home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



Глава первая

Рыцари печального образа

Уныние, царившее в кабинете посла, право же, достигло такого накала, что его, казалось, разделяли присутствовавшие в виде парадных портретов товарищи Ленин и Горбачев. Впрочем, если второй был просто меланхоличен, как приболевшая антилопа, первый остро щурился с таким видом, словно сожалел, что поблизости нет Железного Феликса…

Совещание было насквозь неофициальное. Прежде всего, оттого, что почти никто тут никому не подчинялся. Мазур с Лавриком, правда, в некотором роде подчинялись Панкратову, но уж никак не послу. Как и резидент КГБ с товарищем из АПН. Тем более что за те два дня из Москвы так и не последовало ни ценных указаний, ни приказов, ни директив, касавшихся кого бы то ни было из присутствующих. Там, надо полагать, все еще обсуждали неожиданную печальную новость, совещались и вырабатывали линию.

В отличие от уныния, не имевшего своего специфического запаха, алкоголь как раз отличался таковым. По долетавшим до него ароматам и некоторым наблюдениям, Мазур довольно быстро определил расклад. Больше всех — и явно последнюю дозу буквально перед тем, как все собрались, употребил товарищ посол. Ничего удивительного, если вспомнить, какой ворох победных реляций он за последнее время отправил в МИД и как старательно подчеркивал свою роль в событиях. Адмирал Панкратов, волк битый, в отличие от посла, откровенно благоухавшего лучшими французскими коньяками, зажевал добрую пригоршню мускатного ореха, но кое-какие наблюдения позволяли убедиться, что он и малость переведался с зеленым змием. Несомненно, по тем же причинам, что и посол: он тоже отстучал в Главный штаб не одну шифровку, выпячивая свои личные заслуги. Оба бойца невидимого фронта, похоже, похмелились чуток и на том остановились. Одни только Мазур с Лавриком на всякий случай топить горюшко в вине поостереглись, обладая немалым и специфическим жизненным опытом.

Как показывает этот опыт, в подобных случаях, и к бабке не ходи, очень быстро начинается Вселенский Втык — что бы там ни решили в Москве. Пусть даже никто ни в чем и не виноват, кое-какие неписаные законы прямо-таки требуют устроить нешуточный разнос немалому числу людей в погонах и без. Прямо-таки правило хорошего тона, неписаное добавление к писаным уставам. Начинается это вверху и понемногу спускается вниз. Порой заканчиваясь на тех, кто не имел вообще никакого отношения к событиям — чтобы никому не обидно было, надо полагать, в рамках социальной справедливости. В ход, как правило, идет одна из любимых формулировок всего и всяческого начальства: «Проглядели! Прошляпили». Серьезных последствий это, как правило, не носит, хотя бывают и исключения. Судя по тоскливому лицу посла, он как раз вспоминал, что на земном шаре имеются дыры и похуже этой. О том же, есть такое подозрение, уныло думали про себя и рыцари невидимого фронта (по совести, менее всего тут виноватые, поскольку прямого отношения к событиям не имели — но кто будет в этом разбираться, если у начальства душа потребует символических кровопролитиев?).

Как вещует тот же опыт, оказавшиеся в таком положении люди частенько начинают писать. Многословно и эмоционально пытаясь переложить часть вины на других. Бывали прецеденты. Посол, как частенько случается, будет ныть, что от него ровным счетом ничего не зависело, потому что бойцам невидимого фронта и уж тем более военным морякам он ни с какой стороны не командир, и уж охрана Папы никак не входила в его обязанности. Бойцы невидимого фронта будут твердить то же самое, упирая на недостаточное финансирование, неразвитость агентурной сети и прочие уважительные причины.

А вот товарищи военные моряки… Означенные, судя по некоторым признакам, с самого начала четко разделились на две группы, хотя это не было обозначено ни словечком. Численное превосходство на стороне Мазура с Лавриком, но оно тут не играет никакой роли, ежели Панкратов вздумает сплясать на наших косточках. Судя по бросаемым на обоих украдкой колючим взглядам, товарищ Панкратов всерьез нацелился это сделать, не просто оперу написать, симфонию в трех частях с прологом и эпилогом. Мазур уже достаточно хорошо изучил эту человеческую природу и ее виртуозность в сотворении бумаг.

Кто у нас находился буквально в двух шагах от места убийства, в чью задачу входило неусыпно охранять Отца Нации? Кы Сы Мазур, кто же еще? То, что он при всем желании не мог бы держать свечку над Папой и его очередной блондинкой, никакой роли не играло и смягчающим обстоятельством не являлось: тут главное, как написать и куда… А писать Панкратов, судя по хитрой роже, намеревался…

Никак нельзя сказать, что Мазур впал в вовсе уж черную меланхолию. Не те времена. Заведовать баталеркой на Баренцево море не загонят и даже в звании не понизят. Однако неприятные минуты пережить придется, и пара бумажек в его личном деле пропишется прочно…

Тягостное молчание нарушил посол, молвивший с тяжким вздохом:

— Надо ж было так опростоволоситься… А Москва молчит. Молчит Москва… И непонятно даже, какую инициативу тут проявить, и стоит ли ее вообще проявлять…

— Я бы проявил, — отчеканил Панкратов тоном человека, принявшего наконец решение. — По крайней мере, в одной-единственной области…

— Это в которой? — уныло поинтересовался посол.

— Немедленно созвал бы профсоюзное собрание, — отчеканил Панкратов. Даже среди своих он свято блюл установку: профсоюзными собраниями в посольствах и прочих советских учреждениях за рубежом именовались партийные (комсомольские, соответственно, спортивными).

Решился, сволочь, подумал Мазур. Пойдет писать губерния…

— А повестка? — столь же уныло спросил посол, печально глядя на правый ящик стола, где, без сомнения, скрывалась живая вода в красивой бутылке.

— О странном поведении капитана второго ранга Кирилла Степановича Мазура, — отрезал Панкратов. — Очень много, знаете ли, вопросов накопилось к товарищу Мазуру. — Ну, о том, что он находился практически в двух шагах от места убийства Президента, но не предпринял ничего, входившего в круг его прямых обязанностей, и так всем уже известно…

Мазур не выдержал. Он давно уже не был юным лейтенантом, жизнь обтесала. Поэтому он не вскочил с места, вообще не пошевелился и даже голоса не повысил. Он просто спросил негромко:

— Товарищ вице-адмирал, вы считаете, президент бы мне позволил стоять в углу с автоматом на изготовку, пока он раскладывает на кровати очередную симпатию?

Панкратов нисколечко не смешался. Он продолжал тем же тоном, как ни в чем не бывало:

— Вот именно, речь пойдет об очередной, последней в его жизни симпатии… У которой вы, насколько мне известно, не просто бывали в гостях, но и коньячок распивали с ее папашей, сыном махрового белоэмигранта и, несомненно, чьим-то агентом… Как и сама эта особа, впрочем.

— Все вышло случайно, — сказал Мазур, изо всех сил стараясь, чтобы в его голове не звучало и нотки оправданий — одно равнодушие.

— Они нас обыграли, — сказал Лаврик столь же бесстрастно.

— Обыграли? — взвился Панкратов. — И вы об этом так спокойно говорите? Вы, советский офицер, по роду службы как раз и обязанный давать достойный отпор проискам? К вам, я полагаю, тоже найдется немало вопросов… Так что вы уж помолчите пока. С вами, я думаю, поговорят в другом месте, ваше непосредственное начальство. Ясно вам?

— Так точно, — сказал Лаврик.

— А вот вы-то, Кирилл Степанович… — продолжал Панкратов, соболезнующе качая головой. — Вот уж от кого не ожидал… Не первый год на секретной работе, облечены, так сказать, доверием — и ухитриться просмотреть двух матерых врагов… И если бы только это… За каким чертом вы притащили в посольство эту банду? Которую цинично отрекомендовали как политических беженцев и коммунистов? — Он повернулся к послу. — Сережа, ты хоть знаешь, кого пригрел? Это наемники, чтоб ты знал. Те самые белые наемники, что служат реакции против здешних прогрессивных сил. Псы мирового империализма. А вот товарищ Мазур отчего-то посчитал нужным назвать их местными коммунистами и укрыть в советском посольстве… Что, если Москва уже знает?

На лице посла изобразился несомненный ужас, отягощенный нешуточным похмельным синдромом.

— Разрешите, товарищ вице-адмирал? — все так же бесстрастно вклинился Лаврик. — В данном случае речь идет об оперативной комбинации, суть которой я не имею права открывать кому бы то ни было.

— Шутки шутите? — рявкнул Панкратов.

— Не имею такой привычки при исполнении служебных обязанностей, — ответил Лаврик невыносимо казенным тоном. — Вы, как партийный работник, к тому же военный, должны понимать некоторые тонкости…

И апломб с Панкратова он чуточку сбил. Тот растерянно помолчал, пожевал губами:

— Ну коли так… Этот вопрос, в таком случае, пока отставим. Однако найдется немало других, на которые товарищу Мазуру придется подробно ответить… Очень, я бы сказал, подробно, и вопросы будут нелицеприятные…

Судя по его тону и решительному лицу, все это была не импровизация, а хорошо продуманная атака. Бывший «боевой друг Кирюша» на глазах превращался в козла отпущения — еще и для того, чтобы самому остаться чистеньким. Разумеется, измену Родине, то бишь вербовку Мазура какой-нибудь империалистической разведкой, он шить не станет — это было бы уже чересчур, да и в Главном штабе отнеслись бы неодобрительно к таким покушениям на честь мундира. Но, увы, имелось несколько второстепенных эпизодиков, которые при циничной изворотливости легко превратить в потерю бдительности, несанкционированные контакты и ненадлежащее исполнение служебных обязанностей. Грешки мелкие, но, собранные вместе в поганый букет и поданные должным образом, нервы помотают изрядно…

— Вы, товарищ Самарин, особенно в роли защитника не усердствуйте, — продолжал адмирал. — Я прекрасно понимаю специфику вашей работы, но я, знаете ли, эту специфику постигал еще в Отечественную, когда вас и на свете не было. К вам тоже могут возникнуть разнообразные вопросы — и моральный облик у вас в этой истории далеко не безупречен, как мне сигнализировали, и должной бдительности не проявили. Рекомендую не забывать, что давным-давно покончено с порочной практикой, когда органы пытались поставить себя над партией. Так что вам бы не адвокатом выступать, а подумать, как объяснить собственные промахи. — Он повернулся к Мазуру. — Товарищ капитан второго ранга, вы вступали в интимные отношения с Татьяной Акинфиевой?

— Нет, — сказал Мазур кратко.

— Ну, постараемся поверить, что вы все же не увязли по самую маковку… — Он нехорошо прищурился. — А как насчет мадемуазель Натали Олонго? Тут уж информация настолько полная и подробная, что отрицать даже и смешно…

— Было дело, — кратко ответил Мазур.

Вот ведь сволочь, подумал он даже не без некоторого восхищения. Как будто не он сам, ухарски подмигивая, советовал Мазуру в рамках глобальной стратегии завязать тесную дружбу с Натали. Одна беда: от этого разговора не осталось ни письменных, ни иных материальных свидетельств, так что еще и моральное разложение пришить легче легкого: мол, вместо того, чтобы со всем прилежанием охранять папу, как было приказано, волочился за дочкой, будучи при исполнении…

— Товарищ вице-адмирал, — нейтральным тоном произнес резидент КГБ. — А стоит ли сейчас во все это углубляться? Никакая комиссия пока что не работает, ни у кого нет должных полномочий вести расследование…

Умница мужик, подумал Мазур без особой благодарности, но с пониманием. Прекрасно понимает, что на него тоже будут писать, тот же Панкратов, которому жизненно необходимо вымазать в дерьме всех, до кого можно дотянуться, чтобы самому остаться в белом, насколько возможно. Чекисту, правда, полегче, он из другой системы, и в таких случаях дело обычно гасится межведомственной грызней — но все равно, когда на тебя пишут, приятного мало. Особенно если пребываешь на положении ссыльного, да и особых успехов не достиг, и недоброжелатели наверняка есть…

— Я так полагаю, в самом скором времени будут и комиссия, и расследование, — веско заверил Панкратов. — Столь вопиющий промах…

— Простите, а вы уверены, что промах столь уж вопиющий? — спросил международник (надо полагать, Панкратов и его достал, самозвано назначив себя судьей). — В конце концов, никаких потрясений пока что не произошло, и резких изменений курса тоже.

Мазур досадливо поджал губы, мыслями на сей счет он ни с кем пока не обменивался, но был уверен, что остальных, как и его самого, прямо-таки бесит неправильность происшедшего.

Точнее, последующего. Самое странное в событиях этих трех дней, прошедших после смерти Папы — как раз то, что ничего, собственно, и не происходило. По всем канонам (и не только в Африке) после налета на загородное поместье и убийства Папы, просто обязан был вынырнуть, как чертик из коробочки, какой-нибудь новоявленный Спаситель Отечества (от кого или чего — не так уж и важно), вскарабкаться на опустевший трон и заявить, что отныне он — Отец Нации, Великий Вождь и Большой Лунный Бегемот. За редчайшими исключениями так обстояло всегда, на всех континентах.

Сейчас подобной персоны не объявилось. Никаких уличных боев, разгонов парламента, смещений генералов и министров и прочей рутинной африканской политической жизни. Как очень быстро выяснилось, на резиденцию напала рота неполного состава, не самого престижного полка, с парочкой броневиков, под командой задрипанного капитана, о котором прежде мало кто и слышал, ввиду его полной незначительности. Им удалось прорваться в резиденцию и укокошить некоторое количество народа — но очень быстро примчался тот самый элитный парашютный батальон и сгоряча положил на месте едва ли не всех нападавших, в том числе и капитана. Так что в руки жандармерии (полковник Мтанга куда-то испарился, не объявившись ни среди живых, ни среди мертвых) попала немногочисленная мелкая рыбешка в виде кучки рядовых, большей частью неграмотных, родом из здешнего захолустья. Все они (хотя явно не имели ни времени, ни возможности сговориться), твердили одно и то же: господин капитан поднял ночью по тревоге роту и объявил, что только что некие злоумышленники злодейски убили Отца Нации, а потому следует незамедлительно их покарать. Ну, солдатики и отправились карать…

Этим, собственно, заварушка и ограничилась. Никто из персон, расшитых золотом генералов, не предпринял никаких резких телодвижений, не поднимал войска, ничего не захватывал, никого не разгонял и, как уже говорилось, на опустевший трон вскарабкаться не пытался. Редкостное единодушие проявили господа генералы. В столице, правда, случилась перестрелка меж пехотинцами и дивизионом броневиков (под нее-то и угодил Мазур с компанией), но дело там было не в мятеже, а в старой неприязни меж пехтурой-коси и бронеходчиками-фулу, решившими под шумок свести счеты. Безобразие это быстренько прекратили французские «белые кепарики» и местные гвардейцы. Заварушки с грабежами магазинов (вроде той, свидетелем которой опять-таки оказался Мазур) жандармы быстренько подавили, не стесняясь в средствах и не позволив беспорядкам распространиться с окраин.

И настала тишина, какое-то дурацкое безвременье. Оцепление от иностранных посольств убрали, парламент устроил многочасовое траурное заседание, посвященное памяти Папы, так же поступила и Торгово-Промышленная Ассамблея (совет здешних денежных мешков). О преемнике Папы никто не дискутировал, вообще не заикался. Разве что на улицах появилось несметное количество военных и жандармских патрулей, а военный комендант столицы ввел чрезвычайное положение с запретом появляться на улицах с одиннадцати вечера и до шести утра (что и раньше входило в круг его полномочий). По радио главным образом передавали траурную музыку вперемежку с настойчивыми призывами к спокойствию и сплочению нации в этот трудный час, два телеканала временно прикрыли, а оставшийся третий крутил исключительно документальные фильмы из жизни Папы — опять-таки вперемежку с призывами к спокойствию и сплочению. Что характерно, эти призывы поголовно озвучивали армейские и жандармские генералы и полковники, без особой дипломатии дававшие понять: кто вздумает безобразия хулиганить, света белого не взвидит. Никаких интервью никто не давал, ни местным, ни иностранным корреспондентам. Французский посол с глубокомысленным видом заявил по телевидению, что он «самым внимательным образом изучает сложившуюся ситуацию и считает преждевременным делать какие-либо выводы». От остальных послов и этого не дождались.

А главное, за эти три дня никто из власть имущих, тайных и явных, так ни разу и не потребовал от советского посла вернуть Натали. Мелькнуло лишь краткое сообщение, что дочь Отца Нации спасена благодаря профессионализму охраны и в настоящее время согласно собственному желанию «пребывает» в советском посольстве. Никаких разъяснений, что скрывается за этим уклончивым термином, так и не последовало.

Одним словом, практически благолепие. Конечно, что-то происходило за кулисами, не могло не происходить — но никто в посольстве представления не имел, что именно. Едва чуточку устаканилось, вся несвятая троица — Лаврик, чекист и представитель АПН — ринулись в город потрясти немногочисленную агентуру, но вернулись лишь с охапкой противоречивших друг другу слухов, ни на что не годных. Разве что привезли кипу газет — местные пока что не выходили, а иностранные, полное впечатление, сами были в полном затруднении…

— Ну, хорошо, — сварливо сказал Панкратов. — Резких изменений курса не произошло. Но скажет мне кто-нибудь, какой вообще курс? И кто, собственно говоря, у власти? С кем нам вообще договариваться?

— Вообще-то в посольстве гостит Натали Олонго… — сказал Лаврик нейтральным тоном.

— И какой толк от этой соплюшки? — поморщился Панкратов. — Она сейчас никто и звать ее никак. Мне тут сообщили, три дня не просыхает…

Лаврик не без вкрадчивости сказал:

— Вот здесь нам как раз крайне полезен товарищ Мазур, у которого с ней довольно дружеские отношения. Я думаю, ему гораздо проще будет сориентироваться в событиях, чем кому-либо другому.

— Ну да… — проворчал Панкратов. — Вместе виски трескать…

При слове «виски» посол вовсе уж страдальчески покосился на заветный ящик стола и, придав себе осанистый вид, насколько удалось, сказал:

— В самом деле, товарищи, сколько можно переливать из пустого в порожнее? Сами мы все равно ничего решить не можем, и предпринять ничего не можем, не имея полномочий. Остается ждать указаний из Москвы, и это всех касается, — он демонстративно отодвинул кресло и чуть привстал. — У меня еще отчет не дописан, у многих, думаю, тоже… Давайте уж закругляться…

Вид у него был настолько непреклонный, что даже Панкратов (по лицу видно, жаждавший бичевать и разоблачать и далее), с недовольным видом полез из-за стола, не говоря уж об остальных, вскочивших гораздо более охотно.

— Кирилл Степанович, вы не задержитесь на минутку? — вопросил посол ничуть не требовательно, скорее просительно.

Мазур остался, пожав про себя плечами. Косясь на дверь опустевшего кабинета, посол достал бутылку «Курвуазье», две рюмки, тарелочку с неизменными вялеными фруктами и проворно расплескал из полного в порожнее. Жестом пригласил Мазура сесть, первым схватил свою рюмку и браво осушил до дна, после чего тут же наполнил снова. Мазур пригубил свою, не особенно и увлекаясь, в хорошем стиле великосветских приемов…

— Кирилл Степанович, — задушевно сказал посол. — Тут Сема сгоряча наговорил всякого… Ну, что поделать, должность у человека такая, да и нервы у всех на пределе. Я его сто лет знаю, вечно он так… Ну, мало ли как в жизни оборачивается, кто ж знал, что этот папаша с дочкой такие сволочи… Я сам с ним однажды на приеме в Министерстве недр пару бокалов употребил, кто ж знал, что это вражина матерая… К чему это я… Будьте уверены: если что, я со своей стороны дам вам наилучшую характеристику. Непременно упомяну, как вы тогда спасли советских геологов в трудной ситуации… И за Ирину спасибо… Папа ее, кстати, вам шлет привет и благодарность… Что ж не пьете-то?

Мазур прикончил рюмку, и посол тут же набуровил ему новую, а заодно и себе, третью по счету за неполных пару минут.

— Дипломатия, Кирилл Степанович, дело тонкое, — продолжал чуточку рассолодевший посол. — Всегда нужно, как говорится, держать руку на пульсе… Вы ведь и в самом деле, наслышан, в… отличных отношениях с мадемуазель Олонго?

Мазур неопределенно пожал плечами.

— Она тут, кстати, совсем недавно звонила, вас искала, — сказал посол. — Скучно девушке, да и ситуация в стране такая, что черт ногу сломит… Вы ведь сейчас к ней пойдете?

— Пожалуй, — осторожно сказал Мазур.

Наклонившись к нему, посол понизил голос:

— Вот и будет к вам маленькая просьба… Я понимаю, у вас свое начальство, ему и следует в первую очередь докладывать… но, если узнаете что-нибудь такое… не особо секретное, поделитесь потом, а? Не откладывая в долгий ящик. Девушка энергичная, что-то да должна знать, — он понизил голос до шепота. — Сема зря говорит, что она только виски глушит… Не совсем. Мне доложили с коммутатора: она за последние два дня раз двадцать звонила в город, иные разговоры надолго затягивались. Наговорила на приличные деньги, да ладно уж, спишется по соответствующей статье… Ох, не сидит она сложа руки…

— А с кем и о чем? — спросил Мазур.

Посол развел руками:

— Представления не имею, она же на местном болтала, а кто его у нас знает? Но что-то она крутит, факт, уж поверьте. Никто ни словечка не понимает, но все говорят, что никак это не похоже на пьяную болтовню, которая на всех языках одинакова… Вы уж, если узнаете что-то… А? Я на секреты не покушаюсь, но иметь бы хоть какую-то ясность… Ну, а я уж со своей стороны всегда помогу, чем могу. Договорились?

— Договорились, — сказал Мазур, вставая.

Дело было ясное: посол, пытаясь реабилитироваться, пытался выведать хоть что-то интересное, о чем можно сообщить в Москву первым. В чем ему, пожалуй, следовало поспособствовать: чем черт не шутит, вдруг и в самом деле добро помнит и сможет написать бумагу, которая окажется небесполезной, когда за борзое перо возьмется Панкратов…

В коридоре его терпеливо дожидался Лаврик, и они стали подниматься на третий этаж, зашли в комнату Лаврика, и тот незамедлительно извлек бутылку джина. Скручивая пробку, поинтересовался:

— Чего этот старый барсук от тебя хотел?

— Информации, — кратко ответил Мазур, усаживаясь и принимая стакан, — Наташка-то, оказывается, не просто виски сосет, а два дня названивает в город, и не похоже, чтобы по пьяной лавочке…

— А чего ты хотел? — фыркнул Лаврик. — Боевая девочка. Плюху держать умеет… Да, можешь меня поздравить: Джулька обнаружилась живая и здоровая, разве что чуток плечо царапнуло, ну, сущий пустяк.

— Поздравляю, — угрюмо сказал Мазур. — А Мтанга так и не объявился?

— Ни слуху, ни духу. Там, сам знаешь, был второй потайной ход… Отсиживается где-нибудь, зуб даю.

— Зачем? Вроде все спокойно и вошло в норму… — Лаврик прищурился:

— Для кого как… Уж врагов-то у него… А Папа мертвехонек.

Мало ли кому взбредет в голову под шумок свести счеты. Пальнут в спину, спишут на сложную обстановку… Я бы на его месте именно так и рассуждал — и засел на пару деньков в укромном уголке. Верно тебе говорю: Мтанга вынырнет, когда все окончательно устаканится и можно будет не бояться за свою драгоценную башку.

— Что устаканится?

— Есть версии… — небрежно сказал Лаврик. — Погоди, ты что такой хмурый? И пьешь без энтузиазма? — он присмотрелся, хохотнул: — Ах, во-от оно что… Панкратов тебя расстроил?

— А что тут смешного? — мрачно сказал Мазур. — Он ведь не остановится, сука гладкая. И писать обязательно будет. Чтобы остаться в белом. А как можно извернуть кое-какие фактики, ты лучше меня знаешь. В Кушку не сошлют взводом командовать, но кровушки попьют…

— Да не бери ты в голову, — сказал Лаврик совершенно беззаботно. — Нашел проблему. Никому и никуда он писать не будет. Нет, он с превеликим удовольствием накатал бы телегу толщиной с кирпич, но не будет у него такой возможности…

— Это почему?

— Потому что на свете живет дядя Лаврик, — серьезно сказал Лаврик. — Который при всех своих недостатках имеет одно несомненное достоинство: терпеть не может таких вот писарчуков, и по возможности принимает меры, чтобы их обезопасить…

Он открыл ящик стола — единственный, запиравшийся на хитрый ключ, достал из него толстый конверт, а из конверта — солидную пачку цветных фотографий. Ловко перетасовав их, как карточную колоду, отобрал три и веером положил перед Мазуром:

— Если это не моральное разложение, я свою фуражку съем… Что скажешь? По-моему, самое неподобающее поведение для советского адмирала, да еще служащего по политической части, да еще прибывшего курировать важную миссию…

— Н-да… — сказал Мазур, присмотревшись.

На великолепного качества снимке — пленка наверняка импортная — не обремененный хотя бы минимумом одежды товарищ Панкратов и столь же нагая темнокожая красотка пребывали в позиции, ничего общего не имеющей с изучением марксизма-ленинизма и вообще политикой. На второй позиция была еще замысловатее — и, нет сомнений, была бы моментально осуждена как советской общественностью, так и поседевшими в идеологических битвах коллегами адмирала из Главпура.

— А это, по-моему, вообще шедевр, — ухмыляясь, сказал Лаврик.

— Пожалуй, — со злорадной улыбочкой согласился Мазур.

Действительно, шедевр. Товарищ Панкратов расположился в мягком кресле, блаженно закатив глаза, а стоявшая перед ним на коленях красотка старательно исполняла нечто вовсе уж порнографическое — при этом на голове у нее красовалась панкратовская адмиральская фуражка.

— У меня еще и видеокассета есть, — похвастался Лаврик. — Полный джентльменский набор. А теперь попробуй представить, что будет с товарищем Панкратовым, если вся это благодать вместе с соответствующими письменными комментариями попадет в Главпур — да не на деревню дедушке, а именно в те кабинеты, где сидят недоброжелатели нашего адмирала, давно мечтающие его свалить?

— Сожрут и тапочек не выплюнут, — сказал Мазур.

— Вот то-то.

— Тьфу ты, ты же что-то такое говорил, но я тогда серьезно не отнесся…

— И зря, — сказал Лаврик, щурясь. — Ко мне следует относиться как угодно, но непременно серьезно. Ничего сложного. Поставил Жульке задачу, она в два счета подыскала разбитную деваху, а уж та, сам видишь, за капральские нашивки постаралась на совесть. Я, конечно, не садист, я дипломат. Найду способ мягко и тактично объяснить товарищу Панкратову, куда и к кому эта порнография попадет, если он, вернувшись в Союз, вздумает катать на нас телеги… А уж последствия ему растолковывать не надо, сам поймет, зная нравы родимой конторы… С тебя бутылка, а?

— Да за такое и две не жалко, — с чувством сказал Мазур, наполняя свой стакан.


Александр Бушков Принцесса на алмазах. Белая гвардия-2 | Принцесса на алмазах. Белая гвардия-2 | Глава вторая Тайны мадридского двора