home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Что может быть проще клавиатуры и дисплея?

Продолжение истории с монитором и клавиатурой не заставило себя долго ждать. Для явившихся за рецензией начинающих ученых был подготовлен сюрприз. А именно вместо доброго распития чая с пряниками, как это бывало обычно, я оставил их стоять у стола и толкнул настоящую речь:

– Пришли за решением? Долго думал, что со всем этим сделать. И знаете почему? – После художественной паузы я поднял расстеленный ватман с красиво вычерченным общим видом «макродисплея». – Вы же просто сменили обертку, оставив старую капиталистическую идею! А что говорил наш вождь, товарищ Ленин? «Брат, мы здесь тебя сменить готовы, победим, но мы пойдем путем другим!»[846] От вас я, страна и весь народ ждали прорыва, полета мысли, талантливых идей, а получили невыполнимый прожект! Вы инженеры или художники из редакции «Техники молодежи»? В общем… – Я поднял все листы перед собой, картинкой к ребятам. – Смотрите? Все хорошо видно?

– Да… – ничего не понимая, ответил Иван I.

– А так?! – Я резко разорвал результаты месячной работы научного отдела пополам. – Или так?! – сложив обрывки, постарался повторить действие, но ничего не получилось, поэтому просто бросил остатки работы на стол.

Немая сцена была достойна Гоголя. Гордые мэнээсы явно пришли за похвалами и обсуждением мелких деталей, ведь решение получилось красивым и хорошо проработанным. А тут какойто начинающий самодур их мордой об стол да через колено. Впрочем, настрой оказался хорош, и ломать его было преступлением против Макаренко[847].

– Делать надо заново. Вообще, полностью, все с нуля! – Я плюхнулся в жалобно скрипнувшее кресло и откинулся на спинку. – Поймите, мы должны создать систему лучше IBM! И намного, в разы! – Про себя добавил: «Надеюсь, в американской корпорации не услышат моего пафоса, а то помрут… от смеха».

Ребята переминались с ноги на ногу, не понимая, что делать дальше. Поэтому пришлось продолжить монолог:

– Нет! – Я еще раз поднял обрывок чертежа и брезгливо покрутил его в руках. – Начинать будете с минус десятого этажа. Сначала вам нужна перестройка мозгов, потом придется поменять привычки и научиться видеть задачу с другой, противоположной стороны. Только после этой длинной и тяжелой работы над собой можно положить первый камень в фундамент нового мира. Иначе мы неизбежно будем снова и снова претворять в жизнь прошлое.

Еще раз, посмотрев на охреневшие физиономии, я толкнул по столу в их сторону половину листика бумаги с уточненными требованиями к системе.

– Забирайте постановку задачи, жду с эскизным решением через два дня.

Надо было видеть! Иваны выпятились из моего кабинета задом, как с приема магараджи! И поделом, нечего было подкалывать и рисовать всякую чепуху. Надеюсь, ребята никогда не узнают истинного источника моего вдохновения. А то получится смешно, примерно как с какимто европейским монархом, у которого после смерти обнаружили татуировку «Смерть королям»[848].

Разумеется, ни через пару дней, ни даже через неделю ничего годного не появилось. Кучу раз хотел плюнуть на педагогику и сделать всю идейную проработку самостоятельно. Но пересиливал себя и всегда ограничивался только критикой и минимумом позитивных идей. Постепенно начали проявляться результаты, несколько раз ребята меня реально удивили рациональностью мышления. Например, они обеими руками ухватились за идею клавиатуры с «мембранной» основой. И начали ее продвигать по инстанциям со всем энтузиазмом молодости.

С ходу оказалось, что конструкция клавиш будущего тянет как минимум на авторское свидетельство, если не на целую их пачку. Причем точное литье пластмассовых «качелек»[849] может быть начато в СССР в любой момент… Как только найдется валюта на покупку станков. Все имеющиеся у МЭПа мощности были заняты корпусами логики и прочих микросхем, да и не подходили они для столь деликатной работы. Помочь, как ни странно, могли производители игрушек. Для «РУсского куБИКа», к которому все больше прилипало старое название «РУБИК», еще зимой тысяча девятьсот шестьдесят пятого года были закуплены новейшие шнековые литьевые машины[850]. Вот только в ближайшие несколько лет к ним лучше было не подходить, штамповка головоломок шла в три смены.

Не лучше обстояли дела с воспроизводством электропроводящей резины «штемпеля». Кто бы мог подумать, что советские химики не смогут сделать материал, который выдерживает сотню тысяч нажатий, не оставляет при этом токопроводящих следов на дорожках и стоит хотя бы малость дешевле золота. Еще я сглупил – при разборке ноутбука не снял образцы, а санкции на повторную «хирургическую» операцию Шелепин не дал. И правильно, на самом деле, и первый раз это была авантюра, но уж очень все хотели увидеть фотографии. В итоге СССР опять будет тратить валюту на промышленное оборудование. Хорошо хоть не китайское, как в России двадцать первого века, а британское или американское. Иногда мне казалось, что даже небольшой шажок в микроэлектронике вызывает настоящую революцию[851] в смежных отраслях, более того, возникают новые направления развития науки и техники. Но проверить это, понятное дело, возможности не было.

К чести Иванов, они не остановились на отрицательном результате, а в очередной раз пришли «бить челом», в смысле просить позволить использовать старые технологии:

– Петр Юрьевич, мы пришли к выводу, что в настоящее время…

– А попроще можно? – рассмеялся я. – Присаживайтесь и говорите почеловечески. – Отношения со времен «порванных чертежей» у нас успели потеплеть, но вот некоторая робость у сотрудников осталась.

– Придется использовать в новой клавиатуре герконы, – выпалил Иван I еще до того, как примостился за приставным столом. – Или даже механические контакты, если заявку не согласуют.

– Можно было бы на твердотельных датчиках Холла[852], – робко заикнулся Иван II. – Но…

– В серии их обещают только в начале следующего года, – закончил Иван I.

– Как так? – удивился я. – Вроде их еще при царебатюшке придумали?

– С одной стороны, так… Но первый образец в МЭПе получили только летом, ну вы же сами им передали новый твердотельный датчик вместе с какимто сложным оборудованием.

– А… – начал было я формулировать вопрос, но быстро придумал, как выкрутиться: – А что так долгото?

– Это очень быстро, Петр Юрьевич, – заявил Иван I с хвастливой ноткой в голосе. – Наши проекты идут в МЭПе приоритетно, совсем как заказы под космонавтику.

– И вообще, откуда вамто это все известно? – до меня наконец дошел весь смысл сказанного. – Ведь это секретная информация! Кто сказал?

– Так по МЭПу слухи ходят… – скромно потупил глаза Иван II. – Мне секретарша начальника главка рассказала…

– Дожили! – Я состроил крайне недовольную физиономию. – Идите теперь оба к Анатолию и все ему расскажите подробно. Ничего вам за это не будет! – добавил при виде резко погрустневших спецов. – Поймите, мы не в игрушки играем! НИИ не просто так новейшие зарубежные технологии получает, понимать надо, где работаете!

Вот так выявился очередной футуропрокол, который я в свое время даже не заметил. Надеюсь, не слишком серьезный, ведь в восьмидесятых годах датчик Холла[853] в двигателях автомобилей использовался более чем широко, значит, разработали его в семидесятых. Ну или теперь у нас, в тысяча девятьсот шестьдесят шестом.

Что до режима секретности – было сразу понятно: сохранить в секрете источник «вброса» инноваций не удастся. Слишком много людей знало о НИИ «Интел».

Поэтому кроме тривиального выявления и профилактики излишне болтливых в ход шла легенда о кагэбэшном источнике всех внедряемых «ништяков». Причем со стороны всесильного комитета тоже пустили легкий слушок, дескать, наш НИИ – качественная подстава для ловли шпионов. Поэтому состоит по большому счету из обученного деятельности «подайпринеси» дуракадиректора, дорвавшихся до взрослых игрушек вчерашних студентов, а также огромного количества сексотов КГБ, которые буквально заполонили тихий провинциальный Мград. Впрочем, в последнее я вполне верил.

Шатко ли, валко, но в конце лета проект дисплея и клавиатуры начал походить на привычный мне вариант. Излишне говорить, что получившаяся в итоге клавиатура внешне сильно напоминала широко распространенный в моем будущем «Microsoft» на сто четыре клавиши. Но прежде чем сотрудники самостоятельно придумали «то, что нужно», пришлось изрядно попотеть. Собственно, товарищи мэнээсы поначалу не стали сильно мучиться с дизайном и притащили ремейк все той же IBM 2260, только расширенный с сорок первой знаковой панели до привычных по русскоязычной пишущей машинке сорока шести. Функциональные клавиши там были представлены в весьма скромном количестве семи штук, причем четыре из них имели явно терминальное назначение. О необходимости работы сразу на двух языках наши патриоты даже не задумались и со спокойной душой планировали использовать для этого разные устройства.

Орать на них не стал, традиционно порвал эскизы в клочки и отправил думать. Раза с десятого мои аккуратные намеки достигли цели, и коллектив «родил» дизайн куда лучше оригинала. Вместо совершенно бесполезного CapsLock и незаслуженно широкого Tab поставили три символьные клавиши: квадратные скобки, знак доллара[854], вытащенный из глубин Windows символ рубля[855] и уголки большеменьше. Амперсэнд «&» и коммерческое at «@» ушли к фигурным скобкам. Буква «Ё» была традиционно отправлена в верхний левый угол, зато справа, рядом с «Э», поместились двоеточие и точка с запятой. Таким образом, весь верхний регистр в цифрах был освобожден от различий между английской и русской раскладкой, заодно туда влез привычный машинисткам шестидесятых годов знак параграфа «§», плюс обе наклонные черты встали рядом с левым шифтом.

Предложенный мной десяток функциональных кнопок сократили до пяти штук F1F5. Зато идея дополнить Shift еще парой модификаторов Alt и Ctrl прошла на «ура». Отдельную цифровую клавиатуру экономически подкованные сотрудники выкинули в целях «снижения стоимости», но блок «стрелочек» и Copy, Paste, Page Up, Page Down, End, Home мне все же удалось отстоять. Пусть результат оказался не идеален с точки зрения опыта будущего, но он дался в таких горячих спорах научного отдела, что было бы самым последним делом «срезать на взлете» инициативу ребят. Тем более в столь незначительном вопросе.

Дальше началось самое интересное. Мое первоначальное и не слишком грамотное пожелание использовать «где только можно» гостовскую кодировку привело к неожиданным результатам. Разработанный мэнээсами принцип работы явно имел весьма мало общего с клавиатурами моего будущего[856], вот только понять, что лучше, и спрогнозировать все последствия, я был не в состоянии.

Контроллер клавиатуры, если его можно было назвать таким серьезным словом, опрашивал контакты сделанной «на вырост» сетки алфавитноцифровых и функциональных клавиш не реже чем сто раз в секунду. В отличие от них модификаторы Alt, Shift, Ctrl включались «в электронику» напрямую и учитывались при формировании итогового восьмибитного гостовского кода в небольшом ПЗУ.

К примеру, если на клавиатуре была выбрана просто буква «л» – формировался код DB от прописной «Л», при «Shiftл» – BB (он же заглавная «Л»), «Altл» давал FB, или символ псевдографики «±». После переключения на английский командой CtrlAlt можно было набрать «k» с кодом 6B и «К» с 4B. Команды функциональных клавиш типа стрелочек, табуляции или Enter шли под своими оригинальными кодами, для которых в таблице ASCII выделялось аж тридцать два варианта. Кроме того, команды можно было набирать через Ctrl. Так, комбинация CtrlЛ или CtrlK (английская) означала vertical tab и дополнительно была «приписана» к клавише Page Down.

Чем глубже я залезал в алгоритм работы, тем больше возникало вопросов. Причем с буквами и цифрами особых сложностей не имелось. Зато роль и функционал модификаторов притягивали критику, как эпицентр – атомную бомбу.

– Вы считаете, что в таблице ГОСТ достаточно команд на все случаи жизни? – Я наконец прервал возбужденное сопение специалистов.

– Так американцы в своей кодировке нарезервировали изрядно, – степенно заявил Иван I, поглаживая начавшую пробиваться бороденку.

– И что с того? – Меня глодали нешуточные сомнения. – Все равно ведь надо совместимость обеспечивать. Бардак получится, если наша клавиатура к штатовскому компьютеру не подойдет. Да и сами хороши – только успели ГОСТ на кодировку утвердить и тут же в него плюнули и ногой растерли. – Для убедительности я демонстративно пошаркал ботинком под столом.

– Там чуть не десяток команд давно не используется, – начал оправдываться Иван II. – Хватит надолго!

– Угу… – В моей памяти, как живые, высветились знаменитые «шестьсот сорок килобайт памяти», и я, не думая, шлепнул рукой по полированной поверхности стола: – Не пойдет!

– Почему?! – дуплетом взвыли Иваны. – Идеальная схема получилась!

– Вопервых, не хватит даже десятка команд, к хорошему люди привыкнут быстро, а резерва у вас нет. – Я еще раз представил разработку мэнээсов вместо встроенной в ноутбук клавиатуры и продолжил критику: – Вовторых, нажатие вы фиксируете, а как ЭВМ догадается, что пользователь отпустил кнопку? Понятна проблема? – машинально взглянул на специалистов, и…

Глаза Иванов выдавали активную работу мысли, но при этом было очевидно – ребята попросту не осознают, о чем я говорю. Не приходилось им гонять курсор по экрану и тем более перебирать аккорды кнопок. Да что там, они никогда всерьез не стучали по клавишам электрической пишущей машинки! Как привыкшему к перу и карандашу человеку представить, что значит точная и удобная клавиатура компьютера две тысячи десятого года?! Разумеется, я попытался с максимально возможной точностью все объяснить словами и даже показать на жестах. Но не преуспел.

– Зачем это? – завели старую шарманку мэнээсы. – На «Консулах» ничего подобного нет, в IBM 2260 тоже!

– Все! – Я развел руками перед физиономиями специалистов, благо мой рост в сто девяносто сантиметров позволял это сделать очень элегантно, даже сидя в кресле. – Пока не переделаете, на глаза не показывайтесь!

Только мы с Катей успели съездить домой пообедать, как мэнээсы вновь нарисовались у дверей кабинета. Явно голодные, но очень целеустремленные.

– Что, уже все придумали? – Я не смог удержаться от иронии. – Проходите, нечего двери заслонять!

– Не совсем… – замялся Иван I еще на подходе к стулу, изрядно «насиженному» за последнюю пару месяцев. – Но мы нашли хороший вариант.

– Показывайте. – Большая порция только что съеденной окрошки с «докторской» колбасой не только успокоила нервы, но и придала солидную порцию благожелательности.

– Когда кончатся табличные команды, можно будет использовать специальную команду для команды! – торопливо доложил Иван II.

– Ух! – только и смог сказать я, мучительно пытаясь ухватить мысль собеседника.

Впрочем, мэнээсы быстро перешли к более точным выражениям. Если привести их сбивчивый рассказ к одному знаменателю, то суть сводилась к введению еще одной специальной кнопки, после нажатия которой следующая буква или цифра порождала не один байт кода, а два. Первый, служебный, совпадал с наиболее «забытым» символом гостовской кодировки, второй, реальный, мог быть использован ЭВМ любым удобным способом.

После некоторого размышления это казалось мне хоть и не слишком удобной, но вполне разумной альтернативой. Более того, возникло непреодолимое желание назначить этой «новой клавишей» все тот же несчастный Ctrl, перенеся все его «старые» и редко используемые возможности на два дополнительных регистра функциональных клавиш F1F5. Надо было видеть довольные физиономии Иванов, когда я признал ограниченную годность предложенной методики. Вот только радовались они главным образом не моему согласию, а возможности реализовать данную функцию «Many years later, in a galaxy far, far away»[857]. Иначе говоря, научный отдел удачно разыграл комбинацию очень советского саботажа странных директорских хотелок, перенеся их в отдаленное будущее.

Способ контроля за отпущенными клавишами был выдержан примерно в этом же стиле. Ведь совсем не сложно доработать устройство так, чтобы перед кодом «отжатой» клавиши… дада, легко догадаться, вставлялся очередной служебный байт![858] И пусть ЭВМ подавится, разбирая этот поток информации!

Но тут обещаниями будущих доработок мэнээсы не отделались. Инициатива наказуема, и в проект было внесено непреложное требование оснастить подобной функцией хотя бы «стрелочки» и «пробел». А чтобы Иваны спали спокойно – мне пришлось согласиться на установку перемычки, с помощью которой данную инновацию можно было отключить совсем.

Последний «клавиатурный» вопрос оказался совсем простым, тем более что его разрабатывал Федор. Сгенерированные контроллером биты «по ГОСТу» без особых раздумий выталкивались через небольшой буфер на выход через УИ8 (Универсальный интерфейс на восемь линий), заодно для ЭВМ выдавалось соответствующее прерывание. Электропитание также поступало по кабелю УИ8.

С дисплеем процесс сначала двигался куда быстрее. Под моим чутким руководством в качестве оптимального решения мэнээсы быстро приняли специализированный телевизор без блоков промежуточной и высокой частоты, он же монитор с зелеными «буковками и циферками». Причем специалисты проявили немалую инициативу, в два счета доказав, что только люминофор длительного свечения не будет портить зрение операторов. Против такой аргументации экономика бессильна, ведь девушки без очков куда симпатичнее очкастых стерв! Заодно я ловко замаскировал свое незнание вопроса под заботу об экономике.

Управлять экраном с диагональю чуть более тридцати сантиметров предполагалось всего лишь по трем проводам: кадровой/строчной синхронизации, земли, видео. Я пробовал говорить о цвете, но быстро понял – ждать взаимности от техники в этом вопросе придется как минимум несколько лет. Мэнээсы дополнительно настояли на выводе звука, спорить с такой мелочью не стал, хотя и был уверен в будущей бесполезности. С дизайном корпуса тоже сложностей не возникло – по сути, получился металлический куб. Так что наш научный отдел быстро подготовил документацию и сдал ее в МЭП.

Зато дальше Иванам пришлось изрядно поломать голову без моей помощи. Ведь в устройстве телевизоров я разбирался примерно как в балете и фотонных звездолетах. Хотя на уровне схемы все выглядело просто. Всегото вместо «эфирного» сигнала нужно было подать «компьютерный». Причем аналоговый и непрерывный, никаких пикселов в нем не предусматривалось, а значит, нельзя было обойтись без быстродействующего ключа для управления яркостью точки на экране. Если думать о градациях серого, то это выливалось в полноценный ЦАП, что, впрочем, тоже не выглядело сверхтехнологией.

Однако дьявол, как обычно, скрывался в мелочах. Если прикинуть частоты, то выйдет весьма неприятная картина. В телевизоре чтото около пяти сотен строчек[859], в каждой нужно «показать» шестьсот сорок пикселов, а вот достижимые при массовом производстве частоты микросхем логики находятся в районе 10 МГц[860]. Быстрого прорыва тут нельзя ждать даже с подарками из будущего. Если десять миллионов разделить на произведение шестисот сорока на пятьсот, учесть всякие мелочи вроде обратного хода луча, то получится двадцать пять – тридцать кадров в секунду. А ято по наивности надеялся сразу сделать монитор на сотню герц вертикальной развертки…

Более того, стандартные системы развертки оказались «заточены» строго на частоту 50 Гц, какойто балбес посчитал, что делать иначе нельзя изза наводок от сети электропитания[861]. Значит, вытягивать «interlaced»[862] 30 или 40 Гц бессмысленно, вариантов всего два – или 25р обычных, progressive, или 50i. Жуткая гадость! Я хорошо помнил, как реагировали мои детские глаза на новый «стогерцовый» монитор после старого, который «тянул» всего лишь 85р. Поэтому резко стало жалко девушекоператоров. Тут на самом деле впору задуматься об использовании только части экрана, не зря этим путем пошли разработчики IBM 2260.

Против такого не поможет даже самый «медленный» люминофор. Пришлось устроить импровизированный мозговой штурм «на троих», только вместо положенной по традиции водки и селедки на столе были неизменные пряники и чай. И надо сказать, это средство помогло. Уже гдето через час я не выдержал и выкрикнул: – «Нити!!!» Вспомнил, что когдато, еще до жидкокристаллических мониторов, один из производителей телевизоров предложил наносить цветной люминофор не круглыми точками, а полоскаминитями[863]. Изза этого пикселы получались вытянутыми по вертикали, но изображение в целом выглядело куда лучше, чем обычное.

Конечно, в нашем положении не до таких высоких технологий. Но… Я просто взорвался потоком фраз: «Кто сказал, что для удвоения штатовских двенадцати строчек текста на экране до советских двадцати четырех нельзя обойтись парой сотен линий развертки? Долой буржуазные предрассудки! Да здравствует рабочекрестьянская наука СССР! И вообще, сколько можно пить чай, где мой коньяк?!»

В переводе на нормальный язык это означало, что если попросту вытянуть пятно от пушки ЭЛТ по вертикали, то большая часть проблем решится сама собой! Чуть развив идею, мы урезали осетра маски символа с 8х16 пикселов до 7х11[864] и получили двести шестьдесят четыре строчки. Что очень даже красиво уложилось в минимальноразумные 50 Гц кадровой частоты.

Осталось только понять, какое устройство будет формировать «картинку». Поставить видеокарту в ЭВМ – подход явно не для шестидесятых. Шины тут не было, единого стандарта тоже, поэтому в ход опять пошел хорошо освоенный УИ8. Сначала я хотел запихинуть всю электронику непосредственно под «телевизор», но потом пришлось отказаться от этой идеи – с памятью на ферритовых кольцах ящик выходил слишком большим. Причем НИИ «Точной механики», к которому попала на изучение микросхема RS232 из будущего, так и не смог освоить производство чегото, похожего на статическую память, примеров которой было более чем достаточно в буферах чипа. Мало им, видете ли, кристаллов для изучения, слишком передовой техпроцесс использован, не могут инженера пересчитать размеры транзисторов из одного мкм образца в свои десять мкм. Зато небось в отпуск ходят строго по расписанию! Надежда оставалась только на волшебный пинок от Шелепина, которому я не преминул пожаловаться на важность вопроса.

Впрочем, без полупроводниковой памяти работа и не думала останавливаться. Если не вдаваться в детали, получалось следующее: имелось два восьмиразрядных регистра под пикселы, из которых быстродействующий ключ брал биты для вывода на экран. Пока из первого регистра биты выводились – во второй загружались семь точек следующего символа из ПЗУ знакогенератора (именно там «жила» таблица «гостовского кода») и бит межбуквенного разделителя. Во всем этом процессе учитывались положение курсора и прочие атрибуты типа мигания, подчеркивания, инверсии, жирного шрифта. Соответственно, после вывода восьми пикселов регистры «менялись ролями».

По идее, данные для ПЗУ можно было брать напрямую из памяти «видеокарты». Вот только ферритовые кольца – совсем не полупроводниковый SRAM[865], и время выборки в двадцать микросекунд (или 50 кГц) в несколько раз больше нужного. Поэтому пришлось поставить еще один огромный стошестидесятибайтный буфер на две строки. Пока из одной в одиннадцать проходов (по одному на каждую строчку матрицы) «вытаскивались» данные для знакогенератора, вторая спокойно и неторопливо заполнялась «с феррита».

Финальной операцией стало обновление видеопамяти видеокарты с ЭВМ. Происходило это постоянно, на каждой строке текста, в оставшееся от работы с буфером время. По расчетам специалистов, производительности УИ8 в пакетном режиме, то есть без обработки прерываний по каждому «чиху», с запасом хватало для передачи не только «изменений», но и полной восьмидесятибайтовой строки букв и цифр, что обещало плавный и красивый скроллинг. Однако меня все равно терзали серьезные сомнения в способности ЭВМ типа БЭСМ4 обрабатывать данные с требуемой скоростью. Но на этот вопрос мог дать ответ только эксперимент.

В деталях все выглядело куда сложнее. Одно только ПЗУ выходило «за гранью добра и зла», а именно набором из сорока чипов. Оперативная память на два с половиной килобайта (атрибуты символа, увы, тоже надо гдето хранить) по размерам соответствовала паре кирпичей, хотя по весу их превосходила. Медленно, но уверенно начинала складываться страшная картина опытного образца. Устройство получалось настолько огромным, что даже мне казалось невероятным представить на его месте несколько микросхем[866]. Только не забывший будущее разум говорил, что это обязательно случится, и очень скоро. Но когда я пытался доказать возможность подобной миниатюризации своим, многое уже слышавшим мэнээсам – то встречал лишь скепсис и недоверие. Заикаться о подобном за стенами НИИ «Интел» вообще пока не имело смысла.

Впрочем, как часто говорят в Америке, «это их проблемы». За полгода дрессуры Иваны превратились во вполне годных специалистов, которых можно загружать самостоятельной работой. И эта победа едва ли не более важна, чем очередной технологический шажок на пути к Интернету. А микросхемы… Они их придумают сами! Нужно только немного подождать.

Годовщина Октябрьской революции в СССР считалась праздником куда более важным, чем Новый год, целых два нерабочих дня сразу[867]. Хотя… если учесть, что явка на демонстрацию строго обязательна и длится «праздничное шествие» с раннего утра минимум до обеда, становится понятна такая немыслимая щедрость правительства. Может, кому и приятно, но для меня сложно найти пытку хуже, чем собраться рано утром у института, проконтролировать справедливый и равный разбор идиотских палок с кумачовыми тряпками и не торопясь, пешочком тащиться через полгорода, чтобы закончить трейл[868] около здания горкома, под выкрикиваемые в хрипящий репродуктор лозунги.

Однако большая часть сотрудников воспринимала действо как реальный праздник, троица слесарей даже успела тяпнуть водки, с удовольствием кричала «ура!» по любому поводу и подпевала маршам. Им истерично вторил совершенно трезвый водитель конторского грузовичка, мой тезка по фамилии Чечнев, который недавно умудрился продать соседям по дому собачатину вместо баранины. Может быть, все и сошло бы аферисту с рук, да он не утерпел, явился к покупателям на следующий день и спросил, знают ли, чье мясо едят. Теперь герой в ожидании суда ходил «под подпиской», а кадровичка неспешно подыскивала нового «погонщика газона[869]».

Супруга директора, она же Екатерина Васильевна, под завистливыми взглядами женской половины коллектива солидно «выгуливала шубу». Мне не понять важность данного процесса, однако Катя начала переживать еще с конца октября, боялась, что на демонстрации будет слишком тепло. Впрочем, она была такая не одна, тут все, как на показе мод, блистали шляпками, в смысле меховыми шапками, и вязаными варежками. Моя жена не смогла удержаться и нанесла еще один удар по самолюбию местного бомонда. Вместо клееных меховых «ведер», которые тут по недоразумению считались последним писком моды, она пошила мягкий норковый берет в тон шубке, такой, что можно было без проблем смять в кулаке. Не иначе, позаимствовала идею гдето в ноутбуке. И теперь пожинала заслуженные плоды завистливых до неприличия взглядов.

Не спеша, с остановками и перекурами, часа за полтора мы добрались до площади и чуть позже финишировали в небольшом парке, расположенном за квартал от центра городка. Там пролетариат и интеллигенцию уже ожидали развернутые точки быстрого питания. Несмотря на легкий морозец, люди охотно запасались продуктами, выбор которых заметно превосходил среднемагазинный. Спиртного не продавали совсем, однако это никого не смущало, опытные товарищи запаслись своим. Так, ребята с ТЭЦ, которые шли как раз перед нами, прямо на обвешанной по периметру флагами тележкетранспаранте открыли несколько трехлитровых банок кубинского рома с наклейкой на обычной белой бумаге «Santiago de Cuba Blanc» и наливали по небольшому граненому стаканчику всем желающим.

Явно сами выпить не смогли, решили людей порадовать. Ром не водка, штука сильно на любителя. Судя по всему, Минторг сумел раскрутить Кастро на массивные поставки алкоголя, но магазины затоварил настолько, что недешевое спиртное пошло «в нагрузку» в составе продуктовых заказов[870]. И вообще, чтото там странное на Кубе творилось, сначала в советских газетах начали ругать за излишнюю роскошь свежеотстроенный дворец мороженого Coppelia в Гаване[871]. Для местных такая пропаганда сошла бы, но ято его видел собственными глазами! Ничего выдающегося, сарай сараем, чуть побольше и покрасивее екатеринбургского Шарташского рынка. Потом про концессии на добычу никеля заговорили, дескать, кубинцы неправильно используют кредиты[872], и специалисты из СССР сами куда лучше справятся со строительством инфраструктуры. Не иначе, Микоян и тут решил содрать с братьевкоммунистов все, что можно и нельзя. Впрочем, всерьез покрутить в голове эту мысль я не успел.

Вокруг спиртного «клубилась» небольшая толпа раскрасневшихся веселых мужиков, ктото даже пытался петь песни. Я не смог удержаться и под неодобрительным взглядом Кати снял пробу с экзотического для Советского Союза напитка под неизменный тост «за революцию!». Результат удивил – вполне терпимо, разумеется, насколько это вообще применимо к напитку, который в чистом виде в двадцать первом веке пить не принято. Окружающие притихли – хоть молодой, но все же директор, налицо нарушение субординации, вдвойне интересно, что скажет. Пришлось соответствовать:

– Неплохо! – Я сделал второй небольшой глоток, покатал напиток во рту и задумчиво продолжил: – Но просто так его пить нельзя.

– Как же еще? Чем закусывать? – посыпались вопросы.

– Мы уже пробовали разбавлять, еще хуже выходит! – добавил какойто смелый экспериментатор.

– Думаю… – Мой взгляд машинально прошелся по окрестным лоткам с продуктами и сконцентрировался на лимонах и апельсинах, выглядывавших из заботливо накрытых дерюгой ящиков.

Очередь за ними, можно сказать, почти отсутствовала. За последние полгода экзотические цитрусовые из Египта и Сирии не только заполонили магазины Москвы, но и начали попадаться на витринах овощных магазинов всех остальных городков СССР. Так что я не стал терять времени и метнулся к прилавку:

– Девушка, продайте лимончик и апельсинку, надо ребятам рецепт поскорее показать! – Я протиснулся перед покупателями, которые, впрочем, отнеслись к сложности момента с полным пониманием и откровенным интересом.

– Пожалуйста! – Полненькая продавщица в огромных валенках и белом халате поверх телогрейки быстро взвесила требуемое.

К моему возвращению толпа стала ощутимо гуще. Впрочем, мне самому интересно было попробовать результат. Половина стаканчика рома, на треть оставшегося – выдавил лимон, остаток добил соком апельсина. Осторожно перемешал, отпил…

– О!!! – знакомый вкус «Дайкири»[873], констатировала память. – Вот так гораздо лучше! – И уже про себя добавил: – «Вот это да! Получилось вкуснее, чем в любом баре Екатеринбурга! Надо еще свежей мяты найти, чтобы Катя не скучала, а потребляла соответствующий состав!»[874]

– Петр Юрьевич, нам пора! – Неожиданно появившийся «на сцене» Анатолий настойчиво потянул меня за руку. И шепотом добавил на ухо: – Ну зачем вниманието привлекать?!

– Да, пора! – попрощался я с присутствующими, с сожалением поставив недопитый коктейль на узкий швеллер рамы тележки. – Как видите, все очень просто!

По дороге домой Анатолий пропесочил меня за глупую инициативу. Ближе к дому я уже сам не понимал, как умудрился выкинуть такое неожиданное «коленце». Похоже, меня все же захватила атмосфера всеобщего праздника, беззаботного веселья и какойто странной, необъяснимой советской уверенности в будущем. И напрасно, этот мир только издали казался безопасным и простым. Вот только довольную улыбку с лица я не смог согнать до самого вечера.

…Через месяц на очередном совещании в министерстве мне резанула слух оброненная кемто походя фраза: «Так вот, накатили мы по две белой кубы с соком, и тут…» Стало понятно, что качественно на советской почве приживаются исключительно идиотские идеи. «Дайкири» вслед за суши необъяснимым образом просочился в обиход, изрядно потеснив традиционную «беленькую», вот только не знаю, к добру ли такая перемена. Похожим образом обстояло дело с модой на литые диски, тратить дефицитный алюминий на бессмысленную для пещерного автопрома технологию коммунисты посчитали делом вполне стоящим. Даже на лимузины членов Президиума ЦК КПСС поставили специально разработанную «черненую» модель. Невероятное дело, ради этого Шелепин сам, лично, просил меня подбросить эскизы из будущего. Я с трудом удержался и не стал рассказывать про особый шик накачки шин чистым азотом. Такие страшные секреты от партийного руководства страны надо беречь, как спички от детей.

В то же время наладить выпуск нормальных покрышек так никто и не сподобился. Узкую, жесткую и крайне небезопасную, с моей точки зрения, «резину» продолжали успешно ставить на все автомобили без исключения. Шипы запускать в серию никто не подумал. Изготовить копию трехточечных ремней RAVчика в СССР смогли, благо ничего сложного там не было. Получилось грубовато, но вполне надежно. Но краштеста с манекеном на ГАЗе провести не захотели. С большим трудом через «самый верх» мне удалось «пробить» экспериментальную доработку нескольких десятков «Волг»[875]. Но похоже, из всех обладателей этого чуда техники пользовался «удавкой» только я. Остальных руководителей заставить чтото сделать можно было только под угрозой расстрела. Не ценили эти люди свои жизни, да и в зарубежную статистику не верили как в лженауку. Впрочем, ихто мне не жалко, но зачем ни в чем не повинных людей губить?!

Еще три больших шага вверх, и наконецто можно было тяжело плюхнуться на вытоптанный снег, смахнуть со лба капли пота и чуток передохнуть перед очередным скольжением к подножию невысокого холма по узкой прогалине между темными молчаливыми стенами зимнего леса. За день девять спусков, два неслабых падения кувырком по предательскому пухляку склона, а последняя модель сноуборда так и не рассыпалась на куски. От мысли о скором испытании доски на «обычной» горе среди лыжников усталость натруженных подъемом ног быстро прошла.

Задуманный чуть ли не год назад сноуборд оказался совсем не таким простым делом, как казалось сначала. Заинтересовать проектом развития нового вида спорта товарища Шелепина я не смог. Получил лишь отписку: «Есть задачи поважнее, если невтерпеж, обходись своими силами». Пришлось протащить возню с мастерской под обоснование математической модели лыж, для разработки которой со скрипом и коньяком удалось вытрясти заказ у ведомственной команды двоеборцев[876] с неизбитым названием «Электрон». Спортсменов более близкого профиля в МЭПе, увы, не нашлось. Научный руководитель «Интела» только покачал головой при виде очередной аферы, но спорить не стал, бывали «хвосты» и похуже. Тем более штатные ставки под теоретиков имелись в избытке, а результаты расчетов в секретном ВЦ НИИ выглядели очень достоверно и побюрократически симпатично.

За прошедшие полгода я успел убедиться, что горные лыжи в СССР воспринимаются как чемодан без ручки: выбрасывать жалко, хотя пользы почти никакой[877]. Не было ни тренеров, ни инфраструктуры, подъемники можно было посчитать по пальцам, и те, которые встречались, являлись кустарными поделками местных любителей. Ведь до смешного доходило, когда члены сборной страны тренировались на одном склоне с местной детворой! А какие у них были лыжи! Специально ездил, смотрел. Спортсменыразрядники катались на «Туристе» Мукачевской фабрики, что в украинском Закарпатье. Всего симпатичного в этой продукции – эмблема, медведь с рюкзаком на фоне полярного сияния. В остальном обычное дерево и металлический кант на шурупах. Только у самой элиты – австрийский Kneissl, и то по большей части деревянные «Красные звезды». Всего у троих видел только что появившуюся пластиковую новинку – «Белые звезды». Причем, по мнению членов горнолыжной тусовки, командой их назвать было нельзя, произносить эти названия требовалось не иначе как с придыханием, а лучше слегка кланяться.

А ботинки?! Импорта не имелось совсем, все приходилось заказывать за свои деньги, из кожи, жесткой, как кровельное железо. Однако теплый внутренний «валенок» из мягкого войлока в среде местных профессионалов уже был известен, как и защелкисобачки. Мне потребовалось только увеличить высоту голенища, превратив конструкцию из «ботинка» в «сапог». С креплениями тоже особых проблем не возникло, разве что вместо пластика на них пошли алюминиевый сплав и многомного часов работы фрезерного станка.

Зато сама доска выпила крови «за все и за всех». Форму и размеры оставшегося дома Burton[878] я помнил прекрасно, мышцы не успели забыть податливую упругость снаряда. Кроме того, рекламные буклеты будущего подарили кучу рассказов о углепластиковых триаксиальных коробах[879], алюминиевых сотах, вязкоэластичных демпферирующих системах и прочем хайтеке[880]. На этом все плюсы послезнания заканчивались, и начинались сплошные минусы полного непонимания технологии изготовления. Впрочем, поначалу это казалось сущей мелочью, всегото залить давно известной эпоксидкой[881] подходящий «пирог» из дерева и стеклоткани. Ну и еще, как это принято в лыжестроении, прикрутить шурупами по краю металлический кант.

Уже первый образец получился красивым и очень похожим на настоящий сноуборд. Перед испытаниями его даже успели отшкурить и загрунтовать в симпатичный белый цвет. Вот только упруго гнуться он отказался наотрез, а после применения физической силы – подозрительно захрустел рвущимися волокнами. Последовала вторая проба, третья, пятая, десятая… Изменение состава композита, толщины и количества слоев деревянного клина, попытка использовать многослойную фанеру, пластиковые соты… Все было напрасно. В отчаянии я все же испытал несколько относительно удачных образцов, но чуда не произошло. Под ногами ощущались либо жесткое неуправляемое бревно, либо противоположная крайность, мягкий кисель, неспособный твердо стоять на канте. Спуститься с горы на таком изделии можно было, но получить от этого удовольствие – нечего и думать.

Через пару месяцев экспериментов стало понятно – ничего путевого из эпоксидки не получится[882]. Пришлось заняться изучением образцов лыж, вернее, рекламы в зарубежных журналах. И тут меня ждало очередное «открытие велосипеда». Самыми модными и современными в мире загнивающего капитализма считались металлические пары фирмы Head Ski[883]. От их разнообразия разбегались глаза, глянцевые конструкции из склеенного слоями пластика, дюраля и дерева красовались на картинках в компании с суровыми прищурами киноактеров и улыбками блондинистых красоток. Однако стоила самая бюджетная модель целых восемьдесят пять долларов, более чем в два раза дороже авторитетного в СССР «белозвездного» Kneissl.

Богатый выбор дюраля Д16Т имел место быть на складе любого советского НИИ, и «Интел» не являлся исключением. Федосей Абрамович Шварц, наш снабженец, получал свою зарплату совсем не зря и давно позаботился о наличии лучшего в мире материала для изготовления прототипов, макетов и прочих опытных моделей. Единственное, что пришлось сделать, так это специальную печь больших размеров с равномерной и точно регулируемой температурой в камере. После нее зажатый в шаблоне металл медленно остывал, при этом только через сутки его кристаллическая решетка стабилизировалась, а неплохие упругие свойства возвращались в полной мере.

С начинкой «пирога» особых вариантов не было. Сначала шел тонкий слой фенольного пластика, потом нижний лист дюраля, за ним наборный, пропитанный эпоксидкой и проклеенный стеклотканью деревянный клин просчитанной на компьютере толщины, затем опять металл. По периметру конструкции вставлялись канты из хорошей стали, отделенные от клина демпфирующим слоем мягкой резины.

На словах все просто, но с качественной склейкой пришлось немало помучиться[884]. Обувной клей требовал обжатия и нагрева, причем все это одновременно и равномерно. Попытки использовать механический пресс и хитрые формы рассыпались на испытаниях кучей обломков дерева и дюраля.

Помогли, как обычно, бытовая лень и послезнание. Както в июльскую жару я имел глупость показать Кате рецепт кофе со льдом, но не растворимым, как греческое фраппе[885], а по рецепту штатовских ресторанчиков аля Вьетнам, в которых кипяток заставляют медленно просачиваться через слой молотого кофе с цикорием в чашку со сгущеным молоком, потом он перемешивается и выливается в стакан с колотым льдом.

Все хорошо в этой технологии, только уж слишком часто теперь приходилось обновлять главный ингредиент. Каждый день с утра начала повторяться одна и та же картина:

– Крути! А то усну! – Катя подсовывала мне под нос ручную кофемолку и соблазнительно потягивалась.

Учитывая, что вместо классической, полной жестких вставок и кружавчиков советской ночнушки она повадилась использовать мою футболку, выглядели отдельные части ее тела очень соблазнительно, но…

– Опять?! – Меня ни капли не радовала перспектива чуть ли не пять минут подряд вращать тугую рукоятку. – Давай чаю попьем!

– Ну уж нет! – парировала жена с непреклонной улыбкой. – Кто обещал купить электрическую мельницу?

– Да за ней надо будет в Москву ехать, некогда совсем! – уныло повернул я ручку нехитрого механизма. И вопросил жалобно: – Когда ты успела записаться в эстетки?!

Именно после этого диалога я с тоской и ностальгией вспомнил большую вакуумную упаковку молотого кофе из будущего, в которой мягкие и податливые крошки зерен превращались в плотный, твердый кирпич… Продолжение не заставило себя ждать:

– Эврика!!! – Мой крик разбудил даже соседей.

После чего я подхватил жену на руки и закружился с ней по кухне. Сбитая ее ногой злосчастная кофемолка улетела под сервант и злобно загремела там между пустых молочных бутылок.

– Придумал! Будем, ейей, будем мы зимой кататься на сноуборде!

– Поставь меня на место, злодей! Раздавишь!

Так была придумана склейка под вакуумом.

Слегка стянутый пакет сноуборда помещался в специальную камеру из резины, затем переделанный из компрессора старого промышленного холодильника насос вытягивал из нее все, похожее на воздух. Результат вакуумной обработки помещался в похожий на гроб металлический ящик с машинным маслом и системой нагрева до ста восьмидесяти градусов. Грязная и тяжелая технология сполна оправдала надежды. Образцы сноубордов как по мановению волшебной палочки перестали разваливаться при первом же изгибе, а ощущения от спусков начали отдаленно напоминать привычные по двадцать первому веку…

Я вынырнул из воспоминаний и перевел взгляд на цифру «тринадцать», небрежно намалеванную зеленой краской на носке доски. Ровную дюжину прототипов пришлось отправить в переделку, пока не получился данный экземпляр.

Испытаний на «нормальном» склоне я дождался с большим трудом. От побега на знакомую по прошлому году турбазу меня останавливала только достоверная информация о том, что подъемник работает исключительно по выходным. Впрочем, в субботу все равно поднялся на вершину горы первым. И надо сказать, что номер «тринадцать» не подвел, натертая парафином доска даже превзошла мои скромные ожидания. Она шла по склону немногим хуже Burton и позволила повторить все то немногое, чему я успел научиться в будущем. Скоростной «карвинг», спуск на кантах с глубоким заваливанием тушки внутрь поворота, минимальные прыжки, роллы на носке и хвосте… Настоящий глоток будущего! Если бы еще идиотский бугель не так сильно «сушил» ногу!

Опомнился я только тогда, когда понял, что большая часть горнолыжников перестала кататься и наблюдает за моими трюками. На краткой прессконференции пришлось удовлетворить любопытство всех свидетелей испытаний результатов научной работы секретного НИИ. В смысле под вкусный чай с шиповником из чьегото китайского термоса объяснить людям, что сделать подобную «доску» вполне возможно даже в гараже, а научиться кататься легко за парутройку дней. И даже пообещать отправить письмо с технологией и чертежами в «Технику молодежи». Очень надеюсь, что они не воспримут мои рассказы слишком близко к сердцу и не организуют с утра понедельника собственное производство.

Ведь я до сих пор не знал, даст ли Шелепин «зеленый свет» новому виду спорта в СССР.


Дрессировка мэнээсов | Еще не поздно. Тетралогия | Новый год и краткие итоги