home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



XIV

К тому времени, когда мы вернулись в его кабинет, лицо Сказки (по крайней мере, так мне показалось) слегка порозовело, а дыхание сделалось ровнее… Я осторожно взял ее запястье и почувствовал под своими грубыми пальцами пульс, бьющийся в панике перед неминуемой смертью.

— Нет уж, — прохрипел я, — я не желаю, чтобы она подыхала!

Врач, не глядя на меня, спросил:

— Значит, вы ее любите?

Его вопрос удивил меня.

— Это вас шокирует?

— Нет, просто удивляет…

Он слабо, едва заметно улыбнулся:

— Вас трудно вообразить в роли Дон Жуана… Дело тут не во внешности: вам недостает хороших манер…

Его нравоучения, да еще сказанные в подобную минуту, разозлили меня.

— Дурак ты! — рявкнул я, надвигаясь на него. — Да ты хоть знаешь, что такое любовь? Хоть одной бабе понравилась твоя поганая рожа, которой только говнопровод затыкать?!

Он испугался. Под глазами у него обозначились темные круги… Меня так и тянуло заткнуть ему глотку навсегда; удержало меня лишь то, что он еще мог оказаться полезен Сказке.

Резь в желудке вернула меня к суетной действительности. Мне дико хотелось жрать. Кислые яблочки моей бедной Сказки не могли компенсировать истраченные мной силы и нервы.

— Так что лучше помалкивай, костоправ, — со вздохом подытожил я, — и пойди организуй нам чего-нибудь поесть. Это хоть как-то отвлечет тебя от твоих банок и горчичников…

Мы вышли; Сказка, похоже, спала благотворным сном.

На кухне, на самом видном месте, стояла, словно натюрморт, тарелка с сырыми бифштексами.

— Поджарь-ка их, парень, если, конечно, умеешь!

Он молча поставил на плиту сковородку. Я начинал дрожать от мокрой одежды, которая по-прежнему оставалась на мне. Со штанин еще капала вода…

Пока врач жарил бифштексы, я разделся и развесил свои мокрые тряпки у плиты. Моя рана крепко давала о себе знать. Я подумал было заставить врача сделать мне перевязку, но голод был сильнее… В этой кухне пахло, как в доме старого холостяка или даже как в доме священника. Да, это была точь-в-точь кухня старенького кюре, с ароматами любовно приготовленных блюд и традиционных приправ. Посуда была начищена до блеска и пахла дезинфицирующим средством.

Обуэн положил оба поджаренных бифштекса на одну тарелку.

— Прошу к столу, — сказал он.

Он, казалось, уже смирился со своей судьбой. Может быть, потому, что был, в сущности, еще пацаном, мечтавшим о приключениях, и после того, как рассеялся первый страх, находил всю эту историю довольно увлекательной.

— Ты что, не будешь? — спросил я.

— Обед я обычно пропускаю…

— Фигуру бережешь?

Мне почему-то хотелось называть его на «ты», говорить с ним как со старым другом. Наверное, оттого, что помощь, которую он оказывал моей девушке, делала нас своего рода сообщниками…

— Скажите, — осмелел он, — может быть, вы всё-таки позволите мне помочь моей горничной?

— Как, ты еще не забыл об этой старой карге?

— Как забыть о человеке, который верно служил тебе тридцать лет, а теперь лежит при смерти в твоем подвале?

— Она тебе по наследству досталась?

— В общем-то, да…

Он удивленно и чуть насмешливо наблюдал, как я пожираю мясо.

— А у вас, я вижу, аппетит от горя не пропал…

Я звякнул вилкой по краю тарелки.

— Я запрещаю тебе так со мной разговаривать, слышишь, ты!

— Я это не со зла. Я ненавижу притворство… А у больных его столько…

Я ничего не ответил.

— Нет, серьезно, можно мне пойти посмотреть, как там Соланж?

— Нет… Если она издохла, это вгонит тебя в тоску, а если нет, она доставит мне лишние хлопоты, так что лучше уж давай оставаться в неведении.

Он вздохнул:

— Кто же вы такой?

Я посмотрел на фаянсовые часы, висевшие над буфетом.

— Уже полдень! — заметил я. — Время последних известий. Послушай радио — и все узнаешь. Журналисты умеют рассказывать получше моего.

Он повернул ручку маленького приемника, В динамике затрещало, потом мало-помалу проклюнулся голос комментатора. Он говорил об итальянском правительстве, которое, похоже, уже сидело на чемоданах. Всегда одна и та же лапша!

После этого пошла моя порция.

— В районе Эрбле продолжается розыск преступника по кличке Капут…

Док сообразил.

— Это вы? — неуверенно спросил он.

— Вроде я.

— Я уже читал о ваших достижениях. Вы настоящий мясник…

— Я всегда был лишь жертвой коварных обстоятельств и людей…

Мы замолчали и стали слушать дальше. Серьезный и равнодушный голос мужика с радиостанции продолжал:

— Как мы уже сообщали, вчера от рук этого опасного рецидивиста погибло четыре человека: преследовавший его полицейский, американский бизнесмен и двое мужчин с уголовным прошлым. Один из полицейских, инспектор Жамбуа, которому Капут нанес удар стальным прутом, что повлекло перелом черепной кости, и сообщил нам обстоятельства дела…

Я повернул ручку. Я знал эту историю получше их всех.

— Вам не нравится слушать о своих подвигах?

— Нет, это меня угнетает…

— Понимаю.

Главным из всего услышанного было то, что легавые продолжали рыскать в этом районе. Они вполне могли заявиться и сюда. Соседи наверняка видели, как я проезжал по улице на машине… Стоит им сообщить жандармам о своих наблюдениях — и трагикомедия возобновится с новой силой.

— Пошли! — сказал я докторишке. — Посмотрим, как там девушка.

Мы вернулись в его кабинет. Я очень боялся увидеть ее мертвой, но нет — она дышала. Ее грудь приподнималась частыми рывками, щеки горели.

Глаза ее были закрыты не полностью, и между веками виднелись узкие светлые полоски, напоминавшие кошачьи зрачки.

— Как по-твоему, она в сознании?

— Навряд ли, но это не исключено. Во всяком случае, окружающий мир она почти не воспринимает.

— Похоже, у нее температура.

— У нее развивается пневмония, скорее всего — от той ледяной ванны. Где она промокла?

— В Уазе.

— В такой холод?!

— Нужно было выбирать: или это, или полиция!

— Для нее лучше бы уж полиция.

Я понимал, что он прав, и от этого мне было не по себе. Меня мучила совесть.

— Ты уверен, что для нее все кончено?

— Уверен. Во всяком случае, у меня нет условий для того, чтобы пытаться совершить невозможное… Если бы у вас была хоть капля здравого смысла и человечности, вам следовало бы убраться отсюда. Когда вы уедете, я позвоню в больницу…

— А заодно и легавым, да?

Он задумчиво посмотрел на меня.

— Разумеется, я сообщу в полицию, но только после того, как девушку отвезут в больницу. Это даст вам время…

Похоже, он был из тех, кто выполняет свои обещания. Передо мной вставал вопрос совести (если таковая у меня вообще была). У Сказки оставался один шанс из тысячи; имел ли я право отобрать у нее этот последний шанс? И на что я вообще надеялся? Когда стемнеет, мне нужно будет уезжать. Забирать ее с собой никак нельзя. Волей обстоятельств между нами все было кончено… Итак?.. Я обхватил голову руками. Будь у парнишки-врача хоть капля смелости, он запросто отобрал бы у меня сейчас револьвер; только ему это и в голову не приходило. Он чувствовал, что я в замешательстве, и терпеливо ожидал результата моих раздумий.

Я покосился на Сказку. Она только что открыла глаза и смотрела на меня — но не туманным взором умирающего, а встревоженным взглядом человека, находящегося в совершенно здравом уме.

— Ты слышишь меня, любимая?

Она несколько раз опустила ресницы.

Мы очень долго смотрели друг на друга. Наши глаза говорили друг другу то, чего я никогда бы не смог высказать ей даже в минуты самой безумной страсти. Я безмолвно благодарил Сказку за ее любовь, за ее дикую верность… И ее взгляд тихо отвечал, что она ни о чем не жалеет и принимает смерть, как мой последний подарок…

Ее губы слабо зашевелились. Я наклонился…

Я ничего не услышал, но я знал, что она силится сказать. Да, я знал. Только слова эти были слишком жестокими, и она должна была произнести их сама.

Я смотрел на нее и плакал. По моим щекам бежали ручьи, и на скрещенные руки Сказки падали одна за другой горячие капли.

— Повтори, малыш…

Ей удалось сказать; фраза была короткой и страшной.

— Убей меня…

Подошедший было врач вздрогнул; его лицо осунулось, как у старика.

Я утонул в бездонных глазах Сказки. Приближение смерти придавало им головокружительную неподвижность.

Она хотела, чтобы я ее убил. Это напоминало какой-то обряд. Да, в некотором роде это и была наша свадьба, наша несчастная кровавая свадьба…

Что еще мог я ей преподнести, кроме этого ужасного подарка? Я, которому столь часто приходилось убивать, дрожал при мысли о том, что мне предстоит остановить эту уже угасающую жизнь… Но я чувствовал, что должен исполнить ее желание. Я знал, что это убийство станет уже чем-то вроде искупления грехов и, может быть, частично снимет с меня вину за все остальные…

— Слушай, Сказка, я хочу, чтобы ты знала: я не совсем законченный негодяй… Все это было потому, что жизнь повернулась ко мне спиной. Я всегда мечтал жить спокойно, не совершая никаких мерзостей…

Продолжая говорить, я приставил к ее груди револьвер и почувствовал беспорядочные удары ее сердца, которые передавались моей руке по металлическому стволу.

— Вы не сделаете этого! — умоляюще прохрипел врач.

Я не потрудился ответить. Я припал губами к губам девушки и нажал на спусковой крючок.

Короткое пребывание в воде револьверу нисколько не повредило. Раздался глухой выстрел; по телу Сказки пробежала длинная судорога, и вскоре ее губы стали бесчувственными. Тогда я оторвался от нее и посмотрел.

Ее последний поцелуй превратился в улыбку. На простыне теперь виднелась черная дырка с коричневыми подпалинами по краям. Врач отошел, и я краем глаза увидел, как он оперся о стол, словно от недомогания.

— Прощай, Сказка… — прошептал я и вытер мокрые щеки рукой, державшей револьвер. Я чувствовал огромную усталость и нечто вроде окоченения. Печали не было; вместо нее во мне разрасталась и кружилась водоворотом пустота.

Я тронул доктора за локоть.

— Идемте отсюда.

Услышав мой голос, он немного собрался с духом и посмотрел на меня.

— Зачем вы это сделали? — горячо спросил он. Его работа состояла в том, чтобы бороться за человеческую жизнь, пока не исчезнет последняя надежда, и это дикое доказательство любви не укладывалось у него в голове. Гнев прибавлял ему смелости.

— Вы ненормальный. Ваше место в психбольнице!

Его нападки меня не волновали. Мне было на все наплевать… Отныне я был одинок и свободен.

— Пошли, говорю. И помалкивай, нечего ерунду пороть.

Он поплелся за мной… Часы в гостиной показывали три. Я и не заметил, как прошло время.

Вдруг я взвыл: моя рана жестоко напомнила о себе. Парень удивленно посмотрел на меня.

— Мне тоже оставили кое-что на память… — Я показал ему рану в боку. — Вот, полюбуйся.

Он поморщился.

— Можешь что-нибудь придумать?

— Знаете, это первый в моей жизни случай, когда нет никакого желания помогать больному…

Больше мы ничего сказать не успели: у ворот раздался звонок. Я подскочил и посмотрел на докторишку.

— Постой, не выходи…

Я подкрался к окну и увидел перед воротами двух человек. По их виду можно было без труда определить их профессию.

До сих пор я еще надеялся, что обстановка в районе мало-помалу успокоится; но, как видно, жандармы решили не останавливаться на полпути и довести поиски до конца. Они методично прочесывали квартал за кварталом, высматривая мою машину.

— Ну? — проговорил врач. — Клиент, что ли?

— Два клиента, — поправил я. — Ко мне…

Легавые нетерпеливо зазвонили снова.

Обычно я сразу придумывал, как организовать оборону, но на этот раз растерялся. Голова была совершенно пустой. Смерть Сказки выкачала из меня все силы и мысли.

Обуэн приблизился к окну и посмотрел.

— Полиция? — спросил он.

— Похоже.

— Что будете делать?

Я не ответил.

— Капут, — сказал он, — я слышал, что вы говорили этой женщине, прежде чем ее застрелить. Во имя ее памяти — будьте хоть сколько-нибудь благоразумным; сдавайтесь и не добавляйте новых трупов к черному списку, который за вами тянется.

Я ухмыльнулся.

— Ага, и мне тут же отстригут башку.

Он потрясенно посмотрел на меня.

— Как вы не понимаете, что настала ваша очередь расплачиваться?

— А вам, доктор, пора бы понять, что я давно живу по волчьим законам…

Незаметно для себя я снова начал называть его на «вы», потому что теперь в моих глазах он стал сильнее меня.

Полицейские толкнули ворота и вошли во двор. Когда они дойдут до угла дома, то увидят черную машину, и этим все будет сказано.

В этот момент я словно очнулся, и ко мне вдруг вернулось былое чувство экспромта.

— Откройте дверь, спросите, чего им надо, и скажите, что ничего такого не замечали, понятно? Если сдадите меня — получите пулю в спину…

Я был вынужден вверить ему свою судьбу. Это был мой самый последний шанс.

Я отпер дверь и спрятался за ней. Врач шагнул вперед… Я смотрел на него сквозь щель, оставшуюся между дверью и стеной.

— Чем могу служить, господа?

— Полиция!

Теперь я видел в профиль одного из легавых, Он был высокий, хмурый, со светлыми усами. Второй стоял где-то позади него.

— Вы и есть доктор?

— Да.

— Мы ищем опасного преступника, который прячется где-то в вашем квартале… Одна женщина видела, как утром к вам во двор заезжала черная машина, Это верно?

— Верно, на ней мне привозили пострадавшего…

— Вы ничего подозрительного не заметили?

— Нет-нет, ничего…

— Что это был за пострадавший?

— Строитель, упал с лесов…

— Какого возраста?

— Лет пятидесяти.

Док был настоящим чемпионом по брехне! Я мысленно восхвалял его находчивость. Кто знает, может быть, потом ему за это не поздоровится…

— Ладно, доктор, извините.

— Пожалуйста…

Полицейские ушли; врач вернулся в дом и запер дверь.

— Что, натерпелись страху? — проворчал он.

— Кто — я?!

— Да ладно: вы весь зеленый, как неоновая вывеска на аптеке…

— Просто я себя хреново чувствую. Это от раны…

— Ах да, кстати… Идемте в кабинет.

— Нет…

Я не хотел смотреть на Сказку. Она была мертва, и реальность этого факта меня ужасала. Мне казалось, что, увидев ее, я грохнусь в обморок, как девчонка-цветочница.

— Ладно, тогда подождите здесь…

Вскоре он вернулся и принес кучу всякого барахла, в том числе шприц. Он вскрыл какую-то ампулу и наполнил его; он был спокоен, только губы его оставались белыми, как воск.

— Колоть будете?

— Придется.

— На кой черт?

— Это антибиотик. Ваша рана сильно инфицирована…

— О'кей…

Я засучил рукав, и он протер мне предплечье эфиром. Когда он уже собирался вогнать иглу, я оттолкнул его, подобрал пустую ампулу и прочел на этикетке: «Пентотал».

Во мне вспыхнула злость.

— Ах ты, сука, вот, значит, какие у тебя антибиотики?!

Обуэн опустил голову.

— Хотел меня усыпить, да, паршивец? А потом позвонить этим дяденькам, и им осталось бы только дождаться, пока я проснусь?

Я влепил ему пару звучных пощечин.

— Вот тебе, для румянца!

Румянец у него действительно появился.

— Ну, давайте, убейте меня! У вас, похоже, этим всегда кончается!

Странное дело: я не испытывал ни малейшего желания отправлять его на тот свет.

— Нет, поганец, живи: ты еще пригодишься хворому человечеству… Сегодня у меня день раздачи подарков!

Тут я резко обернулся: оконное стекло разлетелось вдребезги, и из-за него на меня смотрел автоматный ствол.

Чей-то голос заорал:

— Руки вверх, Капут, или ты мертв!

— От этого я и пытался вас уберечь… — пробормотал докторишка.

— Это ты их предупредил?

— Одними глазами, — признался он.

Всегда одно и то же! От людей помощи не жди. Какое-то время они еще пытаются войти в положение и уже вроде бы готовы тебе подыграть, но нет — не могут устоять перед обаянием легашей.

Я поднял руки, но внезапно схватил врача за плечи и развернул, прикрываясь им от автомата.

— Отпустите врача!

— Хрен вам!

Дверь распахнулась, и в нее ворвался тот высокий полицейский со светлыми усами. Я поднял пушку над плечом доктора и выстрелил. Усач рухнул: я убил его на месте. Крепко прижимая к себе трясущегося врача, я попятился к лестнице… У ее подножия я отпустил парня и ринулся наверх… В три прыжка я очутился на втором этаже. Там начиналась другая, более узкая лестница. Я стал карабкаться по ней.

Третий этаж оказался чердаком. Я вбежал туда и запер за собой дверь на засов.

На этот раз я был загнан, пойман, готов, уже мертв!

Я толкнул за подпорку чердачное окно… Дом дрожал от бешеного галопа. По лестнице валил наверх целый отряд. Один рывок — и я выбрался на черепичную крышу, полуголый и без единого гроша в кармане. Мои миллионы испарились за какие-нибудь несколько часов. Последние доллары остались в той одежде, которую я повесил сушиться у плиты…

Я побежал по черепице, и снизу мне сразу начали слать горячий свинец. Я заскочил за дымоходную трубу…

Крыша соседнего дома была метрах в четырех от края; она располагалась чуть пониже моей. Прыгать было рискованно: не только из-за четырехметрового расстояния, но еще и потому, что скаты той крыши были намного круче.

Я разбежался короткими, быстрыми шагами, но в момент прыжка ржавый карниз просел под моим весом, и я полетел в пустоту.

Я понял: это конец. Полет обещал быть впечатляющим: десять метров свободного падения и приземление на мостовую — это очень помогает от ломоты в суставах.

Но вышло иначе: на улочке ремонтировали канализацию, и по чистой случайности, которую, кроме как чудесной, и назвать-то нельзя, я грохнулся на огромную кучу песка. Удар был жестоким: мне показалось, что мои ноги вогнало в грудь. Однако я быстро обнаружил, что ничего не сломал.

Не теряя время на подсчет своих запчастей, я рванулся вперед, к концу улицы. Мое падение осталось незамеченным, и легавые, скорее всего, решили, что мне удалось перемахнуть через пропасть, потому что я исчез из их поля зрения.

Улочка выходила на пустырь, посреди которого началось строительство отличного многоквартирного дома. Нижние этажи были уже готовы… Странное дело: вокруг не оказалось ни одной живой души. Я вспомнил, что сегодня суббота и у строителей выходной.

Я побежал к дому, надеясь спрятаться там. Но он был плохим убежищем: полицейские мигом заявятся на стройку и прищучат меня здесь. Тем более что человек, бегущий по пустырю в неглиже, не может не привлечь внимания прохожих. А на открытом месте меня заловят еще быстрее…

Задыхаясь, я в отчаянии огляделся по сторонам. И только тогда наконец заметил то, что должно было сразу броситься в глаза: гигантский подъемный кран, возвышавшийся рядом с недостроенной многоэтажкой. И я решил, что кабина крановщика будет надежным укрытием, откуда я смогу (еще бы!) наблюдать за ходом событий.

Поблизости по-прежнему никто не появлялся. Проворно, как обезьяна на пальму, я начал карабкаться по металлическим скобам на башню крана и в два счета достиг круглого люка, ведущего в застекленную кабину.

Стекла были грязные, и все же, вознесясь над всем этим грязным и облезлым поселком, я мог видеть очень далеко. Я встал на колени, чтобы меня не увидели снизу, но на стройке было все так же безлюдно. Со своей высоты я прекрасно видел дом врача. Его сад казался совсем крошечным. Вокруг дома рыскали полицейские, точь-в-точь как молодые охотничьи псы, которых тренируют в парке, нарисовав на траве замысловатые вензеля куском сырого мяса.

На соседних улочках тоже царила суета. В район понаехала куча полицейских фургонов, а на выездах я различил заграждения.

Лучше всего было пересидеть в этом скворечнике всю ночь и весь следующий день. Если к следующей ночи меня не найдут, с наступлением темноты можно будет двигать дальше. До тех пор мне нечего будет жрать, но я об этом не думал: такое испытание было мне по силам.

Ладно, но что потом? Что я смогу предпринять, на что могу надеяться, выходя в город без рубашки и без денег? Мне чудилось, что жизнь начинается сначала, что мать еще раз родила меня на свет, на этот раз калекой, да таким и бросила.

Внезапно мое внимание привлекла машина скорой помощи, въезжающая к врачу во двор. Полицейские в форме достали оттуда двое носилок и пошли в дом пожинать плоды моего труда.

Первым вынесли убитого жандарма, потом — Сказку. Я увидел ее с высоты, хрупкую, лежащую на темном брезенте, и у меня сжалось сердце.

Я качнулся вперед, стоя на коленях на металлическом полу кабины, и ударился лбом о круглые стальные заклепки.

— Сказка, Сказка, — шептал я, — не оставляй меня…

Но я чувствовал, что теперь одинок и всеми проклят…


предыдущая глава | Убийца (Выродок) | cледующая глава