home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



1

Закопав жену, Маккензи некоторое время стоял, опершись на заступ. Почему-то казалось, что сделано еще не все — может, надо что-нибудь сказать? А впрочем, зачем? В голове мельтешили какие-то разрозненные обрывки давно забытого ритуала: «…я есмь воскресение…» (и что-то в том же духе) «…тот, кто верует в меня пепел к пеплу предаем мы пучине тела товарищей своих…» Бессмысленные словеса лишь раздражали, и Маккензи, сам того не заметив, нервно провел рукой по лицу, словно освобождаясь от невидимой паутины.

Повернувшись, он посмотрел на ту сторону залитого солнцем двора, где лежали умертвившие ее трое мужчин, которых сам только что уничтожил; промелькнула мысль, не забросать ли землей и их, но так — промелькнула и исчезла. Пусть валяются, где попадали — двое возле дома, а третий, раскорячившись, — под сенью деревьев, до которых почти успел добежать; сам Маккензи задерживаться здесь не собирался, а другим и дела нет — поблизости никакого жилья.

Этих незваных гостей и то, что они творят, он увидел сразу же, едва выйдя из лесной тени за домом. Он уложил их одним махом — тремя точными выстрелами из «двадцатки», с которой охотился на белок — убил без колебания и без единого слова. «Так — так — так» — сухой звук мелкашки прозвучал в неподвижном горном воздухе пустячно, по-ребячьи. Третий, почти дотянув до прикрытия деревьев, крикнул, прежде чем Маккензи успел его срезать — это был единственный посторонний звук среди безмолвия, разом оборвавшийся всклик ярости и страха.

Но все это уже ничем не могло помочь женщине, чье распростертое безжизненное тело белело под полуденным солнцем; изорванная окровавленная одежда была разбросана по не выгоревшей еще июньской травке вперемешку с недавно стиранным бельем, которое жена снимала с веревки…

Решительно отбросив заступ, Маккензи твердым шагом двинулся к дому. Остановившись на полпути, он обернулся и смотрел на холмик влажной земли под деревьями — О слегка приоткрылись, из них раздался чуть слышный низкий всхрип. Секунду спустя Маккензи повернулся и снова пошел, уже не оглядываясь.

Войдя в лачугу он начал неспешно и методично собирать все необходимое. Времени это заняло немного — в этой глупом месте, куда постоянно могли наведаться хищники в человечьем обличье, кем бы они ни были, Маккензи постоянно держал все необходимое под рукой, на случай, если вдруг срочно потребуется ретироваться в лес.

В старый альпинистский рюкзак у него был уже уложен легкий пуховый спальный мешок, вполне пригодный для сравнительно мягких ночей горного лета, — один Бог ведает, куда его занесет к той поре, когда снова похолодает — нейлоновая палатка, вся в камуфляжных разводах, а также пара алюминиевых котелков да пластмассовая фляжка. Осмотр боковых карманов рюкзака выявил всякую всячину, что приберегается на крайний случай — приспособления для разведения костра, в том числе плотно запечатанная склянка с вощеными спичками; компас; рыболовные крючки с леской; нейлоновая веревка; пара самодельных свечей: небольшой оселок. Была еще пластмассовая аптечка, хотя уже и непонятно зачем — ее содержимому, по-видимому, уже лет десять, и вряд ли от него могла быть какая-нибудь польза.

Маккензи снял несколько коробок с полок у задней двери. Кое-что он сунул в рюкзак сразу же, кое-что задумчиво взвесил на ладони и сунул обратно либо просто бросил на пол. Пройдя на кухню, взял съестного — немного, полотняный мешочек с крупой да еще один с вяленым мясом; жить лучше тем, что удастся добыть в лесу. Постояв немного в задумчивости, он взял еще большой кухонный нож и сунул его за пояс.

Все это время он двигался с четкой, почти механической расчетливостью человека, понимающего, что единственный способ хоть как-то справиться с горем — это максимально сосредоточиться и чем-то себя занять. Лицо у Маккензи было отрешенным и необычайно бледным. Губы его лишь однажды исковеркало некое подобие улыбки — когда он наткнулся на большой электрический фонарь. Какого черта он его берег, когда, поди, во всей Калифорнии, если не во всей верной Америке, не осталось ни одной целой батарейки? Но глаза при этом так и остались холодными.

Удовлетворясь наконец, содержимым своего рюкзака, Маккензи с глухим стуком опустил его на пол и прошел в коридорчик, где стояла тумбочка с оружием.

Арсенал у него имелся достаточно существенный — как он накопился за многие годы. Маккензи вовсе не был коллекционером оружия, просто патроны — любого калибра — были на вес золота, и поэтому, если удавалось до стать несколько обойм, то к ним прилагался еще и ствол который потом и использовался до тех пор, пока весь боезапас не расходовался подчистую. Сейчас оружие в самодельной тумбочке стояло по большей части мертвым грузом по причине отсутствия патронов, но все равно, пользоваться еще было чем.

Бегло оглядев свою коллекцию, он вынул несколько ружей и стал придирчиво их осматривать. Боевая винтовка «М-16», старенький кавалерийский карабин — «тридцатка», «Ремингтон-308» с оптическим прицелом, автоматический двенадцатизарядный дробовик… В конце концов он решил взять с собой маломерку — «двадцатку», уже стоявшую возле двери. Оружие не сказать, чтобы мощное, но легкое, относительно тихое, что очень существенно в незнакомой местности, где звук выстрела мог привлечь шайки вооруженных бродяг или полувоенные отряды нынешних гуннов, а при метком выстреле оно вполне может убить любое животное вплоть до небольшого оленя, даже человека… Бог ты мой, уж этому-то есть доказательство, вон оно, во дворе… И патронов для этого ружьишка можно нести побольше, даже не замечая их веса…

Но остановить нападающего зверя такое оружие почти не способно — в ближнем бою толку от него немного. Да и медведи в последнее время здорово расплодились, став наглыми, агрессивными (совсем не удивительно, учитывая, насколько все вокруг обезлюдело) по мере того, как утратили страх перед человеком; в этой части Калифорнии медведей уже наверняка больше, чем людей, а из «двадцатки» медведя только разъяришь. Маккензи вытащил длинноствольный револьвер «Магнум-357» — все еще в кожаной кобуре с бляхой «Дорожный патруль штата Невада» и приторочил его к ремню.

Наконец, тяжело вздохнув, Маккензи вошел в спальню. Хотя на лице его по-прежнему была полная отрешенность, в движениях впервые засквозила неуверенность, будто он брел по зыбучему песку.

Остановившись перед побитым стареньким комодом, Маккензи посмотрел на себя в большое зеркало, прихваченное из магазина готового платья в пустовавшем городке, название которого уже и не упомнишь. Он не увидел в нем ни чего особенного — белый мужчина средних лет со среди же телосложением, только, пожалуй, в груди и плечах пошире, чем большинство. Коротко остриженные темные кудрявые волосы с обильной проседью на висках обрамляли лицо, которые в свое время второразрядные журналисты называли «чеканным». Теперь оно смотрелось явно невыигрышно — щеки впали, в льдисто-голубых глазах кроется что-то ужасное Правда, Маккензи и не стал уж слишком пристально в него всматриваться.

Он бесцельно пошарил в верхнем ящике, не зная даже, что там можно искать, с одной лишь мыслью: Надо что-нибудь взять на память, какое-нибудь напоминание о женщине которую он только что похоронил, о жизни, которая у них была здесь одна на двоих. Во всей лачуге не было даже ее фотографии. Когда Маккензи нашел ее десять лет назад, одну-одинешеньку, полубезумную от голода, среди сожженных руин Фресно, при ней не было ничего, кроме лохмотьев — ни кошелька, ни косметички с карточками, ключами или фото (фотоаппараты и видеокамеры отошли уже в область преданий, так же, как и перенаселенность).

В ящике лежало по большей части его собственное барахло, то, что обычно откладываешь, а потом забываешь за домявшими хлопотами: прохудившиеся трубки, пуговицы, пришить которые руки так и не дошли, перочинный ножик с обломанным лезвием, кокарда морского пехотинца, серебряный дубовый листок. Пальцы, скребнув по дну ящика, наткнулись и перевернули кусочек толстой ткани размером с ладонь — краски, когда-то яркие, совершенно выцвели. Маккензи, застыв, пару секунд его разглядывал, поднеся в скудном свете поближе к глазам. Лицо его вновь исказилось странной полуулыбкой — полугримасой.

Нашивка астронавта.

Внезапно он швырнул нашивку обратно в ящик и отвернулся. К черту! К черту все это! Пусть остается, как было! К нему все это больше не имеет никакого отношения!

Подняв рюкзак, Маккензи вдел плечи в лямки и встряхнул свою ношу, привычно ощутив, как содержимое, распределяясь, оседает на спину. Держа винтовку в левой руке, он распахнул дверь, сошел по ступеням, оставив за собой зев проема, и двинулся по тропинке к отдаленной дороге.


— Глянь-ка, — поманил старик из поселкового магазина, пару дней назад я еще газет достал.

Магазином, в общем-то, это место назвать было уже сложно, хотя лет десять назад здесь действительно был магазин; теперь же оно больше напоминало вонючую темную дыру, где выменивал разное барахло сумасшедший старик, зависая своим носом над стопками старых газет и журналов, которые он именовал своим «архивом». Да и поселок, если уж на то пошло, уже был не поселком, а, скорее, скопищем обветшалых домишек, где все еще неведомо каким образом ютились несколько семей. Маккензи последние годы редко сюда наведывался. Он и сейчас уже жалел, что пришел да было уже поздно.

— Ты глянь, глянь! — упорно зазывал его старик. Он заботливо простер газеты по видимости прилавка, разложив их веером, так, чтобы были видны передовицы — желтые, растрескавшиеся. — Глянь только на эти заголовки! История! — Старик принялся читать вслух. — «Эпидемия в западных штатах», «Вирус распространяется по всей стране», «Введено чрезвычайное положение», «Администрация учреждает трибунал», «Шквалы беспорядков в больших городах». Вот насколько правительство потеряло контроль, — вставил старикашка, щерясь на Маккензи беззубыми деснами. — Правь они, как тогда, до Чумы, такую бы газету ни в жисть не выпустили. — Он сипло хмыкнул, вороша страницы. — А смотри, как газеты меняются через месяц, через два — все тоньше и тоньше, заголовки какие-то кривые, кучи опечаток, фотографий уже почти нет. И новости все более скупые: те, кто их варганил, где знали уже, что делается в соседнем округе, а про заграницу уже и говорить не приходится. Ума не приложу, чего они там торчали у себя в редакциях, когда все напропалую уже валили из городов, спасайся, кто может!

Старик вытянул один листок газетного формата со смещенной набок шапкой, единственным заголовком и парой кособоких столбцов текста. Заголовок, сочиненный с эдаким кладбищенским юмором, коротко возвещал: «КОНЕЦ».

— Знаешь, что это? — прошамкал старик. — Самый последний выпуск — вообще самый-самый — «Сан-Франциско Кроникл». Сразу можно сказать, что людей у них к той поре осталось считанная горстка — с полдюжины, может, — и все они уже еле-еле волочили ноги от Чумы или другой какой заразы из тех, что расползлись в ту пору по городам. А штуку эту они выдали, наверно, как эдакий прощальный жест. — Он покачал головой. — Я ее на целую коробку патронов для дробовика выменял. Отдал бы и две, если б тот парень стоял на своем.

«Интересно, — подумалось Маккензи, — сколько еще времени пройдет, прежде чем какой-нибудь проезжий пристукнет этого старого хрена?» Снаружи послышалась брехня цепной своры, давая тем самым ответ: еще нескоро.

— У тебя есть какие-нибудь карты? — осведомился Маккензи.

— Карты? — Старик, неохотно опустив газету, уставился на Маккензи. — Карты дорог?

— Дорожная карта Калифорнии у меня уже есть. Нет ли у тебя каких-нибудь этих — ну, контурных, геологоразведочных атласов, чего-нибудь вроде? — Он понимал, что стреляет наудачу, но ведь скопидомство старика могло распространяться и на карты.

Старик покачал головой.

— Я в таком бизнесе ничегошеньки не смыслю. Понятно, у меня есть своя карта, вон там, на стене, — он указал на несколько пришпиленных листков с картой Соединенных Штатов, вырезанной, видно, из учебника и утыканной разноцветными булавками. — По ней можно проследить распространение Чумы, бунты — ну, в общем, всю эту катавасию с падением. — Старик горделиво повел рукой. — Только тебе от нее никакого толку, даже если б я и решил с ней расстаться.

Он прошелся взглядом по рюкзаку Маккензи, по винтовке, револьверу на поясе.

— В путь-дорогу? Женка довела? — Старик хихикнул. — Что-нибудь еще? Есть патроны двадцать второго калибра, довольно хорошие.

Кое-что Маккензи было действительно надо, патроны тоже бы пригодились, но находиться здесь ему вдруг стало невыносимо тошно — удушливая вонь комнаты, пожелтевшие страницы газет и этот старик, чахнувший над мертвым, мертвее мертвого прошлым… Маккензи поднял с прилавка винтовку.

— Ты — гадкий упырь! — сообщил он старику. — Тебе кто-нибудь говорил, что ты — упырь?

Изрезанное морщинами обрюзгшее лицо старикана побагровело. До Маккензи как-то разом дошло, что старик действительно напоминает грифа!

— Как можно говорить такое! — заверещал он вслед Маккензи, уже выходившему за порог. — Такое! Это же история! Все не мог уняться он, несмотря на то, что Маккензи Уже и след простыл.


Когда Маккензи вышел из поселка, было уже изрядно за полдень, а прошел он, по собственным подсчетам, не больше семи-восьми миль, продвигаясь ровно, без спешки, по старой, в трещинах и колдобинах бетонке, ведущей примерно на юго-запад в сторону центральных долин. Особой причины оставлять горы Сьерры у Маккензи не было, и направление, по сути, сменить не поздно: до отрогов еще далеко. Он просто двинулся вперед наобум и, можно сказать, плыл по течению, без цели даже мысли о ней; на душе — невесомость, такая, словно он снова в космосе.


Под конец дня на мушку попался кролик, причем как нельзя удачно — Маккензи прицелился, но, помедлив, опустил винтовку, не чувствуя в себе желания вновь пускать сегодня в ход оружие. Вместо этого он вытащил полоску сушеного мяса (лосятина, сам коптил на огороде прошлой осенью) и стал медленно жевать на ходу, не ощущая особого голода.

Уже вечером, когда заходящее солнце проложило через дорогу столпы теней, он заприметил возле небольшого ручья укромный ровный пятачок — не на виду и загороженный стволами высоких деревьев. Маккензи расстелил на мягкой сосновой хвое спальный мешок и улегся, не заботясь о палатке: небо было безоблачным, сырости в воздухе не чувствовалось. Огонь разводить не хотелось — ни к чему.

Лежа на спине с рюкзаком под головой, он отстраненно смотрел, как остывают во тьме верхушки сосен, а затем и небо; тут-то и накатились гигантским черным водопадом, прорвавшись разом сквозь оболочку глухой пустоты, запоздалая боль и щемящее чувство утраты, одиночества. Маккензи зажмурился и, в судорожном спазме стиснув кулаки, поднес их к лицу. Он не плакал, лишь несколько слезинок скатилось по щекам, да снова из горла вырвался этот странный низкий всхрип.

Наконец, далеко за полночь, дрожь унялась, лицо и тело, вздрогнув несколько раз, расслабились, и дыхание его несколько выровнялось. Росс Маккензи, ходивший некогда по поверхности Луны, забылся в тяжелом сне.


УИЛЬЯМ САНДЕРС Поезд в ад | Поезд в ад | cледующая глава