home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 3

Уже близился посад Москвы, когда навстречу полусотне постельничьих сторожей и охраняемому им крытому возку вымахнул одинокий всадник. Подлетел, твердой рукой осадив гнедого жеребца-трехлетку, почтительно поприветствовал предводителя маленького, но вполне грозного воинства, перекинулся парой-тройкой веселых фраз с десятком знакомцев, после чего пристроился на обочину, поближе к середине растянувшейся колонны. Не один. Увидеть друзей-приятелей он мог и попозже, а вот переговорить с младшим братом требовалось как можно быстрее, пока не набежали… Гхе, всякие. Прямо на конях они приобнялись, после чего москвич недовольно попенял:

— Я уж думал, завтра будете. Поздорову, Егорка!

— И тебе здравствовать, Спиридон. Как семья, все ли живы-здоровы?

Родственник вопрос понял правильно, в трех словах успокоив младшенького — большой московский пожар обошел стороной дружное семейство Колычевых. Совсем без убытков, понятное дело, не обошлось, но это все так, мелочи жизни. Оглянувшись по сторонам, старший брат понизил голос и подъехал поближе:

— Ты за свою долю хлеба не с кем не сговаривался? Или уже?

Родич непроизвольно вспомнил амбар, в котором три брата хранили годовой запас ржи и пшеницы, и коротко дернул головой:

— Нет.

— От и хорошо, от и славно!..

Облегченно вздохнув и расслабившись, Спиридон пояснил свою мысль:

— В городе опосля пожара глад начался. Пуд зерна уже втрое от старой цены стоит, да и тот долго у торговцев не залеживается. Свое да братца Филофейки я вдвое продал — сглупил, чего уж там!.. Так хоть на твоем зерне отыграюсь. Еще сенцо хорошо пристроил, тут уж своего не упустил, хе-хе!

Увидев, как нахмурился и налился недовольством брат, глава семьи снисходительно пояснил свои действия:

— Не боись, Егорий! Я уж весточку до Тулы послал, чтобы сродственники нам припасов накупили. По старой цене, само собой! Так что все свое вернем, и в большом прибытке будем.

— Вот сразу бы так и говорил, а то…

Собеседников обогнал всадник в черных иноземных одеждах, тут же заинтересовав собой старшего брата.

— Ого, а лекаришка-то не совсем безнадежен! Неужто весь путь от Александровской слободы в седле проделал?

— Ну, так-то ему по чину полагается место рядом с царевичем. Только он всего единый день в возке и высидел — на следующее утро прямо с побудки коня себе просить стал. Вот так и доехал, потихоньку да полегоньку.

— Что-то он у вас квелый больно, хворает что ли?

— Есть немного.

Спиридон задумчиво огладил русую бородку, и опять подал жеребца поближе к брату, вымолвив едва ли не шепотом:

— Про царицу слыхал?

— Уж пять дней тому.

— Что говорят?

Теперь уже Егор незаметно оглянулся по сторонам:

— Всякое поговаривают, брате. Одни говорят — сама богу душу отдала, другие… Гм, не верят.

— Да уж.

Братья синхронно сняли шапки и перекрестили грудь.

— Так что?.. Ну, не томи!

Спиридон некоторое время ехал молча.

— Сам знаешь, царица и до того хворала. А как случился пожар, так государь ее вместе с чадами и челядью в село Коломенское сразу и отправил. Подале от московских страстей. Вот там, в един день и преставилась.

Всадники опять перекрестились, на сей раз, обойдясь и без снятия своих отороченных мехом шапок.

— Захарьевы-Юрьевы сразу воду мутить стали, чуть ли не в открытую кричать про злой умысел, порчу лиходейную да отраву. Другие выжидают, как государь решит, ну и гадают, на кого он опалу свою наложит. А иные бояре и вовсе, почти сразу после похорон начали такие разговоры вести, что надобно бы великому князю подумать о новой царице. Мол, негоже ему вдовцом жить, да и детям его должный пригляд нужен — а людишки с митрополичьего двора те же слова и простому люду толкуют.

— Ишь ты!

— Государь-то во время пожара своими руками горячие уголья разметывал, да бояр думных к тому же понуждал. Говорят, народу спас — видимо-невидимо. А как узнал весть черную, так прямо с лица спал. На похоронах убивался сильно, плакал…

— И?

Старший Колычев неопределенно пожал широкими плечами:

— Как вернулся с Вознесенского монастыря, так и затворился в своих покоях. Шестой день никого до себя не допускает.

— Да… Что-то теперь будет?

Мимо, скрипя и нещадно покачиваясь на дорожных ухабах и кочках, проехал украшенный росписями и резьбой по дереву возок царевича.

— Про матушку-то знает?

— Ага, ищи дураков!.. Ну как с ним от такой вести сызнова чего дурного приключится? Только-только на ноги встал. Нет уж, пускай кто другой своей головой рискует.

— И то верно.

Пока братья разговаривали, возок и его охрана миновали не сильно пострадавший от огненного несчастья посад и углубились в саму Москву. Дворцовые стражи тут же прекратили свои разговоры, и начали хмуро смотреть по сторонам, подолгу разглядывая выжженные до земли остовы домов с провалами погребов и подполья, а так же груды закопченных камней (или кирпичей) на месте печек. Чем дальше они ехали, тем меньше становилось неряшливых штабелей из обугленных досок и бревен, и заметно больше мастерового люда, расчищающего пожарища под строительство новых изб и подворий. Всюду виднелись вереницы погорельцев, тянущихся из города прочь, и доносился звонкий перестук плотницких топоров — город, как сказочная птица Феникс, возрождался из теплого еще пепла. Да он и не умирал, если разобраться, ведь жизнь, несмотря ни на что, продолжалась… До самых стен Московского кремля родичи молчали, и только у Никольской башни младший брат тяжело вздохнул, и еще раз перекрестился на икону Николы Чудотворца, расположенную поверх воротной арки:

— Не иначе, за грехи наши Господь послал нам такое испытание!.. Много народу погорело?

Спиридон невольно отвел взгляд перед тихим ответом:

— Попы разом под три новых погоста землю освятили.

Тем временем всадники, а за ними и возок, втянулись в высокий проем ворот, и братьям пришлось пришпорить коней, догоняя хвост колонны. Впрочем, нахлестывать жеребцов особой нужды не было, ибо долгий путь небольшого отряда подошел к концу: воины спешивались, довольно переговариваясь между собой, а возок, проехав чуть дальше и замерев прямо напротив Теремного дворца, выпустил из своего темного нутра няньку царевича Дмитрия. А следом и его самого. Худенький, бледненький мальчик, в нарядном зеленом кафтане и штанах, темно-красных сафьяновых сапожках и такого же цвета шапочке, украшенной мелким жемчугом — немного сонно похлопал своими невозможно-синими глазищами, зевнул и без особого интереса огляделся по сторонам. Глядя на то, как царевича прямо-таки окружила со всех сторон одна-единственная служанка, старший брат не удержался от усмешки:

— Смотри-тка, Авдотья прямо как наседка над ним квохчет!

Младший мимоходом почесал щеку, заодно отогнав надоедливого комара, и широко улыбнулся.

— Ну так! Ей за малым плетей не досталось, за лень да все хорошее.

— Чего так?

Егор огляделся и понизил голос больше обычного. Слышались только обрывки фраз:

— Стою на страже… Думал, блазнится! Шапку ему под ноги кинул, да кафтан на плечи. Он в перильца так ручками своими вцепился, аж пальцы побелели!.. Долго так стоял, я даже хотел кого из нянек кликнуть… Такая суматоха поднялась, что хоть мертвых выноси!.. Сам понимаешь! А он вздохнул этак тяжело, одежку мою с себя скинул и ушел. Потом постельничий дьяк едва плеткой няньку по заду не отходил, за недогляд за Димитрием Ивановичем — а уж орал на нее так, что и во дворе все отлично слышно было.

Спиридон задумчиво обозрел Авдотью, стараясь оценить у нее за малым не пострадавшую часть тела, разочарованно цокнул языком и равнодушно отвернулся — было бы там чему страдать!..

— Давай уже к старшому, отпрашивайся да домой поедем.

— Это мы быстро!..

Об одном только в своих рассказах умолчал младший брат — о совсем не детском взгляде и признательном кивке, коих удостоился напоследок от царевича. Почему? Да кто его знает…

* * *

Если и было что-то интересное по дороге из Александровской слободы в Москву, то Дмитрий это благополучно пропустил — постоянное раскачивание возка вызывало в нем чуть ли не морскую болезнь. Правда, она быстро прошла: поначалу помогло присутствие ненавистного шарлатана, отчетливо нервничающего под ласковым взглядом юного рюриковича. А на следующий день, когда Ральф Стендиш вдруг отказался от положенного ему места в возке (ха, меньше народу — больше кислороду!) и самочувствие немного пришло в норму, голову вдруг посетила удивительно светлая мысль. Насчет того, что он совсем не обязан весь световой день «наслаждаться» скукой и духотой внутри тряского средства передвижения и удивительно монотонными пейзажами снаружи. Зато вполне может этот же день хорошенько потренироваться, работая со средоточием. Пытаясь при этом отрешиться от продольных и поперечных покачиваний поскрипывающего четырехколесного «лимузина», едва заметного запаха конского пота и вездесущей дорожной пыли, позвякивающей упряжи и прочих многочисленных радостей долгого путешествия. В коем, надо признать, был и приятный момент. Один. Когда на третий день пути, из-за каких-то мелких задержек их небольшой караван не успел к вечеру достичь жилья, и для ночевки царевича и приставленной к нему служанки разбили небольшой, но очень богато отделанный шатер. Ночью ему удалось немного походить вокруг, вдоволь надышаться свежим воздухом, полюбоваться на звездное небо…

Собственно, из-за своих упражнений он и само прибытие в стольный град Москву пропустил, уже привычно задремав днем на пару-тройку часиков. Поэтому внезапная остановка и поднявшийся многоголосый радостный гомон вокруг возка стали для Дмитрия настоящим сюрпризом — так толком и не проснувшийся, сонно-равнодушный ко всему вокруг, он вышел вслед за своей нянькой, тут же отворачивая лицо от пылающего в небе солнечного диска, и мельком осмотрелся. Все было смутно знакомым и одновременно абсолютно чужим: те же видимые купола церквей отчего-то имели непривычную форму и цвет (совсем не золотой), а вместо асфальта или хотя бы брусчатки под ногами была утоптанная до каменной твердости земля. Возвышающиеся в некотором отдалении краснокирпичные стены Кремля заканчивались совсем не памятными зубчиками в форме ласточкиного хвоста, а ровной двускатной кровлей-настилом. Опирающийся, своими опорами-балками как раз на те самые «хвостатые» зубчики. В дальнем углу двора спокойно стояли потемневшие от времени (или грязи) бочки, чей вид наполовину скрывала небольшая копенка золотистого сена… И чужие взгляды со всех сторон. Любопытные, равнодушные, радостные (этих было больше всего), даже несколько неприязненных — эти он ощутил острее всего. Жаль, не получилось рассмотреть этих «доброжелателей» поподробнее — нянька ловкими движениями поправила слегка перекосившийся в сторону кафтанчик, чуть-чуть передвинула шапку и едва заметно направила-подтолкнула в сторону малого «домашнего» крыльца. Недолгое путешествие по удивительно темным и запутанным переходам Теремного дворца закончилось в довольно небольшой горнице, при виде которой в памяти словно само собой всплыло название.

«Передняя».

За ней была Крестовая, с богатым иконостасом на одной из стен и маленькой подушечкой на специальной лавке — именно на нее он будет вставать коленями каждое утро и вечер, отдавая своей первой и последней молитве не меньше десяти минут. Затем Комната, где с царевичем занимались мудрые и многажды раз проверенные наставники, обучая его всему, что должно знать и уметь наследнику престола Московского. Кстати, единственная светлица, в которой было аж три окна. Ну и наконец, небольшая и по своему уютная Постельная, с очень скромным (и твердым) даже на первый взгляд ложем.

— Присядь, дитятко.

Незнакомая доселе верховая челядинка средних лет попыталась легонько надавить на плечи, понуждая его податься назад.

— Ох!

И тут же получила внимательно-неприязненный взгляд и довольно чувствительный шлепок по запястью. Пока она в растерянности глядела на первенца Великого князя, в светлицу зашла отставшая в переходах Авдотья. Склонилась перед своим юным господином, поймала его разрешительный кивок, после чего начала спокойно расстегивать жемчужные пуговицы кафтанчика. Мимоходом пояснив растерянно переглядывающимся служанкам:

— Касаться Димитрия Ивановича можно только с его на то разрешения.

За ее спиной раздалось еле слышимое фыркание. Впрочем, оно тут же утихло под очередным на удивление тяжелым взглядом восьмилетнего мальчика. Челядинки еще раз переглянулись… Затем одна из них недовольно нахмурилась и напоказ сложила руки под грудью, а вторая шагнула вперед и легко присела, коснувшись кончиками пальцев красного сафьяна сапог. Очередной едва заметный кивок — и царевича стали раздевать уже в четыре руки. Лег на ложе зеленый кафтан, к нему добавились штаны и поясок, к ним присоединилась шапка, шелковая рубашка, затем льняная нательная…

«Вот почему мне кажется, что в этой светлице кто-то решил вспомнить детство? Тормошат меня, будто я им какая-то кукла!».

Общий итог получаса суеты вокруг него можно было выразить всего тремя словами: раздели, помыли, одели. Конечно, восемь лет еще довольно нежный возраст… В котором собственная нагота не вызывает какого-то особого стыда, или даже неудобства — что такого интересного у него могут увидеть три взрослых и опытных женщины? Да и потом, когда он станет старше, тоже ничего особо нового не добавится. А вот чужие руки на его коже — дело совсем иное. Каждое касание вызывало недовольную дрожь и пульсацию в средоточии, вдобавок появлялось ощущение того, что у него своровали маленькую капельку силы. Незаметную и почти неощутимую — но это только когда такая капелька одна. А если их десяток, другой, третий? Все что ему оставалось — стянуть всю доступную силу в источник, и держать ее там мертвой хваткой совсем недетской воли. И терпеть, уже привычно давя в себе частые приступы бешеной злобы, а так же просто невероятно сильного желания — как следует обложить бесцеремонных нянек хорошим трехэтажным (они ведь сейчас на третьем этаже дворца?) матом. Воистину, молчание золото, вот только мало кто знает, как трудно его добыть!..

— А реснички-то, какие длинные да пушистые! Ой, лепо!..

— Кожа нежная…

— И волос густой, матушкин.

Две служанки дружно шикнули на третью, вдобавок сделав очень выразительные глаза. Нашла, дурища, о чем говорить!.. Метнув тревожный взгляд на подопечного, Авдотья достала из специального кармашка на своем платье резной костяной гребень, плавно присела рядом с ним и с явным удовольствием принялась за дело. Пряди, отросшие за время болезни почти до середины лопаток, когда-то мягкие и темно-коричневого оттенка — они медленно, но верно превращались в жесткую гриву черных волос с явственным стальным отливом. Расчесать и привести в порядок такое богатство стоило немалого труда и терпения (особенно по причине отсутствия последнего у царевича), но вместе с тем доставляло ей немалое удовольствие. А в последнее время и вовсе, к концу немудреной процедуры у нее на лице обязательно появлялся легкий румянец, и начинали едва заметно поблескивать глаза — словно после кубка сладкого фрязского вина.

— Ну здравствуй, Митя.

Все три челядинки тут же согнулись в неглубоких поклонах, приветствуя бесшумно зашедшего в светлицу мужчину в кафтане царского окольничего. Как и у всех в Кремле, одежды его были темны и почти без украшений, подчеркивая тем самым траур по царице Анастасии, но взгляд нес в себе скорее властный холод, чем печаль по родной сестре.

«А вот и дядюшка пожаловал, Никита Романович Захарьев-Юрьев… Годика два бы тебя еще не видать, совсем не огорчился бы!».

В памяти отчетливой занозой сидела доставшаяся по наследству легкая неприязнь. Очень уж любил дядя при любом удобном случае ласково и по-родственному потрепать племянника за пухлую щечку — что не доставляло последнему ну абсолютно никакого удовольствия.

— Притомился, поди, с дороги-то?

Каких-либо неприятностей со стороны родни, или там возможных разоблачений он, все хорошенько обдумав и взвесив, не боялся. К постели малыш был прикован более чем на полгода (восемь месяцев, если уж быть совсем точным), и особого наплыва посетителей как ни старался, так и не припоминалось. Затем было «чудесное» исцеление, перед которым царевича Дмитрия успели соборовать, а потом и обмыть. Перед тем, как заботливо переложить бездыханное тело в кипарисовую домовину — вот об этом уже наслышаны были все. В основном, конечно, на уровне слухов и прилагающихся к ним разных домыслов… Но уж знатные московские бояре и духовенство точно знали все необходимые подробности. Тяжелый и неподвластный лекарям недуг, окончившийся чуть ли не смертью, затем долгое выздоровление в тиши и одиночестве — и кто удивится, если после таких испытаний у первенца великого государя резко поменяются характер и привычки? Скорее уж удивятся, если они останутся прежними.

«Если вообще обратят на это внимание. Шутка ли: открылась реальная возможность пропихнуть свою дочку или еще какую дальнюю родственницу подходящего возраста в царицы? Сожрать тех бояр, что попадут в опалу, упрочить влияние на царя, или хотя бы сохранить то, что уже имеется…».

Времени подумать, и прикинуть разные варианты поведения у него было более чем достаточно — и осознанная немота была еще не самым большим следствием этих размышлений. Вдобавок ко всему (конечно, если удалось правильно определить месяц и год своего второго рождения), он вот-вот станет, или уже стал наполовину сиротой. В восемь лет. У его царственного отца, в примерно схожем возрасте и ситуации, характер поменялся ОЧЕНЬ сильно. Да и, в конце-то концов — ему ли бояться? Есть забота и поважнее. Судьба не дала ему детей в прошлой жизни, зато новая подарила сразу трех: братьев Ивана и Федора, и сестру Евдокию. Незнакомых, но уже любимых. Семью. В наказание ли за малыша, или совсем наоборот, в награду… Занятый внезапно накатившими мыслями и ожиданиями, царевич просто сидел и смотрел на дядюшку, который был старше его по возрасту, но отнюдь не по положению и титулу. Спокойно, без явного интереса.

— Так и молчит?

Ответом окольничему был слаженный поклон служанок. Никита Романович тяжело вздохнул, задумавшись о чем-то своем, затем уведомил малолетнего племянника о том, что со следующего дня все его занятия с наставниками возобновляются, причем в полном объеме. Помолчал, ожидая от Дмитрия хоть какой-нибудь реакции, не дождался и едва заметно дернул щекой:

— Завтра на заутреню в Успенском соборе сам за тобой зайду.

Равнодушно скользнул взглядом по челяди, развернулся и тяжело ступая, вышел — и на сей раз, совсем не утруждая себя сохранением тишины. Остаток дня прошел… Скомкано, скажем так. Постоянно кто-то мелькал в соседней комнате, пришли, в скорбном молчании постояли и так же ушли две смутно знакомых женщины, опознанные как любимые комнатные боярыни царицы Анастасии. Затем весьма дородная мастерица сняла с него мерки для нового платья — хоть он и болел, а расти не переставал (и слава богу!). Ужин из рассыпчатой пшеничной каши с кусочками мяса, причем последнего было как бы не больше, чем первого. Вечерняя молитва в Крестовой, в обществе попа, не без труда опознанного как личный духовник царевича Агапий. И укладывание в постель, в котором поучаствовал все тот же состав верховых челядинок. Авдотья уже привычно раздевала, вторая занималась постелью, напоследок весьма качественно избив обе пуховых подушки (был бы вместо них человек, вполне можно было квалифицировать как нанесение тяжких телесных повреждений), а третья торжественно принесла и поставила на видном месте ночной горшок. Он же — бадейка деревянная, расписная, резная, и вообще по-всякому изукрашенная. Наверное, чтобы пользоваться было приятнее.

Вообще, некоторые люди вспоминались с первого взгляда — тот же дядюшка тому яркий пример. Или взять хотя бы ту няньку, что так лихо сдернула с него сапоги. Как только зашла, так в голове сразу и появилось ее имя — Алевтина. Угадали родители с имечком, ничего не скажешь!.. Другие люди, и было их уже заметно больше, узнавались словно бы через пелену дождя — нехотя и кое-как. Но узнавались. В отличие от явно знакомых, но полностью безымянных верховых служек и постельничих сторожей — словно бы видел он их чуть ли не с младенчества, но проходили они исключительно по категории «живые предметы обстановки». Хотя, чему уж тут удивляться?.. Сон пришел легко и незаметно — впрочем, как и всегда после его вечерних упражнений со средоточием. Легкий, цветной, и абсолютно незапоминающийся — нахватавшийся всего за полдня впечатлений разум тасовал все что увидел и услышал в стройные цепочки воспоминаний, раскладывая их затем по полочкам памяти…

А вот пробуждение на новом месте что-то не порадовало. Открыв глаза от легчайшего прикосновения к плечу, Дмитрий пару минут бездумно смотрел на суетящуюся по его спальне Авдотью. А затем, с некоторым трудом, осознал сразу две вещи. Во-первых, ему очень не нравится просыпаться НАСТОЛЬКО рано — подсвеченная звездами тьма за единственным узеньким окошком, и собственное чувство времени в один голос утверждали, что на дворе никакое не утро. Потому как половина четвертого часа после полуночи, это только и исключительно ночь, а кто считает иначе, тот просто больной на всю голову извращенец!.. А во-вторых, отныне и на долгое время вперед подобные побудки станут для него нормой: царская семья была опутана множеством цепей старинных традиций. Одной из которых было обязательное присутствие всех членов семьи на воскресной заутрене в Успенском соборе. Обязательное! Как и регулярная раздача милостыни, участие во всех больших церковных праздниках, обязательные поездки по святым местам, участие в соколиной охоте и многом, многом другом. А для него, как для наследника, это самое «многое» было еще больше и категоричней — особенно, что касается обучения наукам и языкам. Вдобавок, как только он войдет в должный возраст (ждать этого события оставалось не больше двух-трех лет), его начнут приучать и к делам правления. Поначалу — во время каждого заседания Боярской думы или приема чужеземных послов он будет сидеть в специальной горенке над входом в Грановитую палату, прилежно слушая и запоминая все происходящее. Затем позади отцовского трона (или еще где-нибудь в укромном уголке) появится небольшая такая скромная скамеечка. Для него. Чтобы не только слушал, но видел, кто, что, и как говорит. Потом, когда посчитает нужным отец, его пошлют на «преддипломную практику» в Тверь — традиционную уже вотчину наследника престола. А лет в семнадцать начнут подыскивать невесту…

— Ну, где он там?..

С усилием отогнав незаметно подкравшийся сон (спасибо, дядюшка!..), Дмитрий встал с ложа, на которое присел с четверть часа назад и зашагал навстречу ранней пташке Никите свет Романовичу. Вернее, вслед за ним — увидев малолетнего племянника, тот без лишних слов развернулся и направил свои стопы под своды Успенского собора. По пути (кстати, не такому уж и долгому), царевич с некоторым удивлением узнал, что он просто невозможный засоня. Потому что количество челяди, суетящейся по хозяйственным делам, и бояр, возжелавших духовного окормления в столь несусветную рань, было столь значительно, что становилось непонятно — когда все они вообще спят. И спят ли? Тот же окольничий, чья грузная фигура в данный момент служила ему путеводной звездой, совсем не выглядел человеком, умирающим от непосильных нагрузок.

«Наверное тоже, как и я, любят поспать днем. Часик-другой. Хе-хе, третий-четвертый, да еще и не в одиночестве».

Сам храм… даже не так — Храм Божий! Юного наследника впечатлил. Своей красотой, свежими, как будто только вчера закончили, красками настенных росписей, изобилием золота и драгоценных камней на окладах больших и малых икон, умиротворяющим сиянием множества свечей, и наличием чего-то такого, что можно было бы назвать возвышенной радостью. А еще чем-то таким неуловимым и непонятным — но определенно интересным. Словно какая-то часть его души резонировала в такт с белокаменной громадой храма, самым краешком прикасаясь к истекающей из него спокойной силе…

— Да проснись ты уже!

Увлекшись столь новым и абсолютно неожиданным ощущением, Дмитрий пропустил тот момент, когда надо было остановиться, и уперся головой прямо в дядюшкину спину. Ничуть тому не расстроившись, спокойно отстранился, повел головой по сторонам и снова выпал из реальности — потому что рядом переминался с ноги на ногу удивительно похожий на него мальчик, примерно шести, или даже пяти лет.

«Иван!».

Жадно ищущий взор прошелся дальше, отыскав вначале трехлетнюю Евдокию на руках у дюжей мамки, а потом и четырехлетнего Федора — тоже на руках, но у незнакомого боярина. Пристально всмотрелся в младших сестру и брата, перевел взгляд на среднего…

«Да, к таким пухлым щечкам рука прямо сама по себе тянется. Херувимчики, да и только! Федя спит с открытыми глазами. Эх, тоже хочу!!! Дуня вроде как недавно плакала, один Иван полон сил и энергии. А нет, тоже позевывает, да так заразительно!».

Внезапно собравшуюся в храме толпу (иначе и не скажешь) бояр охватила мертвая тишина. Прокатилась волна тихих говорков, еще одна, а затем в полнейшей тишине раздались шаги сразу нескольких человек. Где-то за спиной Дмитрия кто-то кому-то сдавленно прошептал:

— Говорил же я тебе, что великий государь на заутрене будет, а ты?!..

— Цыц!

Хоть и стоял Дмитрий в самых что ни на есть первых рядах, а отца увидел только мельком — тот, быстро пройдя по моментально образовавшемуся перед ним проходу, встал на Царское место. Тут же в храме стали гаснуть свечи, и вознесшийся к сводам сочный бас возвестил о начале заутрени:

— Бог Господь, и явися нам, благословен Грядый во Имя Господне!

Голос священнослужителя, выводящий первые строки шестопсалмия, был настолько силен и низок, что отдавался в голове легким гулом, проникая чуть ли не до костей.

— Слава в вышних Богу, и на земли мир, в человецех благоволение…

«Силен! Прямо живой генератор инфразвука получается!..».

Ему, впервые попавшему на такое богослужение, все было интересно и в новинку, а вот его средний брат после первых десяти минут гулкого молитвенного «гудения» стал потихоньку поклевывать носом. Разумеется, многоопытный дядюшка такие моменты отслеживал прекрасно (и густой сумрак ему в этом совсем не мешал) тут же взбадривая племяша едва заметным тычком в плечо. Ткнул раз, потом другой… А после третьего другой его племянник не выдержал, и сделал ровно два шага вбок, вставая в аккурат за спиной брата Ивана. Положил ему руки на плечи, чуть-чуть прижал к себе и дружелюбно улыбнулся, когда тот от неожиданности повернул голову. Легонько кивнул на священника, наконец-то добравшегося до отпуста, и тихо-тихо прошептал:

— Немного осталось.

Услышав в ответ такое же тихое:

— Ага.

Сквозь длинные и узкие окна-бойницы под куполами виднелось серое небо, когда утих последний звук заканчивающей службу молитвы. Выдержав приличествующую паузу, шевельнулся государь, вслед за ним свободнее вздохнули его ближники, ну а потом этот почин подхватили и остальные бояре, наполнив воздух шорохом одежд и осторожными шепотками.

— Митя, а ты де был? Я заходил, а тебя все небыло и небыло…

Средний брат так и стоял, даже не пытаясь вывернуться из под рук, даже наоборот, прижался чуть поближе. Дмитрий тихонечко вздохнул, но ответить не успел — к ним подошел Великий государь, царь и великий князь Иван Васильевич всея Руси. Присел на одно колено, слабо улыбнулся, обхватывая и одновременно притягивая к себе сыновей, ласково взъерошил им волосы и ненадолго замер, позволяя себя рассмотреть. Едва заметные морщины на лице, тени под глазами, обострившиеся черты лица — двадцатидевятилетний великий князь выглядел лет на десять старше своего реального возраста. А еще, кроме тщательно скрываемой тоски и застарелой боли, в его глазах можно было увидеть утихшую на время жестокость и отблески будущей большой крови. Ничего не забыл государь, никому не простил: ни сиротства своего, ни того, как они голодали и мерзли в собственном дворце с младшим братом Юрием. Ни бесчинств боярских, ни смертей близких людей, с матери и кормилицы начиная, и любимой супругой заканчивая…

— Ну что, чадушко мое, выздоровел? Ты уж не болей больше у меня, ладно?..

— Хорошо, отец.

Тишина вокруг установилась такая, что хоть ножом режь. Сколько было пересудов про странную немоту первенца и наследника царя, сколько глубоких мыслей и предположений высказано!

— Так ты у меня говоришь!?!.. А ранее что же молчал?

Царевич чуть повозился, высвобождая из родительских объятий руку, потом прикоснулся к собственному горлу:

— Больно. Только с тобой. И братом. Все.

Судя по тому, как жестко изогнулись губы пока еще не Грозного царя, некоему лекарю придется сильно постараться, чтобы сохранить свою никчемную голову на плечах. Быстро перецеловав все свое потомство, в том числе и то, что провело всю службу на чужих руках, напоследок он потрепал старшенького по щеке.

«Да что ж это за напасть такая!!!».

Отойдя от детей, великий князь холодно осмотрел всех присутствующих и направился на выход, более не обращая никакого внимания на множество согнутых в поклоне спин. Следом за ним поспешила полным составом вся его Избранная рада (разве что митрополит Макарий задержался у алтаря), затем пришел черед царевичей и царевны… И только потом, строго по знатности рода, собор стал покидать остальной «простой» боярский и дворянский люд.

«Что ж, ближний круг царя ожидает масса перемен!..».


Глава 2 | Наследник | Глава 4