home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 7

Покидал Кирилло-Белозерскую обитель юный наследник с явной неохотой: за день до отъезда много гулял от одной постройки к другой, время от времени замирая на месте или поглаживая белокаменные стены, а ранним утром попрощавшись с монастырской братией и ее настоятелем, и приняв несколько памятных гостинцев, долго разговаривал о чем-то с отцом Зосимой. Стольника, посланного приказными подъячими напомнить об уходящем времени, царственный отрок ожег таким взглядом, что тот почел за лучшее склониться и отступить — остальные же, кто мог попытать счастья (то есть боярин Канышев и личная челядинка Авдотья) дружно сделали вид, что никуда не торопятся. Кстати, и в самом деле, не торопились. Впрочем ожидание их надолго не затянулось: девятилетний мальчик крепко обнял девяностолетнего старца, тот же в ответ обвил чем-то правую руку отрока, отступил на шаг и размашисто перекрестил.

— Ступай себе с Богом!..

Короткий путь от обители до Горицкого женского монастыря, где уже давно ждали их большие лодии, затем неторопливый сплав вниз по течению Шексны, и уже под вечер весельные красавицы разом вышли на волжскую ширь, встреченную довольными возгласами пассажиров. А вот царевич отчего-то хандрил. Часами стоял на носу корабля, глядя вперед и перебирая гладкие можжевеловые кругляшки подаренных Зосимой четок, время от времени останавливаясь на трех крупных янтарных зернах, идущих вниз от узелка, или бездумно поглаживая темное от времени серебро небольшого крестика. И думал, думал, думал… Даже удачная рыбалка одного из дворцовых стражников, выудившего на простую снасть почти двухаршинную стерлядку и связанные с этим радостные хлопоты (экий исполин!) не отвлекли его от составления новых, и корректировски старых планов. Зато это удалось широким дощатым сходням, в середине пятого дня с шумом ударившимся о низкий причал в Твери — скорая встреча с братьями и сестрой, а также вид его личного удельного города (в составе такого же княжества) разом отодвинули в сторонку все остальное. Мигом собравшиеся лучшие и именитейшие люди города (чьи лица он честно постарался запомнить) недолго пообщались с командиром охранной полусотни, после чего дружно присоединились к посещению девятилетним отроком знаменитого Отроч-Успенского монастыря, где вместе с ним и отстояли небольшой благодарственный молебен. После него он все же оторвался от местной элиты, бросив им на растерзание обоих подъячих и комнатного боярина владычного митрополита — сам же на скорую руку познакомился с бывшим соперником Москвы за верховную власть. А напоследок даже побывал на местной стройке века, в виде здоровенной ямы с зачатками фундамента под будущий храм Троицы Живоначальной. Общие впечатления были… Самые положительные, скажем так. Их не портила даже осенняя грязь на улицах и ночевка в незнакомом и немного неуютном Тверском кремле — а так же то, что поглядеть на будущего государя сбежался весь город (и большая часть посадских людишек вдобавок). Последнее и вовсе стало чем-то привычным, и даже уже не раздражало как ранее, воспринимаясь скорее как неизбежная плата любого, родившегося в царской семье.

«Налог на статус, хе-хе! Годика через три-четыре придется обживать местный кремль посерьезнее — на время прохождения управительской практики. Надо бы заранее прикинуть, что к чему…».

Несмотря на то, что Тверь покидали ранним утром, у ворот, провожая будущего «практиканта», обнаружилась все та же кучка именитейших и родовитейших, так что пришлось немного задержаться. Зато потом — целый день чистого и теплого осеннего воздуха, не успевшего еще надоесть удовольствия от конной езды и золотистых пейзажей позднего сентября. Красота!.. Благодаря стараниям дядьки Канышева, наследник уже вполне прилично держался в седле смирного мерина Черныша, так что не радовалась бабьему лету только Авдотья, целиком и полностью занявшая царевичев возок. На последнюю, кстати, большинство из постельничих сторожей украдкой косились, тихо вожделея глазами: все как-то внезапно заметили, как она за последние полгода расцвела и налилась телом, ничуть не напоминая прежнюю худую и невзрачную девицу-перестарка. Глаза живые да с задоринкой, кожа нежная, брови соболиные, и ступает — словно лебедушкой плывет… Опять же, не абы кого челядинка, а Димитрия Иоанновича, а это само по себе гарантировало немалое приданое.

— Сто-ой! Поворачивай!

Полусотник дворцовой стражи резко вскинул руку, привлекая внимание бойцов, а затем направил своего жеребца к виднеющейся чуть поодаль от дороги деревушке, и что гораздо важнее — большому колодезному срубу. Времени до первых сумерек как раз хватало на то, чтобы не торопясь обиходить коней, подготовить лежанки для ночевки под открытым небом, да приготовить хлебово. Поглядев, как слуги принялись сноровисто устанавливать его шатер, Дмитрий с некоторым трудом покинул седло, мимоходом отмахнувшись от вопросов о своем самочувствии, поглядел на темнеющее небо и решил прогуляться. Где он только за обе свои жизни не был, на что не насмотрелся — а вот в обычной крестьянской деревеньке шестнадцатого века бывать пока не пришлось!.. Опять же, удобный случай проверить кое-какие утверждения оставшихся в прошлой жизни приятелей-историков… Не обращая никакого внимания на глазеющих на него (и его стражу) селян, он без особой спешки прошелся по главной, а заодно и вообще единственной улочке, разделяющей с одной стороны четыре, а с другой сразу пять домов, затем немного повертел головой, сравнивая внешний вид приземистых строений. Постоял в легком сомнении, а потом направил свои стопы к предполагаемому «середнячку»…

Для крепкого хозяина Офанасия вечер поначалу не нес никаких неожиданностей. С утра ворошил зерно, затем забрал и привез с покосов еще один стожок сенца, днем проверил и чуть подновил крышу над конским стойлом, ну а ближе к ночи закончил очередное утепление (жар костей не ломит!) дерном и землей просторного хлева, где стояла кормилица Пеструшка и ее трехмесячный теленок. Хоть и молодая да спокойная и умная, а уж какая щедрая на молоко — прямо сокровище, а не корова! За привычными хлопотами он даже не сразу и сообразил, с чего это все переполошились, а как поглядел, так невольно и перекрестился. Впрочем, особой боязни не было — чай свои воины, а не (упаси Господи!) тати литовские или какой разбойный люд. Грозно шикнув на малышню, чтобы та не отбегала далеко от избы, (впрочем, об этом уже позаботилась жена), он с немалым удовольствием поглядел на суету оружных коннников, особо отметив небольшой татарский шатер в самой середке воинского стана. Затем погадал, кто есть такой богато одетый, и весьма смазливый ликом малец, что его стерегли аж двое воев с саблями?.. А пока гадал, с удивлением понял, что тот идет именно к нему. Шикнув еще раз, только уже на жену, чтобы скрылась с глаз долой, Офанасий на всякий случай подготовился к возможным неприятностям. Вблизи малец оказался еще красивее, а когда он скинул свою богатую шапку на руки подскочившего слуги-ровесника и тряхнул головой, так и вовсе стал похож на юную и весьма пригожую девку. Губы припухлые, ресницы длинные, а уж глазищи-то какие!

— Дай.

Проследив за рукой мальчишки, крестьянин понял, что того интересует заткнутый за опояску топор.

— Зачем это?

Негромкое хмыкание мальчишки совпало с тихим шелестом извлекаемой из ножен сабли. Стараясь не косить глазами на подшагнувшего ближе правого охранника, крестьянин тут же вытянул вперед свой главный рабочий инструмент. И с тревогой наблюдал, как его вертят в холеных руках, примериваются к топорищу, а потом и вовсе — с помощью богато изукрашенного булатного ножа снимают тоненькую железную стружку с обуха. Только когда имущество вернулось к владельцу, тот облегченно вздохнул. Мужик без топора как без рук! Ни дров поколоть, ни по хозяйству чего справить, да и отмахаться им от лихих людишек тоже можно. При удаче.

— Нож?

Сызнова покосившись на обнаженную саблю, хозяин осторожно ответил:

— В избе.

На что малец, чуть тряхнув своей гривой, приказал:

— Веди!

С ножом повторилась та же история: осмотрел, покрутил в руках, снял тоненькую стружку-волосинку и без интереса вернул. Ничуть не стесняясь ни хозяйки, ни самого хозяина, мальчик с интересом разглядывал немудреную крестьянскую обстановку и утварь, легко прикасаясь или поглаживая особо понравившиеся предметы. Небольшая самодельная мельничка, аккуратно и с явной любовью вырезанные ложки, потемневший от времени и впитавшегося жира половник, добротная посуда из глины, резное пряслице жены, кожаный мешочек с солью… А на прадедову икону в красном углу перекрестился мимоходом, словно бы и нехотя!

— Какое еще железо у тебя есть?

— Разве только серп?.. Тогда все, более ничего нету.

Давно уже вернувший изогнутую саблю в ножны охранник вышел обратно в сени.

— Часто ли голодаете?

Офанасий с достоинством и заслуженной гордостью перекрестился:

— Господь миловал, нечасто. Последний раз было три лета назад, да и то немного, перед самой новью.

И с неясной тревогой наблюдал, как более чем странный малец подошел поближе к его деткам и внимательно разглядывает их. Начал с трех, мал мала меньше дочек, затем ненадолго остановился рядом со своим сверстником Ванькой, и напоследок мазнул взглядом по старшенькому, Перваку. Кхм, ну то есть Титу во Христе.

— Чем болеет?

Растерявшись как от самого вопроса, так и от того, что сыновья хворь заинтересовала гостя незванного и негаданного, отец семейства все же ответил:

— Под дождь мы с ним попали… Выстудился.

Вернувшийся в избу охранник принес с собой то, что Офанасий предпочел бы и вовсе не показывать. Недлинную охотничью рогатину с заметно истершимся, и даже чуток поржавевшим наконечником.

— Нашел, или купил?

— Выменял. По случаю.

История повторилась в третий раз — нож, тоненькая стружка, и полное отсутствие дальнейшего интереса. Спокойно оглядев притихшую хозяйку и детей, мальчик вышел, поманив вслед за собой хозяина.

— Скажи…

Не зная, как обратиться ко второму отроку, чуть задержавшемуся с выходом на свежий воздух, Офанасий выбрал самый безотказный вариант:

— Воин. А кому ты служишь? Как его звать-величать?

Приосанившийся поначалу малец вытаращился на нестарого еще мужчину так, словно увидал вместо него былинную Жар-птицу.

— Государем наследником.

— Ох ты ж, Господи!..

Изрядно пришибленый открывшейся правдой, крестьянин как во сне отвечал на все вопросы Димитрия Иоанновича, показал ему хлеб нового урожая, хлев, укрытую от дождя и прочей непогоды соху, доставшуюся по наследству от отца-покойника, еще какие-то мелочи… А в себя пришел только по возвращению в родную избу (потому как дома и стены помогают), и то, наблюдая как царевич быстро и с изрядной ловкостью делает непонятные записи, разложив на столе поднесенный ему малолетним «воином» лист пергамента и переносную чернильницу.

— Хорошо… Я узнал, что хотел, добрый христианин.

Голос будущего великого князя, прежде властно-холодный (а думалось-то, что спесивый!), едва заметно изменился. Самолично свернув записи в свиток и передав слуге, дабы тот надежно упокоил их в специальном кожаном туле, мальчик подошел к приболевшему сыну хозяина. Коротким жестом поднял его на ноги и удивительно плавно провел рукой вдоль груди, прикоснувшись затем ладонью к ее правой половине:

— Сильно ли болит?

Поглядев на отца, старшенький хотел было ответить, но вместо этого невольно закашлялся. Да и потом говорил с едва слышными хрипами:

— Кха-кха… не очень, государь наследник.

— По воле Его да будет исцелен сей отрок.

Равнодушно отвернувшись, царевич вернулся обратно к столу, провожаемый изумленными взглядами. Затем эти взгляды скрестились на замершем от непонятных ощущений Тите, который вдыхал и выдыхал грудью раз от раза глубже и шире, пытаясь понять — куда исчез изрядно досаждавший последнюю седьмицу кашель и неприятная ломота в груди.

— Отче наш, иже еси на небеси…

Дети, хозяйка с хозяином, служка и охранник в полном молчании, и некотором обалдении наблюдали, как Димитрий Иоаннович тихо читает молитву над небольшой плошкой, до середины наполненной обычной колодезной водой. С завершающим словом воду перекрестили, едва-едва коснувшись поверхности кончиками пальцев и крестиком на четках, затем наследник поманил-подозвал хозяина знакомым жестом.

Шлеп!

— Ох!..

— Тятя?!..

Совсем не ожидавший столь увесистой плюхи от детской еще руки, Офанасий едва не упал на грубые деревянные плахи пола.

— Это тебе за мысли твои, что думал обо мне в самом начале.

Хоть и не делась никуда красота царевичева лика, но с девицей его перепутать уже ни у кого бы не получилось.

— А это благодарность моя, за твое же гостеприимство. Три глотка выпьешь сам, два твоя супруга… Пожалуй, и старшему тоже можно столько же. Остальным и одного хватит. Пей!

Охранники смотрели на происходящее так внимательно, что семейству даже стало как-то нехорошо. А вот потом совсем наоборот — потому что колодезная влага с привычной заметной кислинкой налилась вдруг необычайной свежестью и отчетливым привкусом меда. Морозным холодком прокатилась по языку и гортани, лопнула в животе блаженным теплом, растекаясь затем по всему телу, добавляя детям здорового румянца и задорного блеска глаз, а у их родителей изгоняя прочь все тревоги и накопившуюся усталость.

— Се благодать Господня. Да пребудет милость его на вас.

Уже мало что соображая Офанасий проследовал за уходящим дорогим гостем сначала в сени, а затем и на двор, с неподдельным безразличием отметив как легкие сумерки, так и изобилие соседских рож рядом с его подворьем.

— Димитрий Иоаннович, тебя уж потеряли.

Очередная гостья (в компании сразу трех воинов), скромно и вместе с тем богато одетая, легко и как-то привычно чуть поклонилась царственному отроку. Тот, не отвечая, мимолетно осмотрелся и, чуть усмехнувшись, остановил свой взгляд на выскочившей вслед за мужем хозяйке. Еще раз изогнул в губы намеке на улыбку и как-то певуче попросил:

— Напои меня.

Пока та радостная (соседки от зависти удавятся!) бегала в дом, он шепнул что-то очень тихое своей… Служанке? Принял у нее в ответ мелкий предмет и как раз успел повернуться обратно, принимая небольшой глечик с молоком. Не торопясь, отпил примерно половину, затем передал кувшинчик служанке — та же, не задерживая его в своей руке, тут же отдала стоящему позади нее царевичеву служке. Ну а остатки молока вечерней дойки оценил самый удачливый охранник. То есть тот, что стоял ближе всех к юному подручнику.

— Благодарствую.

О донышко опустевшего глечика едва слышно звякнула новенькая серебряная копейка, заставляя подозревать, что давиться завистью будут не только соседки, но и их мужья. Ночью в селе почти не спали, взбудораженные увиденным, услышанным, а паче того — самостоятельно додуманным, в доме у Офанасия перебывали все мужики, лучше любого палача запытавшие его на предмет любых подробностей его невероятной удачи. Бедный Тит заработал головокружение, старательно вдыхая и выдыхая, а так же терпя чужие уши, прижатые к своей спине. Плошку со святой водой (в последнем никто уж и не сомневался) едва не увели, да и вообще — перед тем как расходиться, кое-кто из сельчан едва не подрался, выясняя, чей черед принимать у себя царственного гостя. Увы! Рано утром все желающие смогли подивиться на воинское учение юного наследника, вдоволь напоили его охранников утренним парным молочком, и… Все! С первыми лучами солнышка околица села опустела. Долго еще сельчане поминали это событие, выводя ту или иную дату «от явленного государем наследником чуда Господня»…

* * *

Спокойный и очень ровный ход Черныша весьма способствовал раздумьям Дмитрия: тело уже без малейшего участия сознания делало все необходимое, вполне достойно восседая в довольно удобном седле, и тем самым освобождая внимание для другого. Мыслей и планов!.. Короткое посещение крестьянской хаты (назвать ее полноценной избой он все же затруднялся) принесло ему много нового. А заодно подтвердило большую часть того, что он некогда вычитал или просто услышал от знакомых историков.

«Хотя про забитость и неухоженность несчастных крестьян мне все же явно наврали — одежда чистая, на хозяйке даже вышивку небольшую заметил, и лица спокойные. Повадки и движения основательные… А здоровье и вовсе конское! Под дождик сынок попал, видите ли!.. Вполне сформировавшийся средненький хронический бронхит и легкая ангина в довесок — и совсем не мешают ему весь день помогать отцу по хозяйству, а под вечер наверняка еще и на гульбища молодецкие бежать. Дабы, хе-хе, себя показать, да приглянувшуюся девку хоть немного полапать».

Но про то, что на Руси шестнадцатого века был свирепейший дефицит любого металла, приятели по архивным раскопкам поведали чистую правду. Только топор крестьянина, отчасти смахивающий на секиру, был из качественного железа. Не весь, правда, а только вытянутая на наковальне пластина, сваренная с обухом, согнутым из железа заметно похуже. Примерно такого же, как у ножа и серпа, или чуть погнутого наконечника недлинного охотничьего копьеца. Все!.. И это в доме крепкого хозяина, явно не бедствующего (впрочем, и особой зажиточностью в нем тоже не пахло). Соха, вилы, ухват, грабли, борона и еще дюжины две необходимейших в любом хозяйстве вещей были вырезаны из дерева. Жилище сложено из толстых ошкуренных бревен и мха между ними, крыша из жердей покрыта дерном (впрочем, Офанасий явно собирался заменить его на клепку), снаружи три нижних венца сруба присыпаны землей — для лучшей теплоизоляции. Лавки и пол с потолком из расколотых пополам, а затем старательно отесанных половинок бревен — причем на потолке сажи как бы не больше, чем в печке. Два небольших оконца, затянутые бычьим пузырем и три немудреные держалки для длинных ровных лучинок, при должной сноровке вполне заменяющих восковую свечу. Толстые двери на массивных петлях все из того же дерева и кусков кожи, еще более толстая крышка-ляда холодного погреба, приземистая печка-очаг — и все это сделано без единой крупицы металла и своими руками, при помощи топора, ножа и позаимствованного на время у соседей ворота-перки. Сталь, если и бывала в доме гостеприимного крестьянина, то мимоходом — например, вися на поясах гостей.

«Или мытарей отца моего — сельцо новое, стоит на удельной земле, значит налоги идут прямиком в семейную казну».

Еще сильно разочаровало показанное ему зерно для посевной в следующем году: мелкое, какое-то даже невзрачное, с остатками соломенной мякины. Нет, разумеется что на селекционную работу рассчитывать было бы глупо… Но уж на зачатки сортировки на обычное и отборное зерно он втайне надеялся. Ведь могли же люди догадаться, что от крупного зерна и всходы будут больше и обильнее?

«Видимо, агротехнический прогресс до этого пока не дорос. Или же делали когда-то, но подзабыли. Работы предстоит много… Эх-ма!».

Но, в общем и целом, будущие подданые вызывали у него неподдельный энтузиазм. Крепкие. Неприхотливые. ОЧЕНЬ сметливые и просто нечеловечески выносливые, давно уже привыкшие как к «ласковому» континентальному климату Московской Руси, с его коротким летом и длинной холодной зимой, так и к любым ударам судьбы. Вроде набегов оружных татей и людоловов с востока или запада, моровых поветрий, неурожаев и прочих весьма регулярных невзгод… Недаром же в Османской империи так любят набирать гребцов на свой галерный флот (в особенности на баштарды) из полоненных славян — по сравнению с ними любой венецианец, грек или там австрияк дохнет на веслах раза в два, а то и в три быстрее.

— Димитрий Иоаннович?..

Выплыв из своих размышлений, царевич с некоторым удивлением поглядел на подъехавшего поближе Салтыкова. Затем на протянутый в его сторону небольшой бурдючок с оправленной в серебро горловиной. Уже открытой. После чего, незаметно передернувшись от отвращения, отрицательно качнул головой: во-первых, вполне можно было и потерпеть до привала. Во-вторых, был бы это ягодный морс, парное молоко или сбитень, ну, на самый крайний случай хотя бы самая обычная, но обязательно свежая и холодная родниковая вода… А не набранная утром из очередного колодца, большую часть дня пробултыхавшаяся на горячем конском боку рядом с седлом, противно-теплая (Фу!..) и ко всему еще и разбавленная стаканом крепкого вина. Последнее добавляли для обеззараживания, но получившийся «коктейль» не менее успешно убивал и его хорошее настроение. Ну и в третьих — пить влагу с добрым десятком разных привкусов (причем одновременно) удовольствие для него куда как ниже среднего — хотя при сильной нужде, как думалось, он вполне мог бы утолить жажду из любой, самой что ни на есть грязной лужи. Причем без малейших последствий для здоровья. Поэтому отмахнувшись от проявившего инициативу подручника, царевич покосился на солнце, затем перекрутился в седле, выискивая взглядом собственный возок, и мучающуюся в нем Авдотью. Вот уж кого следовало пожалеть!..

«Пожалуй, сегодня вечером обычным осмотром не обойдешься…».

Потому что его охранители и сопровождающие, руководствуясь в первую очередь приказом великого государя «поспешать!», а во вторую тем, что царский сын едет на коне — заметно прибавили в скорости передвижения. Равняясь теперь не на медленный возок, а на вполне себе резвого мерина по кличке Черныш. Весь день в пыльной, душной и тряской повозке, поскрипывающей от непривычной скорости, чувствуя каждую кочку и ямку буквально всем телом!.. Брр!

«Про изнеженность русских боярынь тоже, получается, немного приврали — с такими вот поездками, любой зад поневоле обретет упругость гранитного камня».

Чуть тряхнув рукой, Дмитрий поправил обвивающие ладонь четки. Перещелкнул с десяток деревянных бусин, ощутил под подушечками пальцев гладкое тепло и в очередной раз задумался — над тем, почему каждый раз, когда он касается древней смолы, то ощущает зыбкий, буквально на грани чувствительности, «привкус» энергетики отца Зосимы. Следовало ли это понимать так, что янтарь способен накапливать и удерживать в себе чужую силу? И только ли янтарь обладает такими свойствами, или тут возможны варианты? Сплошные вопросы, а ответов на них — чуть.

«По возвращении, надо бы подкатиться к отцу, заради небольшой экскурсии по сундукам Большой казны. Или проще сразу попросить себе полдесятка небольших перстеньков с разными камнями?».

Еще раз погладив застывшие кусочки солнца, царевич прижал деревянные бусины к лицу и вдохнул аромат можжевельника. Как-то сама по себе вспомнилась Кирилло-Белозерская обитель… И тут же разум мимолетно кольнуло острое сожаление — о том, что он не может наложить свою загребущую лапу на кое-какие монастырские сокровища. А в особенности на личную библиотечку одного святого старца, в которой обнаружились все три тома «Канона врачебной науки» знаменитого Абу Али Хусейна ибн Абдаллах ибн Сины, и два других его трактата: практически неподьемная «Книга исцеления» и увесистая «Книга знаний». Не топорные латинские переводы, сделанные католическими монахами в меру своего разумения — нет, драгоценные инкунабулы были исписаны затейливой арабской вязью. Словами не передать, что Дмитрий почувствовал, поняв, что именно он видит!.. Гремучую смесь из жадности, детского восторга и дичайшего желания обладать — только усилившуюся, когда он вдоволь их полистал, а потом рассмотрел и остальные фолианты. Правда, перед этим он долго убеждал сам себя, что не бредит: уж больно сложно было поверить, что в келии одного из светочей православной веры может найтись сразу пяток трудов арабского ученого-энциклопедиста Авиценны. А так же семь трактатов римского медика, хирурга и философа Клавдия Галена, и несколько книжных «новинок» от совсем недавно (относительно, конечно) усопшего светоча европейской медицины, амбициозного Теофаста Бомбаста фон Гогенхейма, более известного под именем Парацельс. Кстати, «Правдивое слово» за авторством Цельса, признаваемое большинством церковников восточной и западной ветвей христианнейшей церкви как произведение сугубо еретическое, на грубых деревянных полках тоже присутствовало. Определенно, монастырскому целителю было позволено много больше, чем иным, более именитым иерархам Русской церкви.

«Только вот епископов много, а из целителей он такой один. Были бы еще, так обязательно упомянул бы их в одной из бесед».

М-да, беседы. Когда выяснилось, что отец Зосима вполне спокойно (пусть и медленно) читает рукописи на арабском, древней латыни, старогреческом, помеси немецкого и новой латыни, старофранцузском и глаголице — юный наследник только и смог, что вовремя захлопнуть приоткрытый было рот.

«Ну, допустим, с арабским и германо-латинским суржиком мне помогут толмачи Посольского приказа. Древняя латынь… Сам справлюсь. Остаются старогреческий и глаголица. Возможно, духовник? Новый, так как козла Агапия я в свой огород более допускать не буду».

Еще раз вдохнув можжевелового аромата, он убрал четки в пояс, гадая — удастся ли еще свидеться с девяностолетним старцем? Великолепным собеседником (пожалуй, первым в новой жизни, кто заставил его изрядно попотеть, скрывая свои секреты и возможности), отличным целителем, врачующим не столько болезнь, сколько самого больного, и единственным из живущих, кто видел его прадеда — Иоанна третьего Васильевича, собственным народом нареченного Великим.

«Прадед Великий, деда иногда величают Строителем, отца обзовут Грозным… Или Жутким, если мой план потерпит неудачу. Интересно, а какого титула удостоюсь я?».

Мысли, ненадолго вильнув, опять вернулись к первому хозяину четок. Одно только наблюдение за тем, как тот лечил добравшихся до обители паломников, уже было весьма полезно. Правда, сами больные царевича интересовали в весьма малой степени — а вот отслеживание переливов чужого Узора… Неспешный ток силы из средоточия, яркие нити нервов, мерная пульсация сосудов — и все это светилось так, что о приближении отца Зосимы его временный ученик узнавал за добрых полсотни шагов — причем, в этом ему и стены не были никакой помехой.

«А вот если бы уже я, вместо того чтобы держать свою силу, отпустил ее на волю — он бы почувствовал меня метров этак за десять, и сквозь каменную кладку метровой толщины?».

Увы, но исходя из всех наблюдений и собственных умозаключений, на положительный ответ тут надеяться не приходилось — покамест все, что он смог проверить и тем самым подтвердить (или опровергнуть), прямо заявляло, что степень чувствительности прямо зависит от силы. То есть чем больше и мощнее средоточие, тем тоньше и дальше видит чужую энергетику его хозяин. Уровень же своего монастырского наставника Дмитрий оценивал как… Хм?.. Ну, заметно выше себя прежнего. И примерно четверть от себя же нынешнего. В десять лет. Интересно, что будет к годам хотя бы двадцати?

— Димитрий Иоаннович?..

В этот раз наследника отвлек десятник постельничей стражи — занятый своими мыслями, он едва не проехал мимо места, где высланные вперед кашевары подготовили для колонны небольшой привал. Довольно крупный ручей позволял вдоволь напоить лошадей, над жаркими кострами сразу в трех котлах уже булькал и парил мясным духом густой кулеш, а для царевича расстелили небольшой ковер повышенной толщины и лохматости. И даже бросили на него несколько «подушек», из сложенных в несколько раз конских попон. Проигнорировав подставленную в качестве опоры спину стража, царевич самостоятельно покинул седло, мягко приземлившись на пожухшую придорожную траву. Довольно потянулся, глядя как Черныша уводят к проточной воде, размял ноги в недолгой прогулке… А затем не без юмора наблюдал, как его собираются покормить. Для начала из котла тщательно вылавливали наиболее аппетитные кусочки мяса, затем их немного разбавили на совесть разваренным зерном, и напоследок царевичева кулеша отведал сам кашевар. Потом заботу проявил подошедший десятник, после него отметился полусотник, по дороге черпанул свою порцаечку стольник — и в результате всех этих дегустационных мероприятий, первоначальный объем каши в глубокой «походной» серебряной миске (скорее уж мини-тазике) уменьшился примерно на четверть.

«Перестраховщики, блин! Или халявщики. Будь мне разрешено вино, так наверняка половину отхлебнули бы — исключительно из соображений моей безопасности».

Впрочем, бурчал мальчик исключительно для порядка — потому что несмотря на все его усилия и аппетит, съесть все без остатка так и не удалось. Получасовой отдых для утрясания кулеша в животе, во время которого кашевары удивительно быстро помыли котлы, собрали все свое хозяйство и ускакали вперед, готовить место для ночлега. Затем было массовое паломничество воинов в небольшой овражек по соседству с ручьем, дабы оправиться на дорожку, короткая свара двух боевых жеребцов, не поделивших место рядом с чьей-то кобылкой, и то, что очень не нравилось наследнику. Посадка на седло. Первоначально его просто подхватывали подмышки и закидывали на мерина, затем, увидев, насколько ему не нравятся чужие прикосновения, стали образовывать живую лесенку из спин, плеч и сцепленных рук. Конечно, это было лучше, чем просто чувствовать себя живым мешком, но все равно было… Как-то не очень.

— И-и, раз!.. От так!

Продев носки сапожков в укороченные под него стремена, царевич подхватил протянутую нагайку и чуть натянул поводья, останавливая двинувшегося было вперед Черныша. В отличие от него, Салтыков подобными вопросами не заморачивался, воспринимая то, что его подсаживали как нечто насквозь обыденное, да и прикосновения чужих рук проблем для него не составляли.

«Потому что его сколько ни касайся, ничего не будет, а у меня или силу крадут, или я сам могу ей нечаянно поделиться — со смертельным избытком. М-да. Надо бы с Авдотьей переговорить насчет тонких перчаток — какое-никакое, а все подспорье будет».

Неспешно разгоняя коня в привычный дорожный ритм, Дмитрий внезапно замер в седле от внезапной идеи. Что ему мешает найти общий язык с Чернышом? Лошади издревле служат людям помощниками и друзьями, наравне с собаками считаются (и по праву) большими умницами, прекрасно поддаются дрессировке — а уж с его-то талантами!..

«Хм. Если получится. Нет. Когда получится — все просто упадут. Еще один кирпичик в стену моего плана…».

* * *

Ночь уже полностью вступила в свои права, когда к Никольским воротам московского кремля приблизился небольшой воинский отряд.

— Сто-ой! Кто такие?

Старший из стражей перегородил дорогу, а остальные подтянули свои бердыши поближе.

— Ага.

Разглядев вблизи пару знакомых, а вдалеке приметный красный возок, бдительный воротчик сразу успокоился. Заметив же двух юных всадников в середине колонны, он и вовсе махнул подчиненным рукой, приказывая убрать загораживающие проезд рогатки из толстых жердин.

— С прибытием, служивые.

— Благодарствуем.

Проезжающий мимо десятка воротной стражи наследник вежливо кивнул, чем доставил им немалое удовольствие. Меж тем, отряд, мимоходом крестясь, втянулся в воротную арку и сразу потерял свою монолитность: постельничие сторожа где-то на полпути до Теремного дворца стали сбиваться, что называется «по интересам», слуги и повар сразу двинули к дворцовому входу для челяди, и только царевич с десятком окружающей его стражи и заметно оживившимся стольником проследовали дальше к Постельному крыльцу.

— Стой! С благодарением Господу нашему, прибыли.

Удивительно слитно спешилась дворцовая стража, отчетливо поскрипывая (последние три дня дались ему нелегко) подъехал и остановился возок, тут же окруженный подскочившей дворней — а конь наследника медленно и как-то даже величаво подогнул под себя передние ноги, задние и аккуратно лег, позволяя своему седоку спокойно и с немалым комфортом спешиться. Что тот незамедлительно и сделал, в полнейшей тишине: покинул седло, не обращая никакого внимания на вытаращенные глаза дворцовой челяди (впрочем, кое-кто из постельничих сторожей тоже этим отличился), крепко утвердился на ногах, с явным удовольствием перекрестился на Успенский собор и зашагал вверх по лестнице, сопровождаемый личной служанкой и подоспевшей из дворца тройкой стражей.

«Дом, милый дом! О, а чего это так много светильников?».

Действительно, обычно темные переходы горницы были вполне прилично освещены, да и количество охраны на галереях явно увеличилось. Впрочем, вопросы пропадали сами собой — если вспомнить о наличии во дворце царской невесты, после недавнего крещения нареченной Марией Темрюковной. И не только невесты, но и ее черкасской родни — старшего брата, свиты, приехавших на свадьбу гостей… Кстати, последним «гостем» был сам Дмитрий — остальные уже давно собрались, но его царственный отец и слышать не хотел о том, чтобы справлять свадьбу без своего наследника. Так не хотел, что на обратном пути им встретился еще один гонец с приказом поторапливаться, а приготовления к свадьбе наверняка начались еще за неделю до его приезда.

— С приездом, Димитрий Иванович.

Проходя мимо ниши к дверям своих покоев, он привычно и мимоходом кивнул стоящему там охраннику, а услышав его голос, обернулся и еще раз посмотрел, опознав в нем Егора Колычева. Заодно отметил, как сопровождающие его постельничие расположились рядом с нишей так, что сразу становилось понятно — «оно всегда здесь росло».

«Интересно, у братьев с сестрой тоже охрану усилили, или только я такой чести удостоился?».

Прихожая, Крестовая, Комната для занятий, Опочивальня… На ее пороге хозяин покоев остановился и на мгновение прикрыл глаза, тут же едва заметно поморщившись.

«Что же, вполне ожидаемо. Все проверили, везде покопались, может даже и записи скопировали. Хочу большой сейф!».

Два дня спустя…

— Имеешь ли ты, Иоанн, намерение доброе и непринужденное и крепкую мысль взять себе в жены эту Марию, которую здесь пред собою видишь?

Великий государь, царь и великий князь Иван Васильевич всея Руси, немало воодушевленный происходящим венчанием, ответил владыке Макарию громко и очень четко:

— Имею, честной отче!

— Не давал ли обещания иной невесте?

— Не давал.

Проводящий таинство митрополит едва заметно кивнул, и величаво повернулся к шестнадцатилетней невесте:

— Имеешь ли ты, Мария, намерение доброе и непринужденное и крепкую мысль взять себе в мужья этого Иоанна, которого здесь пред собою видишь?

Молодая черкешенка непроизвольно стрельнула глазами на будущего супруга:

— Имэю, чэстной отчэ!

— Не давала ли обещания иному мужу?

— Нэ давала!

Дождавшийся своего выхода диакон немедленно возгласил, наверняка оглушив своим могучим басом всех, стоящих рядом с ним:

— Благослови, владыка!!!

Мало кто заметил, как непроизвольно вздрогнул и чуть подался назад наследник великого государя царевич Димитрий.

«Ч-черт! И это ведь он еще вполсилы выдал, постеснялся отца да Макария оглушить».

Осторожно скосив глаза влево, а затем и вправо, отрок вообще не заметил никакого неудовольствия на боярских и княжеских лицах — одно сплошное почтение и верноподданическую радость за своего государя. Пользуясь тем, что все слушают хоровое пение Великой ектениии, он потянулся мыслями и чувствами к среднему брату, стоящему на два шага позади него. Привычно, и довольно быстро (наработал-таки потихоньку сноровку!) произвел диагностику, довольно приподняв кончики губ напоследок — приятно, когда твои усилия дают столь четкий положительный результат! Нет, до позиции «здоров как бык» было еще далеко, но по сравнению с тем, что было раньше, даже «более-менее здоров» уже было немалым достижением. Оставив Ивана в покое, старший брат легко дотянулся до сестры. Недовольно дернул бровью, немного повернулся — так, чтобы видеть ее краешком глаза, и надолго замер безучастным наблюдателем происходящего перед ним церковного таинства. Ожил наследник ненадолго, и всего один раз — когда владыко Макарий, увенчав головы брачующихся золотыми венцами, с нотками торжественности начал говорить:

— Венчается раб Божий Иоан с рабою Божией Марией, во имя Отца, и Сына, и Святого Духа. Аминь!

Внимательно пронаблюдав, как у него появляется вполне законная мачеха, и тихонечко вздохнув в ответ на тройное благословение митрополита:

— Господи Боже наш, славою и честию увенчай их!

Царевич опять едва заметно поморщился от густого баса диакона, буквально рявкнувшего в боярскую толпу:

— Будем внимать!!!

Словно извиняясь за эту звуковую агрессию, Макарий довольно мягко провозгласил:

— Мир всем!

Довольно неприметный чтец тут же поддержал это заявление:

— И духу твоему.

Но диакон опять все испортил, во всю грудь прогудев предельно низкое:

— Премудрость!!!

После этого он все же поумерил свое усердие, и дальнейшее чтение Евангелия от Иоанна, сугубой ектении и прочих молитв происходило ровно и относительно тихо, не отвлекая более Дмитрия от лечения своей сестры. К Федору… М-да, честно говоря, к нему он пока попросту не знал как подступиться. Энергетика непонятным образом перекорежена, Узор в районе головы выглядит как какой-то большой клубок шерсти, часть духовных линий странно истончена — неудивительно, что мальчик в основном ест да спит. Нет, кое-какие идеи по кардинальному лечению всего этого безобразия были, но применять их на брате, предварительно не проверив?.. На такой риск он пойти не мог. Так что оставалось лечить, но очень медленно и осторожно, семью семь раз отмерив любое свое действие, или… Или найти несколько подопытных свинок человеческого рода, на которых и отработать все вызывающие сомнения моменты. Собственно, искать надо даже не их, а хороший такой повод навестить обширные подвалы Разбойного приказа. Садят туда только особо проявивших себя в многотрудном ремесле грабежа и убийства, так что среди относительно «невиноватых» и «оклеветанных» работников кистеня и топора наверняка найдется подходящий душегуб — такой, чтобы прямо по горло в крови своих жертв. Может даже и не один. Опять же, по сравнению с тем, что их обычно ждет в качестве наказания за разбойные подвиги, любые медицинские опыты покажутся верхом гуманности: никакого тебе закапывания по шею в землю, с последующим медленным удушьем от сдавливания груди; вдумчивого четвертования на плахе; нещадного битья кнутом, когда всего за десяток ударов спина превращается в лохмотья кожи и мяса, с просвечивающей сквозь них костью; ну или там сажания на заботливо смазанный жиром кол…

— Чашу спасения приму, и имя Господне призову!

Плавно пропев-проговорив положенные слова, митрополит Московский и всея Руси взял новобрачных под руки и трижды провел вокруг аналоя, а хор дружно поддержал своего владыку негромким исполнением тропарей. Затем Макарий остановился напротив великого князя и двумя руками аккуратно приподнял его венец:

— Возвеличься, жених, как Авраам, и будь благословенн, как Исаак, и умножься как Иаков, шествуя в мире и исполняя в правде заповеди Божии!

Первый венец вернулся на место, а иерарх церкви потянулся за вторым:

— И ты, невеста, возвеличься как Сарра, и возвеселись, как Ревекка, и умножься, как Рахиль, веселясь о своем муже, храня пределы закона: ибо так благоволил Бог.

Удивительно точно поймав момент, все тот же диакон на удивление тихо предложил:

— Господу помолимся!..

Хор тут же подхватил это начинание, удивительно мощно и торжественно провозгласив:

— Господи, помилуй!!!

Момент, когда венцы все же сняли, наследник самым позорным образом пропустил, завершая свои манипуляции с энергетикой сестры. Зато, выполнив программу-минимум, в то краткое время, пока владыко Макарий читал отпуст, Дмитрий самым внимательным образом разглядел новую семейную пару. Отец, весь в предвкушении пира и последующей за ним первой брачной ночи, выглядел весьма довольным и даже радостным. Счастливая невеста такого энтузиазма на окружающих не излучала, но и особо убитой, пожалуй, тоже не выглядела — зато, в мягких еще чертах молодой черкешенки все явственнее проступало что-то вроде «вы все грязь под моими ногами!». Это выражение ненадолго пропало, когда все присутствующие подходили поздравить новобрачных, и один раз сменилось легким смущением при виде двух старших братьев: Салтанкула, еще три года назад поступившего на службу к ее мужу, и тогда же крещеного в Михаила с одновременным получением титула князя Черкасского. И Булгерука-мурзы, наследника верховного валии Кабарды.

— Димитрий Иоаннович!..

В руки наследника сунули золотое блюдо, богато изукрашенное орнаментом и чернью, и выразительно посмотрели в сторону его мачехи. Младшие царевичи остались в сторонке — тем более что они уже заплатили положенную «дань», одарив Марию сразу после ее крещения небольшими нательными крестами, изукрашенными алмазами и жемчугом.

— Батюшка.

Ненадолго склонив голову перед отцом, Дмитрий встретился с ним взглядом и тут же открыто улыбнулся, делясь небольшой капелькой своей силы. И не просто делясь, а весьма адресно ее направляя. Даешь первую брачную ночь от заката и до рассвета!..

— Матушка.

Без всякой улыбки, но в то же время очень вежливо, он протянул вперед сколь драгоценную, столь и бесполезную в быту тарелку, одновременно проводя достаточно сложную манипуляцию с ее энергетикой. Если его предположения не подтвердятся, он легко вернет все на свои места… А молодая царица в это время едва заметно коснулась блюда и окинула дарителя любопытствующим взглядом.

— Благодарю.

Полуметровое «блюдечко» тут же подхватили и унесли в сторону, самого же царевича мягко оттеснили к остальным детям великого государя. Еще минут с двадцать поздравлений, обильно сдобренных самыми разными дарами, затем митрополит, жестом потребовав тишины, кивнул диакону. А уж тот не подвел:

— Премудрость!!!

Звук вышел столь мощный и низкий, что пробрало всех присутствующих. Макарий, собрав на себе внимание, охватил взглядом весь храм, и с неподдельной искренностью в голосе провозгласил:

— Пресвятая Богородица, спаси нас!

Хор, вдохновленный как видом архипастыря, так и скорым завершением таинства, одним многоголосым звучанием подхватил, дополнительно усиливая торжественность момента:

— Честью высшую Херувимов, и несравненно славнейшую Серафимов, девственно Бога-Слова родившую, истинно Богородицу — тебя величаем!..

Глядя на слаженное движение священников и поклоны бояр, вдыхая запах ладана и мирры, «предвкушая» долгий перезвон колоколов по всей Москве, Дмитрий как-то некстати вспомнил, что на улице еще только полдень.

«Обязательные четыре часа отсидки на свадебном пиру, потом прием подарков от невестиной родни, потом от других гостей… Это будет до-олгий день!..».


Глава 6 | Наследник | Глава 8