home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Письма к Полю Гогену Июнь 1888 – июнь 1890

Отношения Винсента с Полем Гогеном (1848–1903), крупнейшим французским художником периода постимпрессионизма, были весьма сложными. Чувства дружбы и уважения, которые Ван Гог неизменно питал к Гогену после личного знакомства, состоявшегося в Париже в ноябре 1886 г., встречали у последнего то горячий отклик, то неприязнь и скрытую вражду. Кульминационным пунктом отношений между художниками была попытка совместной работы в «Желтом домике» в Арле, окончившаяся, как известно, трагически для Ван Гога. С этим событием и связаны письма Винсента: четыре первых, датируемые июнем – октябрем 1888 г., настойчиво зовут Гогена в Арль, два последних, отправленные в январе 1889 г. и в июне 1890 г., посвящены воспоминаниям об Арле и новым планам совместной работы, которым не суждено было осуществиться.

Дружище Гоген,

Я очень часто думаю о тебе, и если сел за письмо только теперь, то лишь потому, что не хотел писать пустых фраз…

Хочу сообщить тебе, что я снял здесь, в Арле, дом из четырех комнат.

Мне кажется, если я найду еще одного художника, который захочет разрабатывать тему юга и, подобно мне, будет так поглощен работой, что согласится жить как монах, раз в две недели посещая бордель, а в остальное время не отрываться от работы и не терять попусту время, тогда все устроится превосходно. Я здесь один и немного тоскую в одиночестве.

Вот почему я уже давно намеревался откровенно поговорить с тобой.

Ты знаешь, что мы с братом высоко ценим твою живопись и очень хотим, чтобы жилось тебе поспокойнее.

Тем не менее мой брат не в состоянии одновременно посылать деньги тебе в Бретань и поддерживать меня здесь, в Провансе.

Не хочешь ли ты устроиться тут вместе со мной? Если мы обоснуемся вдвоем, у нас, может быть, хватит на жизнь. Я даже уверен, что хватит. Лично я, взявшись за такой сюжет, как юг, не вижу оснований от него отказываться.

Я приехал сюда больным, выздоровел здесь и не склонен отрываться от юга, где почти круглый год есть возможность работать на воздухе.

Жизнь тут, правда, несколько дороже, но зато и больше шансов делать хорошие картины. Как бы то ни было, ты можешь перебраться сюда, если только мой брат сумеет выкроить для нас 250 фр. в месяц. При этом условии мы справимся.

Нам придется только почаще готовить еду самим и нанять прислугу, которая приходила бы к нам на несколько часов в день, что позволит избежать расходов, связанных с гостиницей.

Ты будешь отсылать моему брату одну картину в месяц, а прочими распорядишься, как тебе угодно.

Мы с тобой немедленно начнем выставляться в Марселе, прокладывая таким образом дорогу как себе, так и другим импрессионистам…

Мне кажется, что для поправки здоровья тебе прежде всего нужен покой. Если я ошибаюсь и здешний климат окажется для тебя чересчур жарким, мы что-нибудь придумаем. [494-а]

Дорогой Гоген,

Благодарю за письмо, ей-богу, чересчур лестное для меня.

Итак, Вы приедете только в конце месяца.

Не возражаю – коль скоро Вы полагаете, что выздоровеете в Бретани скорее, чем здесь.

Я ни на чем не настаиваю. Помните только, если Вам не удастся быстро поправиться в Бретани, то мы надеемся вылечить Вас тут гораздо быстрее.

В конце концов, все к лучшему в этом лучшем из миров, где нам – опять-таки по выражению добрейшего Панглосса – выпало несравненное счастье существовать. Не сомневаюсь поэтому, что и у Вас все кончится благополучно. Но неужели поездка в Арль в самом деле так изнурительна, как Вы уверяете? Полно – ведь ее переносят даже легочники в последней стадии чахотки. Вам же известно, что существует Р – L – М [18] .

А может быть, Вы больны серьезнее, чем пишете? Боюсь, что так оно и есть. При первой же возможности успокойте меня на этот счет или откровенно признайтесь, что Вам худо, что Вы больны. Вы пишете также о делах, о литографиях. Вот мое мнение: что касается литографирования по вечерам, которым займемся мы все – Вы, я, Бернар, Лаваль, то это дело хорошее, и я, разумеется, приму в нем участие; что же касается периодической их публикации, я, разумеется, не приму в ней участия, пока не стану побогаче.

С меня и живописи более чем достаточно. А литографирование всегда стоит денег – даже если не нужно покупать литографские камни.

Не спорю, стоит оно не так уж дорого, но все-таки за самую скромную публикацию каждому из нас придется выложить по меньшей мере 50 франков. И кроме того…

Вы, вероятно, не согласитесь со мной: что ж, я не спорю, а только говорю, что уже имею в этом отношении маленький опыт; слова же «и кроме того» означают, что затея эта не удастся и поддержки у публики не найдет; словом, принесет нам одни убытки.

Я согласен на литографирование, на худой конец, даже в убыток, если мы будем заниматься им для себя; но я категорически против него, даже если оно не принесет нам убытков, если Вы стоите за публикацию.

Повторяю, я приму в этом деле участие лишь в том случае, если оно будет делаться за наш счет, для наших собственных нужд и пользы. Но может быть, у Вас другие планы?

В таком случае на меня не рассчитывайте и, если речь идет все-таки о публикации, не доказывайте мне напрасно, что она обойдется недорого. [549, оборот]

Дорогой Гоген,

Утром получил Ваше милое письмо, которое переслал брату. Ваша общая концепция импрессионизма, воплощением которой является ваш автопортрет, – потрясающа. Мне не терпится увидеть эту работу, но я заранее уверен, что не соглашусь взять ее в обмен: она – слишком значительное произведение. Однако, если Вы согласитесь оставить Ваш автопортрет за нами, мой брат – я немедленно попросил его об этом – купит его у Вас при первом же удобном случае, который, надеюсь, скоро представится.

Дело в том, что мы опять собираемся поторопить Вас с приездом. Сознаюсь, меня даже во время работы не покидает мысль о создании мастерской, постоянными обитателями которой будем мы с Вами, но которая станет убежищем и приютом для наших сотоварищей, когда им круто придется в жизненной борьбе. После того как Вы уехали из Парижа, мы с братом провели там еще несколько дней, которые навсегда останутся в моей памяти; они были заполнены еще более пространными, нежели раньше, дискуссиями с Гийоменом, обоими Писсарро – отцом и сыном – и Сёра, которого я тогда не знал (я побывал у него в мастерской за час до отъезда).

Во время этих дискуссий речь часто заходила о том, что так живо трогает и меня, и моего брата, – о мерах, необходимых для того, чтобы обеспечить художникам нормальное существование, средства производства (краски, холст) и участие в прибылях, которые картина начинает приносить лишь много времени спустя после того, как она перестает быть собственностью живописца.

Когда Вы приедете, мы снова вернемся к этим спорам.

Как бы то ни было, я покинул Париж в отчаянном состоянии – изрядно больным и почти спившимся, что явилось следствием перенапряжения моих слабеющих сил; я замкнулся в себе и ни на что уже не надеялся. Теперь на горизонте мне опять забрезжила надежда, которая, то вспыхивая, то угасая, как маяк, подчас подбадривала меня в моей прошлой одинокой жизни.

Мне хочется, чтобы и Вы в наивозможно большей степени заразились моей уверенностью в том, что нам удастся создать нечто долговечное.

Когда мы с Вами вскоре проанализируем эти бурные дискуссии, происходившие в бедных мастерских и кафе Малого бульвара, Вам станет до конца ясен наш – мой и моего брата – замысел, который еще не претворился в жизнь в виде общества художников.

Тем не менее, как Вы убедитесь сами, этот замысел таков, что все шаги, которые будут предприняты с целью исправить ужасное положение, сложившееся в искусстве за последние годы, явятся либо развитием, либо повторением наших планов. Когда я изложу их Вам со всеми подробностями, Вы увидите, что они строятся на незыблемых основах. И вы убедитесь, что мы пошли гораздо дальше тех наметок, о которых Вам уже сообщили, и что это вполне естественно – таков наш долг, долг торговцев картинами. Вам ведь, вероятно, известно, что я тоже долгие годы занимался торговлей картинами, а я не привык презирать ремесло, которым кормлюсь.

Покамест будет достаточно, если я скажу Вам, что, по видимости находясь далеко от Парижа, Вы отнюдь не утратите непосредственной связи с ним. Последние дни я работаю особенно лихорадочно – бьюсь над пейзажем: голубое небо над огромным зеленым, пурпурным и желтым виноградником с черными и оранжевыми лозами.

Пейзаж оживлен фигурками дам с красными зонтиками и сборщиков винограда с тачкой. На переднем плане серый песок. Полотно размером, как обычно, в 30*, предназначено для декорации, украшающей дом.

Я написал свой автопортрет в пепельных тонах. Пепельный цвет, получившийся в результате смешения веронеза с французским суриком, на фоне бледного веронеза образует единое целое с коричневато-красной одеждой. Утрируя свою личность, я стремился придать ей характер бонзы, простодушного почитателя вечного Будды. Портрет дался мне нелегко, и мне еще придется его переделать, если я хочу успешно воплотить свой замысел. Мне предстоит еще долго избавляться от отупляющих условностей нашего цивилизованного мира, прежде чем я отыщу более удачную модель для более удачной картины…

Я нахожу, что мои взгляды на искусство выглядят на редкость банальными рядом с Вашими. Надо мной все еще тяготеют грубые скотские стремления.

Я забываю обо всем ради внешней красоты предметов, воспроизвести которую не умею: я вижу совершенство природы, но на картинах она у меня получается грубой и уродливой.

Тем не менее я взял такой разбег, что мое костлявое тело неудержимо несется прямо к цели. Отсюда – искренность, а порой, может быть, даже оригинальность моего восприятия, если, конечно, мне попадается сюжет, с которым способна справиться моя неумелая и неловкая рука.

Мне думается, если Вы уже теперь почувствуете себя главою той мастерской, которую мы попытаемся превратить в приют для многих наших сотоварищей и которую наши отчаянные усилия помогут нам постепенно оборудовать, – мне думается, тогда Вы после всех Ваших теперешних болезней и денежных затруднений почерпнете относительную бодрость в мысли о том, что, отдавая нашу жизнь, мы, вероятно, приносим тем самым пользу грядущему поколению художников, а ему сужден долгий век.

Эти края уже видели культ Венеры, носивший в Греции по преимуществу художественный характер; видели они также поэтов и художников Возрождения. А где могли расцвести такие явления, там расцветет и импрессионизм. И мне хотелось бы написать этот сад так, чтобы, глядя на него, люди думали о былом певце здешних мест (вернее, Авиньона) Петрарке и о новом их певце – Поле Гогене.

Как ни беспомощен этот набросок, Вы при виде его, вероятно, все-таки почувствуете, что, устраивая нашу мастерскую, я с большим волнением думал о Вас…

Боюсь только, что Бретань Вам покажется красивее, чем этот край, хотя он так же хорош, как вещи Домье, – здешние фигуры часто до странности напоминают его. Однако Вы не замедлите обнаружить тут также древность и Возрождение, дремлющие под покровом современности. Воскресить их – Ваше дело.

Бернар пишет, что он, Море, Лаваль и еще кто-то собираются меняться со мною. Я в принципе горячий сторонник обмена работами между живописцами, поскольку убедился, что такой обмен играл большую роль в жизни японских художников. Поэтому я пришлю Вам на днях все достаточно просохшие вещи, которыми располагаю, с тем чтобы Вы могли выбрать первым. Но я никогда не соглашусь на подобный обмен, если он лишит Вас таких значительных работ, как Ваш автопортрет, который, право, слишком хорош. Нет, я не решусь отнять его у Вас, так как мой брат охотно возьмет его в уплату за весь первый месяц. [Б 19-а]

Дорогой Гоген,

Благодарю за письмо и в особенности за обещание быть здесь уже к двадцатому. Разумеется, при обстоятельствах, о которых Вы упоминаете, поездка по железной дороге не будет для Вас увеселительной прогулкой; поэтому Вы поступаете очень разумно, откладывая переезд до того дня, когда вам удастся совершить его без особых неудобств. Но если откинуть в сторону это соображение, я почти завидую Вам: по дороге Вы на протяжении многих-многих лье увидите разные края во всем великолепии осени.

У меня еще живо в памяти то волнение, в которое меня поверг прошлой зимой переезд из Парижа в Арль. Как я ждал, когда же наконец передо мной откроется нечто похожее на Японию! Ну да это все ребячество.

Знаете, на днях, когда я писал Вам, у меня от усталости что-то сделалось с глазами. Но теперь, отдохнув два с половиной дня, я опять принялся за работу, хоть и не рискую еще писать под открытым небом. Для моей декорации я сделал новое полотно размером в 30* – мою известную уже Вам спальню с мебелью из некрашеного дерева. Мне было бесконечно приятно писать этот интерьер, выполненный без всяких ухищрений, с простотой `a la Сёра, плоскими и грубыми, пастозными мазками: бледно-лиловые стены, блеклый, приглушенно красный пол, кресла и кровать – желтый хром, подушки и простыня – очень бледный лимонно-желтый, одеяло – кроваво-красное, умывальник – оранжевый, таз – голубой, окно – зеленое. Как видите, с помощью всех этих очень разных тонов я пытался передать чувство абсолютного покоя. В картине только одна нотка белого – ее создает зеркало в черной раме. (Мне просто захотелось ввести четвертую пару дополнительных цветов.)

Словом, посмотрите вместе с другими эту вещь, и мы еще поговорим о ней: я ведь иногда сам не понимаю, что у меня получается, – работаю как во сне.

Здесь становится холодно, особенно в дни мистраля.

Я распорядился провести в мастерскую газ, чтобы зимой у нас было светло.

В Арле Вам, может быть, и не понравится, если Вы приедете сюда, когда дует мистраль. Но наберитесь терпения – поэзию здешнего пейзажа постигаешь не сразу.

Дом Вам на первых порах вряд ли, конечно, покажется уютным, но мало-помалу мы его таким сделаем. Расходов куча! Поэтому сразу со всем не справиться. Но я уверен: стоит Вам приехать сюда, и Вы, как я, в перерывах, когда не дует мистраль, начнете неистово писать осенние пейзажи. Вот тогда Вы поймете, почему я так настаиваю, чтобы Вы приехали именно сейчас, когда стоит такая хорошая погода.

Итак, до встречи.


предыдущая глава | Письма к друзьям | cледующая глава