. Среди них были и древние, в том числе даже несколько папирусов, и современные. Темы их столь же разнообразны, как и все прочие коллекции королевы-матери, но излюбленными для нее стали сочинения по истории, классика античной литературы, трактаты по оккультизму, математике, философии, праву и астрономии. В Сен-Мор-де-Фоссе Екатерина собрала еще одну значительную библиотеку, порядка 4000 томов. Эти две коллекции составили впоследствии основу для нынешней Национальной библиотеки Франции.

Бал в Тюильри стал лебединой песней Генриха Анжуйского и шедевром Екатерины. После банкета столы убрали, чтобы дать место для балетного представления, которое исполнял «летучий эскадрон» королевы в одеяниях нимф. Между прочим, Екатерину следует считать основательницей ранних форм современного балета и оперы, которые она привезла с собой из Флоренции и широко распространила во Франции. Брантом писал: «Появилась высокая, медленно вращавшаяся скала. На вершине ее сидели шестнадцать прекрасных нимф, представлявших шестнадцать провинций Франции. Нимфы читали мелодичные стихи, сочиненные Ронсаром, во славу короля Польши и деяний Франции. Затем нимфы спустились со скалы и вручили дары вышеупомянутому королю. Потом они танцевали все вместе. Прелестная соразмерность их движений, жестов, необычайная красота лиц и фигур вызывали восхищение зрителей».

Засим последовало дивное пение кастратов, привезенных Екатериной из Италии, под аккомпанемент первого скрипача, которого слышали во Франции. Карл писал Ла Мотт-Фенелону в Лондон: «Вчера вечером королева, моя мать, давала банкет в своем дворце, где польские кавалеры получили достойнейший прием и такое удовольствие, о котором сказали, что никогда прежде не видели ничего подобного… и они были очень счастливы иметь честь увидеть все это». Поляки действительно были ошеломлены сказочной красотой французского двора. Они заявили, что его блеск бесподобен. «Жаль, что они не могут сказать то же самое о нашей армии», — заметил один придворный циник.

После получения великолепного дара от города Парижа — позолоченной, украшенной эмалями кареты, запряженной двумя серыми рысаками, с гербом, изображающим Марса, бога войны, что символизировало принца как защитника католицизма, оттягивать неизбежный отъезд стало больше нельзя. Королевский поезд отправился в Фонтенбло, чтобы проводить нового короля до первого рубежа в его путешествии. Карл буквально изнемогал из-за чрезмерной медлительности брата. Он даже купил Генриху трон баснословной стоимости: теперь ему хотелось убедиться, что деньги потрачены не зря. К облегчению Екатерины, имперский сейм во Франкфурте за разумную цену пообещал безопасный проезд для нового короля по землям империи. 10 октября 1573 года кортеж прибыл в Виллеркотре, на пути в Лотарингию и к границам Франции. Здесь Екатериной внезапно овладела паника — она решила, что напрасно Генрих не припас с собой подарков и подношений для князей и правителей земель, по которым будет проезжать. Забрав его с собой, она помчалась в Париж, где махом собрала добрых полмиллиона ливров, также прикупив множество драгоценностей для вручения по дороге.

В конце октября королевская семья была вынуждена остановиться на более длительный срок, чем собирались, в Витри-ан-Пертуа, ибо Карл серьезно заболел. Лекари считали, что его одолел недуг наподобие оспы, хотя более вероятно, что это была последняя стадия туберкулеза. Страдая от жестокой, изнурительной лихорадки, король весь дрожал, не в силах подняться с постели. Из пор его тела проступал не только пот, но и сукровица. Пока он «лежал, и его рвало кровью», двор терпеливо ждал, потрясенный состоянием короля и не зная, что ждет их дальше. Генрих же едва ли мог поверить в свою удачу; смерть брата могла подоспеть как нельзя вовремя, ибо он еще не покинул Францию. Филипп де Шеверни, один из старших советников, также ехавший до границы, писал: «Многие люди желали, чтобы король Польши закончил здесь свое путешествие, ибо состояние нынешнего короля было удручающим, проистекая из болезни легких, которая достигла фатального предела». Алансон, наоборот, был крайне обеспокоен — для него проще было бы воспользоваться шансом узурпировать корону, если Карл умрет после того, как Генрих доберется до своего далекого королевства.

Вид двоих честолюбивых братьев, круживших, словно коршуны, возле его постели, неожиданно придал безнадежно больному королю прилив сил, и он снова попрал мрачные прогнозы докторов. Карл призвал к себе мать, приподнялся на пропитанной потом и кровью постели и повелел, чтобы Генрих немедленно отбыл в Польшу. Екатерина пообещала исполнить его желание, но вначале устроила прощание для братьев. Королева-мать желала разыграть сцену семейной преданности между сыновьями. Видимо, она была слепа или не желала замечать фальши и натянутости в их отношениях. 12 ноября 1573 года, пока мать и братья стояли вокруг его ложа, Карл заключил Генриха в братские объятия. Оба смахнули скупую слезу, попрощались (на заднем плане всплакнул Алансон), и разыгранная для матери картина братской любви завершилась. Страсть Екатерины к идеализации семейных отношений была всепоглощающей. Некоторые зрители, даже самые циничные, глядя на сцену прощания, спрашивали себя: может быть, действительно, братья испытывали печаль, когда говорили друг другу последнее «прости»?

Королева-мать, Генрих и его огромный поезд поехали дальше, в Лотарингию, где крестили нового внука Екатерины, недавно родившегося у ее дочери Клод и зятя Карла, герцога и герцогини Лотарингских. Екатерина была крестной матерью, а епископ Познанский — крестным отцом малыша. Во время краткого пребывания в Лотарингии Генрих познакомился с Луизой де Водемон, юной племянницей герцога Лотарингского. Луизе было девятнадцать лет, она была светловолосой и прелестной, однако в семье ее не любили, и девушка привыкла держаться в тени. Генрих был необычайно тронут обликом прекрасной скромницы, вечно прятавшейся по углам. Существовала еще одна причина, по которой он не смог устоять перед ее чарами: Луиза напомнила Анжуйскому Марию Киевскую, прекрасную жену его смертельного врага, принца Конде. Любовь к принцессе Клевской сразила искушенного Генриха, и весь прошлый год Мария занимала его ум и сердце. Несмотря на то, что отношения были идеализированными и платоническими, они все же захватили Генриха целиком. Теперь все заметили, что новый король Польши почти не отходил от Луизы в течение тех нескольких дней, которые он провел при дворе сестры в Нанси.

29 ноября королевский кортеж прибыл в Бламон, пограничный город между Лотарингией и империей. Испанские шпионы сообщали, что королева-мать встретилась с Людвигом Нассау и сыном Яна-Казимира, имперского курфюрста, чьи рейтары нанесли Франции такой урон во время последней гражданской войны. Екатерина уже передала Людвигу 300 тысяч экю для помощи в войне с Нидерландами. Теперь же она пообещала новую помощь. Эти переговоры существенно помогли безопасному проезду Генриха в Польшу и устанавливали добрые отношения с силами протестантов на случай новых бед с гугенотами во Франции. Екатерина не могла не заметить, что на Алансонского начали поглядывать как на возможного покровителя протестантского движения, недавно столь жестоко лишенного большинства своих вождей. Его королевский статус мог придать ему необходимую легитимность в глазах многих умеренных дворян-католиков, боявшихся фанатичных единоверцев во главе с Гизами.

Генрих и его мать со слезами прощались 2 декабря 1573 года. Она сама выбрала людей, которые станут его ближайшими советниками и компаньонами в Польше. Среди них были герцог де Невер (Луиджи Гонзага из Мантуи), аббат де Ноай и герцог Майеннский (один из Гизов), Ги де Пибрак, Рене де Вилькье, Луи дю Гаст и собственный лекарь Генриха, Марк Мирон. Эти люди были его наиболее горячими сторонниками, и Екатерина знала: жизнь сына в надежных руках. Не в силах больше выносить душераздирающую сцену прощания, она, как говорят, крикнула сыну: «Ступай же! Ступай, сын мой! Ты не останешься там надолго!» С этими словами он отбыл в суровый зимний холод, дабы отправиться к своему трону изгнанника, оставив за спиной женщину, которая поклонялась ему, защищала и оберегала всю жизнь.

К тому времени, когда Екатерина вернулась к Карлу, он несколько оправился и радовался передышке. За время своего короткого отсутствия Екатерина обнаружила, что Алансон нагнетает тревожную обстановку, и голова его набита лишь мыслями «о войне и смуте». Этот сын, наименее любимый из всех, настоятельно требовал себе пост наместника королевства. Карл, изначально обещавший ему этот пост, ныне сам вцепился в эту должность, лишь недавно оставленную Генрихом. Екатерина советовала королю не поддаваться нажиму младшего брата, но 25 января 1574 года король не выдержал. Это поставило под угрозу Гизов и их сторонников, которые, после отбытия Генриха Валуа в Польшу вместе с лучшими командирами-католиками, чувствовали себя неуютно. Они даже заявляли, что Франсуа де Монморанси, закадычный друг Алансона, готовит заговор с целью убийства герцога де Гиза. 16 февраля в Лувре Гиз напал на предполагаемого убийцу, г-на де Вантабрена. Монморанси клялся в своей невиновности и непричастности к какому-либо заговору против Гизов, но, хотя обвинения были сняты, ему пришлось покинуть двор. В то же время Карл взял назад обещание произвести Алансона в наместники. Гизы, таким образом, достигли своей цели. В утешение Алансону Карл сделал брата главой совета и главнокомандующим, но для герцога это было плохим компромиссом. Вожделенный ключевой пост в армии Карл отдал своему зятю, герцогу Лотарингскому, кузену Гизов, видимо, потому, что Екатерина выдвинула кандидатуру герцога, зная, что ему можно доверять и он не превысит своих полномочий, чего не могла сказать о своем младшем сыне.

Клика Алансонского состояла из Генриха Наваррского, Конде, четверых братьев Монморанси и Тюренна. Они полагали, что принц обладает достаточным влиянием, чтобы занять пост наместника. В случае неудачи эти горячие головы готовились взять в руки оружие и отправиться в Седан, а там, возглавив войско гугенотов, идти походом на Нидерланды. Алансон надеялся, что уж во Фландрии-то он докажет свою значительность и найдет для себя собственное княжество. Но более всего он надеялся на трон умирающего брата Карла, вот только на пути этой мечты стояла Екатерина. Тогда последыш ее хворого выводка надумал добраться до матери и лишить ее власти. Его сторонники наводнили Париж памфлетами, прямо обвинявшими Екатерину в организации Варфоломеевской резни. Ей в вину ставилось и то, что она итальянка, и то, что она женщина. В других памфлетах задавался вопрос: а имеет ли право — согласно салическому закону — Екатерина на регентство в случае смерти Карла, ибо, как считали авторы, это право доступно лишь мужчине.

Писатель-кальвинист Франсуа Отман служил главным «литературным террористом» «антиекатерининской» кампании. В своем трактате «Franco Gallia» он рассматривает историю французской монархии, приходя к заключению, что ее теперешний абсолютизм представляет собой существенное отклонение от первоначальных форм монархии, когда государь избирался национальной ассамблеей или парламентом. Он заклеймил правление женщин вообще, ссылаясь на факты истории: якобы самыми злостными тиранами были как раз женщины. Аргументы кальвинистских мыслителей затрагивали созвучные струны не только у гугенотов, но и у некоторых представителей высшей знати Франции, которые устали от религиозного экстремизма обеих сторон. Они ратовали за умеренный путь развития, требующий реформ монархии и общества в целом. Эта группа разочарованных дворян и умеренных католиков становилась все многочисленнее и вскоре объединилась, создав новую силу в предстоящей борьбе. Сторонники короля в отместку нанимали собственных писателей, и листовки со взаимными обличениями сыпались дождем со всех сторон. Но семена будущих волнений были уже посеяны. Французский народ начал задаваться вопросом о главных политических принципах, определяющих его жизнь.

Здоровье Карла серьезно пошатнулось, он «стал темен лицом и опасен». Венецианский посол писал: «Король никогда не смотрит в лицо, когда к нему обращаются, он сутулится, как делал и его отец, и напрягает плечи. Он завел привычку опускать голову и суживать глаза, а потом резко поднимать их, словно бы с усилием, бросая взгляд поверх головы собеседника, либо снова опускать, едва посмотрев на того, с кем говорит. Кроме того, что он сделался угрюм и неразговорчив, он еще, как утверждают, стал мстителен и никогда не прощает обидчиков. Если прежде он просто отличался строгостью, теперь боятся, как бы она не превратилась в жестокость. С некоторого времени все его мысли — только о войне, он просто помешан на ней, и матери нелегко успокаивать его. Он желает вести войско сам, будучи нравом храбр и отважен… Именно для этой цели он истязает себя упражнениями и усилиями всякого рода, дабы быть способным выдержать… тяготы войны».

Король целыми днями охотился и, показывая на родимое пятно под носом или шрам на плече, любил говорить товарищам по охоте: по этим меткам его тело смогут отличить, если он падет на поле брани. Спутники короля молили его отгонять столь мрачные мысли, но Карл отвечал: «Так вы полагаете, мне лучше умереть в постели, а не на войне?»

Военная слава маячила перед Карлом недостижимым фантомом. Единственными битвами, в которых он одерживал победу, были ежедневные поединки с болезнью, перебранки с матерью и глупые козни Алансонского, который, будучи не слишком умен, сам опасности не представлял, но мог стать послушным орудием в руках более хитроумных лиц. Заявив в свое время, что до двадцатипятилетнего возраста он позволит себе «валять дурака», Карл теперь решил взяться за дела государства. Он начал обвинять Екатерину в бедах своего королевства, часто повторяя: «Мадам, вы, вы всему виной!» Венецианский посол далее описывает, как натянуты стали отношения между матерью и сыном: «Недавно мне сказали: прежде чем он что-либо сделает, матери приходится повторить трижды». После одной из гневных вспышек Карла Екатерина пожаловалась своей свите: «Я давно уж имею дело с безумцем, и с этим ничего не поделаешь!» С конца февраля король почти непрерывно болел; многие подозревали, что резня в ночь Святого Варфоломея, гибель Колиньи и его сторонников, многие из которых были близки Карлу, подорвали его силы и лишили опоры. Он однажды написал посвящение великому поэту Ронсару: «Я дарую лишь смерть, вы же даруете бессмертие».

Этому молодому королю с трагической судьбой была не суждена мирная кончина. В феврале 1574 года двор пребывал в Сен-Жермене. Герцог Алансонский и его сообщники решили: настал час форсировать действия по началу кампании в Нидерландах. План конспираторов, разработанный Гиацинтом Жозефом де Ла Молем — придворным, который стал любовником Марго — состоял в следующем: Алансон и Генрих Наваррский покидают двор, где они жили под строгим наблюдением, движутся на север с армией солдат-гугенотов. Они выбрали ночь с 23 на 24 февраля, поскольку на нее приходился последний день карнавала: двор будет праздновать, и отсутствие принцев может какое-то время оставаться незамеченным. Капитан по имени Шомон-Гитри должен был прийти во дворец и увести принцев. Однако он прибыл ранее намеченного срока, и эта небольшая заминка повергла безвольного Алансона в состояние паники, в результате чего он отказался действовать, бросился к матери и все выболтал. Более того, отряд гугенотских солдат был обнаружен неподалеку от Сен-Жермена, и это послужило для двора сигналом немедленно перебраться в Париж. Повторилась давняя сцена «сюрприза в Мо», когда перепуганные придворные спасались бегством, а Екатерина с мрачным видом сидела в одной карете с невольными спутниками — Наваррским и Алансоном. Беднягу Карла, которого мучила лихорадка и сильное легочное кровотечение, тоже пришлось перевезти в Париж. Услышав о нежданной беде, он пожаловался: «Не могли уж дождаться моей смерти», а потом снова и снова бормотал во время мучительной поездки: «Слишком много зла… Слишком много зла». Эту фразу можно было бы сделать эпитафией ко всему его веку.

8 марта двор переехал в Венсенский замок, — крепость, которую в случае чего было легко оборонять. Герцог Алансонский и король Наваррский были допрошены на предмет недавних событий Екатериной, королем и канцлером Бирагом. Версия Алансона менялась с каждым разом и изобиловала все новыми и новыми противоречиями, однако ему легко удалось переложить вину на Гизов. Франсуа жаловался, что ему пришлось защищать себя от этой семейки, которая стремилась дискредитировать его. Он клялся: план состоял лишь в нападении на Гизов и не должен был причинить вред королю или их матери. Генрих Наваррский держался стойко и никого не скомпрометировал. Бираг, тем временем, убеждал Екатерину и короля считать обоих изменниками и предать казни, но те не решились на столь крайние меры. Наказание состояло лишь в требовании принести клятву на верность престолу и в установлении строгого надзора. Однако эти меры не предупредили вспышку мятежа, который сподвижники принцев планировали начать одновременно с их бегством. Монтгомери вернулся во Францию из Англии, где скрывался, и начал вторжение в Нормандию. Двое пленников были уверены, что их осудят на смерть, как только раскроется истинный размах их замыслов. Поэтому они решили предпринять еще одну попытку к бегству. На этот раз они вручили свою судьбу в руки ненадежных людей — моряков, наемников, торговцев лошадьми, интриганов вообще и, в особенности, Пьера де Грантри, бывшего шпиона и самозваного мага, который утверждал, будто нашел «философский камень».

Организаторами этого сомнительного побега стали уже упоминаемый Ла Моль, любовник Марго, и его друг, граф Аннибал де Коконас, любовник герцогини де Невер, закадычной подруги Марго. Эти два дворянина из шайки Алансонского представляли собой надушенных придворных щеголей, заслуживших известность успехами в карточной игре, танцах и любовных интригах, но еще не пробовавших своих сил в подпольной деятельности, требующей секретности, выдержки и умения стратегически мыслить. Де Торе (брат маршала Франсуа де Монморанси) и Тюренн (их зять) были также связаны с заговорщиками. Неудивительно, что вскоре Екатерина получила вести о подготовке нового плана бегства королевских узников, и король нанес превентивный удар: было арестовано около пятидесяти человек из числа близких соратников Алансона. Франсуа де Монморанси, не участвовавшему в предприятии, опять не повезло: только он вернулся ко двору, как заговор раскрыли, что не только сильно скомпрометировало его, но и подвергло смертельной опасности.

Всего через несколько недель после первой попытки Алансон и Наваррский были вновь арестованы и допрошены королем и королевой-матерью. Наваррский не выдавал своих соучастников и отказывался отвечать следователю, адресуясь непосредственно к Екатерине. Он говорил о ее желании разжечь вражду в королевстве слухами о заговорах, дабы очернить его имя, о «неискренности и вероломстве в отношениях с ним самим». Это смелое заявление, которое он подготовил вместе с Марго, вероятно, спасло ему жизнь, ибо похоже, что Карл поверил Наваррскому. Когда вызвали Алансона, того понесло, и в припадке болтливости он, пресмыкаясь перед матерью и братом, расписал все детали безрассудного проекта. Ситуация еще усугубилась, когда нашли куклу из воска с короной на голове и с иглами, пронзившими сердце — работу Козимо Руджери, личного некроманта королевы-матери, специалиста в области черной магии. Немедленно было высказано предположение, что восковая фигурка изображала короля, а иглы были воткнуты Руджери для того, чтобы чародейским способом причинить ему вред. Екатерина остолбенела, когда узнала, что тот, кому она так доверяла, предал ее. Но Руджери уже давно сблизился со сторонниками Алансона и в особенности подружился с Ла Молем. 30 апреля оба руководителя заговора, Коконас и Ла Моль, были обезглавлены по обвинению в измене, после чего, как говорили, их забальзамированные головы тайно доставили Марго и герцогине де Невер, и они долго оплакивали погибших любовников. Во время допроса Ла Моль никого не выдал и показал себя более стойким, нежели Коконас, в деталях расписавший план объединения с Конде, Торе, Тюренном и Людвигом Нассау в Седане.

4 мая Карл сделал ход против семьи Монморанси. Ввиду отсутствия Торе и Тюренна он приказал арестовать Франсуа де Монморанси и маршала де Косее, тестя Мерю — брата Монморанси, и препроводить их в Бастилию. Он также снял с должности губернатора Лангедока отсутствующего младшего брата, Дамвиля. Низложение семьи Монморанси было роковой ошибкой, ибо Дамвиль, оставшийся на свободе, начал поднимать на борьбу многочисленных сторонников своей семьи в Лангедоке. Еще хуже для Екатерины и Карла было то, что под рукой Дамвиля собралось большое войско, и аннулировать его должность вовсе не значило его низложить. Лангедок был преимущественно протестантской провинцией, и Дамвиль вскоре вступил в переговоры с вождями гугенотов. Подвергнувшись в отсутствие старших братьев ожесточенным гонениям на семью, он вскоре стал настоящим лидером оппозиции. Плодом его переговоров с гугенотами, с которыми он вскоре подписал перемирие, стал союз между умеренными католиками, вроде него самого, и протестантами, недовольными резней и дурным управлением государством. Это привело к созданию новой партии, конфликтующей с королевской властью, известной под названием «Политиков» (Politiques).

Рядовые участники заговора были повешены, а Екатерина все еще решала сложную проблему — как быть с Руджери. Она не решалась идти ему наперекор, но оставлять его безнаказанным тоже было нельзя. Выяснилось, что фигурка в короне изображала на самом деле Марго, а не короля. Ла Моль, отчаявшийся заставить королеву Наваррскую полюбить его, попросил Руджери наложить на нее заклятие, и кукла была изготовлена с этой целью. Злополучный итальянец, которого королева-мать боялась и уважала, получил в качестве наказания ссылку на девять лет на галеры в Марсель. Это был жест по спасению лица: он, разумеется, вовсе не служил на галерах, но получил разрешение открыть астрологическую школу и вскоре был вызван Екатериной обратно в Париж.

Конде, в то время находившийся в Пикардии, бежал в Германию и немедленно отрекся от католической веры. После Варфоломеевской ночи он либо открыто сопротивлялся нажиму, либо насмехался над властями, в отличие от своего кузена Наваррского, который никогда не показывал своей ненависти или страха, надев непроницаемую маску для того, чтобы выжить. Екатерина считала Конде обузой и источником многих бед, ибо Анжуйский не на шутку увлекался его женой. Новый король Польши писал принцессе ежедневно, а иногда и дважды в день, и в конце этих длинных восторженных писем частенько подписывал свое имя кровью. Конде, естественно, раздосадованный пылкой страстью новоявленного короля, по свидетельству современников часто устраивал ссоры по малейшему поводу. Наконец Екатерина вспылила и потребовала ответа: почему вдруг он сделался таким благочестивым и набожным? Он ответил, что должен молиться за грехи жены, которая любит другого мужчину. Екатерина взяла принцессу Конде под свое покровительство, и та отныне проводила много времени в покоях королевы-матери.

Наваррский и Алансон, главные действующие лица заговора, все еще опасались за свою жизнь. И снова Бираг заклинал короля и королеву-мать вынести им смертный приговор, и снова их пощадили, хотя и держали под сильной охраной в Венсене.

С начала мая 1574 года Карл начал стремительно слабеть. К середине месяца состояние его было безнадежно, проблески улучшения становились все реже. Его страдания были ужасны. В конце мая он уже не мог вставать с постели и лежал, обливаясь потом, задыхаясь, под пропитанными кровью простынями, которые то и дело приходилось менять. Брантом вспоминает, что жена Карла, королева Елизавета, вместе с его старой нянькой, не покидала в те дни спальни своего супруга. Она садилась напротив его постели, чтобы он мог ее видеть. Они мало разговаривали в те последние дни, но она с любовью смотрела на мужа, а он — на нее. Елизавета «плакала столь тихо, столь потаенно, что это можно было заметить, лишь когда она украдкой вытирала глаза».

29 мая Екатерина получила вести о том, что ее смертельный враг, Габриель Монтгомери, человек, чье копье нечаянно убило ее мужа, схвачен в Домфроне после провала его вторжения в Нормандию. Она вбежала в спальню умирающего сына, с восторгом восклицая, что убийца отца Карла, наконец, пойман. Карл же едва прошептал: «Мадам, никакие людские страсти меня более не интересуют». Зная, что сын в любой момент может умереть, Екатерина должна была удостовериться, что сумеет сохранить трон пустым до прибытия отсутствующего короля Польши. Был подписан формальный документ о регентстве королевы-матери до возвращения нового короля. Наваррский и Алансон были свидетелями при подписании этой бумаги и, когда было объявлено ее содержание, Екатерина приказала подтвердить, что документ составили по запросу короля, хотя это было и неверно, и неправдоподобно.

Ее позиция теперь была под законной защитой, и Екатерина осталась с умирающим сыном, которому не исполнилось еще и двадцати четырех лет. Карл страшно исхудал, и она не выпускала его окровавленное тело из объятий, пытаясь облегчить его муки. Он заранее исповедовался и причастился. На исповеди король «оплакивал свои грехи, которые допускал по слабости, возбудившие Господень гнев против него самого и его народа». В первой половине дня 30 мая 1574 года случился инцидент, который описан в нескольких рассказах о смерти короля; достоверность его, однако, документально ничем не подтверждается. Карл якобы спросил, где его брат, хотя Алансон уже находился в комнате. Екатерина уверила его, что тот здесь. Но король отвечал: «Нет, мадам, мой брат… король Наварры». Генриха вызвали к ложу короля, и король слабо, но нежно обнял его. «Ты теряешь доброго друга, брат мой… Если бы я верил всему, что говорили, ты бы не остался в живых. Не доверяй…» При этих словах королева-мать запротестовала: «Как вы можете говорить такое, сир!», на что Карл продолжал: «Я говорю так, мадам, ибо это правда». Но больше он ничего не объяснил, только препоручил Наваррскому жену и малютку-дочь.

Сорбен, духовник короля, прибыл еще раньше, читал Писание и молился вместе с Карлом. В течение дня мать, плача, сидела на сундуке рядом с постелью, и держала его за руку, видя, как он угасает, слыша лишь его судорожное дыхание. Незадолго до четырех часов пополудни Карл попробовал в последний раз заговорить. Обратился к матери со словами: «Прощайте, матушка моя. Эх, матушка…» Эти слова слышали все. Затем он погрузился в сон и более не проснулся.

Скоро все было кончено. Месяцы тревожного напряжения, вспышки мятежа, отчаянные старания Екатерины удержать Карла от совершения роковых политических ошибок — все это уже оказалось позади. Королеве-матери предстояло сделать многое до прибытия Генриха, короля Польши, но она себе позволила редкую роскошь и ненадолго отдалась на волю своей глубокой и подлинной скорби. Карл был королем с десятилетнего возраста, она руководила своим сыном, защищала его на протяжении всей жизни. Карл не являлся ее любимцем, но Екатерина была привязана к нему, понимая слабости сына. Несмотря на все стремление Карла к самостоятельности, он никогда бы не смог править страной без матери, и катастрофа в ночь Святого Варфоломея связала их накрепко на века. Екатерина, хранительница легенд Валуа, позже скажет: «После Господа, он никому не доверял так, как мне».



ГЛАВА 12. РЕЗНЯ | Екатерина Медичи | ГЛАВА 14. ГЕНРИХ ТРЕТИЙ, КОРОЛЬ ФРАНЦИИ