home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава четвертая

В которой становится ясно, что любовь не всегда совместима с холециститом

В понедельник утром Сергея разбудил солнечный луч, проникший в комнату сквозь наполовину раздвинутые шторы. Лины рядом с ним не было, но постель хранила вмятину от ее тела и тонкий щекочущий ноздри аромат французских духов. На тумбочке рядом с кроватью лежал исписанный листок бумаги, и понятно было, что его положили сюда именно с тем расчетом, чтобы проснувшийся человек сразу же увидел и прочитал записку следующего содержания:

«Сереженька, мне с утра нужно пробежаться по магазинам, потом поеду к родителям и дочке, а оттуда в аэропорт. Поэтому ты меня не жди, а только захлопни покрепче дверь, когда уйдешь и подергай. Завтракай, на кухне пирожки и кофе. Если надумаешь ко мне прилететь, то пишу адрес в Яремче. (Далее следовал адрес). Дай телеграмму, я тебя встречу в Ивано-Франковске».

Глаза Сергея вновь упали на смятую подушку, ноздри втянули запах духов, и ему вдруг стало нестерпимо тоскливо. Аккуратно сложив записку с адресом, он сунул ее в карман висевших на спинке стула брюк, потом со вздохом начал одеваться, но внезапно вздрогнул от звона висевших на стене – уже по всем правилам – ходиков, которые отбили половину девятого.

До начала рабочего дня оставался еще час, а ходу до института от квартиры Лины – минут десять, не больше, так что спешить Сергею было некуда. Тем не менее, торопливо выпив на кухне чашечку кофе и наскоро прожевав рассыпчатый пирожок, он поторопился оставить квартиру – без хозяйки ему здесь вдруг стало неуютно и одиноко.

После субботника институтский двор поражал невиданной и даже какой-то неестественной чистотой. Шагая к своему корпусу, Сергей вдруг с грустью вспомнил, как два дня назад они с Линой убирали здесь мусор, и тут же сам себя мысленно выругал: «Спятил я что или? Ну, попрыгали пару ночей друг на друге, а мне уже что-то в башку втемяшилось. Лирические воспоминания, надо же – таскали вместе мешки с мусором! Идиот!»

– Прекратить и немедленно! – гневно сказал он сам себе вслух, рывком открыл дверь лаборантской и увидел вспыхнувшее лицо обернувшейся на его голос Аси Тихоновой.

Она и рыжий стажер стояли рядом, склонившись над столом с пробирками и колбами – плечико к плечику, головка к головке, – и что-то обсуждали. За исключением того, что рука стажера откровенно тискала ягодицы лаборантки, обстановка была сугубо рабочая. Рука стажера мгновенно скользнула вниз и повисла в воздухе. Ася выпрямилась, одернула свой слегка задравшийся халатик, и изобразила достоинство оскорбленной в лучших чувствах честной женщины.

– Не понимаю, что вы имеете в виду, Сергей Эрнестович, что прекратить? – взгляд ее, казалось, испепелял. – Я показываю Володе, как делать посев на кровяной агар-агар.

Рыжий стажер тоже обернулся, освещенный сзади падавшим из окна солнечным светом, и неожиданно копна его волос кощунственно напомнила Сергею золотые кудри маленького Владимира Ильича Ленина на октябрятской звездочке.

«Черт побери, конечно же, Володя! Володя – Владимир Ильич Ленин, – его охватила радость при мысли о столь яркой ассоциации. – И как это я раньше не сообразил! Теперь-то я уж точно запомню его имя! Но каков наглец, а? И Аська хороша – он ей задок поглаживает, а она млеет. У нее что, взгляды на жизнь изменились, или она совсем дура – думает, что этот стервец на ней женится?».

И Сергей сурово сказал стажеру:

– А по поводу вас скажу следующее: мне был из-за вас нагоняй от директора – вас в рабочее время невозможно найти на рабочем месте.

– А кто, интересно, меня искал? – нахально воззрился на него рыжий Володя.

– И еще, – игнорируя его наглость, продолжал Муромцев, – если через неделю вы не представите отчет о своей работе, то стажировку вам никто продлять не будет, и направление в аспирантуру никто не даст.

– Вот прямо так и не дадут! – наглость струилась, казалось, даже из самых кончиков морковно-рыжих волос.

– Так и не дадут, – прищурившись, подтвердил Сергей. – Я первый не напишу вам характеристику. Так что думайте, как вам дальше устраиваться, – и, повернувшись на каблуках, вышел из лаборантской, громко хлопнув дверью.

Войдя к себе, он включил электронный микроскоп и, пока вакуум в системе доходил до нужного уровня, сел за стол, чтобы просмотреть присланные из редакции гранки статей. Ася прибежала минут через десять, плотно прикрыла за собой дверь и, упав на стул у окна, разрывающим душу голосом спросила:

– Сережа, ты и вправду не дашь Володе характеристику?

– Да, не дам, – ответил он, не отрывая взгляда от лежавших на столе бумаг.

– Тогда ему придется уехать, – с горечью произнесла она.

– Скатертью дорожка!

– Что он тебе такого сделал? Чего ты на него злишься? – Ася всхлипнула, и Сергей, подняв глаза, увидел, что на ее полном лице выступили красные пятна.

– Не понимаю, он что, обещал на тебе жениться? Или ты все еще ждешь и никак не дождешься предложения?

Вопрос был грубый и крайне бестактный, он это понимал, но злость на рыжего Володю кипела в его душе, выплескивая через край. Однако Ася ничуть не обиделась и сказала с вызовом, размазывая слезы по лицу:

– Жду. Да, жду, что предложит замуж, ну и что? Пусть хоть так – ради прописки.

Сергей слегка оторопел от ее откровенности.

– Я… я, конечно, не имею права вмешиваться, ты делай, как хочешь, но на правах старого знакомого позволь заметить: нельзя же так… так унижаться, Ася.

Говоря это, он испытывал острое желание, чтобы Ася сейчас разозлилась и послала его к черту, а то даже дала бы по морде. Вместо этого она ответила очень спокойно и просто:

– Я что, виновата? Меня мужчины не любят, Я ведь тоже хочу и мужа, и детей иметь, и чтоб свой дом был. А что тут плохого? Я же не бегаю по мужикам, как эта твоя Лина. Весь институт про вас говорит! – в ее голосе послышались нотки невинного торжества.

Настала очередь Сергея покраснеть и почувствовать замешательство – надо же, только две ночи провел с бабой, а уже все в курсе! И не поставишь Асю на место, чтобы не лезла не в свои дела – он сам сунулся к ней с непрошеными нотациями.

– Черт, гм, я… Да, конечно, ты извини, Ася, я не имел права говорить тебе такие вещи. Прости, ради бога, я просто потому, что этот твой Володя…гм…

Она понимающе кивнула:

– Да хоть какой есть, что тут поделаешь. Тебе не понять, ты мужик. Захотел – с Линкой Ковановой пошел, захотел – еще с кем-то. А я так не могу, мне семью надо, и я хочу по-честному, как у людей. Так подпишешь ему характеристику?

– Ладно, подпишу. Только экзамены в аспирантуру он все равно не сумеет сдать, мне непонятно даже, как он вообще диплом получил.

Ася сразу повеселела.

– Ну, и ладно, еще лучше, – она небрежно махнула рукой, – не поступит в аспирантуру, так еще год будет стажироваться, покантуется тут, а там видно будет. Ладно, спасибо. Так я пойду и скажу Володе, что ты подпишешь, да?

– Да-да, передавай ему мой пламенный пионерский привет.

Довольная Ася скрылась за дверью, а Сергей сидел и злился на самого себя за то, что полез не в свое дело. Какое он вообще имел право? Ася может жить так, как считает нужным. Возможно даже, у нее с этим рыжим что-то и получится – чувствуется, что парню до чертиков не хочется возвращаться в родной Владивосток, он из кожи будет лезть вон, чтобы заиметь ленинградскую прописку и остаться в Ленинграде. А раз так, то для него сейчас самое время подсуетиться – Ася спит и видит, как бы ей обзавестись законным мужем. И шут с ним, что он дурак, что ей уже двадцать восемь, а ему только двадцать три, что они вместе смотрятся, как… как мама с сыном, что ли. Шут со всем этим, если он согласен на ЗАГС.

Поймав себя на том, что вновь начинает мысленно злопыхательствовать, Сергей постарался выкинуть из головы Асю и рыжего Володю, посмотрел на часы и, решительно поднявшись, направился в кабинет к брату.

Петр Эрнестович встретил Сергей так, словно они расстались не более часу назад.

– Сережка? Подожди чуток, посиди в кресле – сейчас освобожусь.

Он дал последние указания двум аспирантам, которые возились с плакатом, наклеивая на него фотографии, потом позвонил машинистке из соседнего корпуса и попросил перепечатать две страницы текста.

– Петр Эрнестович, смотрите, как? – аспиранты развернули плакат с уже наклеенными фотографиями.

Он критически осмотрел его, потом махнул рукой:

– Ладно, сойдет. Хорошо, ребята, идите, – а когда аспиранты с плакатом вышли, повернулся к сидевшему в кресле брату: – Видишь, Сережик, какие дела? Завтра мне лететь в Берлин, а у нас еще работы невпроворот. И текста две страницы новая машинистка запорола – английского не знает, так она мне один и тот же абзац два раза напечатала, теперь все переделывать. Ладно, говори, как ты?

– Так завтра ты летишь? – Сергей, не глядя брату в глаза, повертел в руках пресс-папье и поставил его на место. – А я, понимаешь… я хотел попросить, если можно… Если б ты мог позвонить и попросить… Короче, я хочу перенести отпуск с июля на май. Я б, конечно, мог сам договориться – есть люди, которые со мной с радостью поменяются, но там нужно менять график отпусков, а это через отдел кадров. Формальности, понимаешь. Короче, если можно, я прошу тихо и быстро внести изменения в график отпусков – вреда от этого никому не будет. И еще я хочу взять несколько дней за свой счет – через пару дней мне надо уехать, понимаешь? За свой счет без уважительных причин не дают, но тебе пойдут навстречу, я знаю.

Петр Эрнестович какое-то время внимательно смотрел на непривычно запинавшегося, смущенного брата, которого не видел с субботнего утра, потом кивнул.

– Скорей всего, ты прав, именно так: если я попрошу, то в отделе кадров мне пойдут навстречу, – медленно и раздельно произнося слова, подтвердил он, – однако…

– Только не начинай меня воспитывать, я прошу, понимаешь? Я очень тебя прошу!

Муромцев-старший вздохнул и сдался:

– Хорошо. Отпускные, конечно, тебе насчитать уже не успеют, но деньги у нас есть, деньги не вопрос. И далеко ты хочешь отправиться, если не секрет?

– Какие секреты, – Сергей постарался говорить, как можно развязнее, – хочется повидать мир, съездить в Карпаты.

– Карпаты. Гм, Карпаты – это неплохо. Единственно, как насчет режима питания.

– Питание в нашей великой стране везде одинаково хорошее, – хмыкнул Сергей, повеселев оттого, что брат оказался готов пойти ему навстречу. На радостях он даже почувствовал укол совести и нарочито небрежным тоном поинтересовался: – Как… как там вы все? Ада, Злата, я имею в виду. А… Валя не звонила?

– Как же, как же, конечно, – благодушно отозвался Петр Эрнестович, слегка прищурив глаза, – милейшая девушка эта Валя, мы с ней вчера были в Мариинке, очень приятно провели время. Я всегда любил «Лебединое озеро», помню еще, как Уланова танцевала – мы, молодежь, тогда с ума по ней сходили, – он вытащил из стола папку с документами и уложил в свой портфель, сказав брату: – Ладно, Сережка, мне сейчас некогда с тобой философствовать – нужно съездить кое-что подписать у вышестоящего руководства, – голос его неожиданно стал строгим: – Вмешиваться в твои дела я не хочу и не считаю нужным, поэтому сделаю так, как ты просишь, но только не забывай, что тебе в любом случае нужно соблюдать диету и… гм… осторожность. Короче, сам соображай, братишка, ты уже взрослый.

– Я буду предельно осторожен, Петя, – торжественно заверил брата Сергей, – я знаю, как себя вести: питаться строго по часам, и переходить улицу только на зеленый. Не волнуйся, ситуация стабильна, для тревоги нет никаких оснований.

– Надеюсь, – коротко кивнул старший брат и поднялся. – Мне пора, твоими делами займусь ближе к вечеру.

Он уехал, а Сергей вытащил из кармана листок с адресом, разгладил его и несколько раз внимательно перечитал, словно хотел выучить наизусть.

Лина, получив телеграмму, встретила его в аэропорту Ивано-Франковска. Рядом с ней стояли залихватского вида толстозадая девица и худой, чуть сутулящийся чернявый парень с огромными усами, концы которых он время от времени лихо подкручивал.

– Привет, Серенький, – чмокнув Сергея в щеку, весело сказала Лина и, почему-то перейдя на украинский, представила стоявшую рядом с ней пару: – Це Маша, ото Степанко, сестрин чоловик.

Сергей не очень хорошо понял, кто такая Маша, и кем приходится Маше этот Степанко, но уточнять не стал – какая ему, в сущности, разница. Маша осталась в Ивано-Франковске, а Степанко на своей «Волге» с ветерком примчал их на турбазу в Яремче, внес сумку Сергея в крохотную комнатушку, и, хитро подмигнув, с непонятной усмешкой произнес в потолок:

– Не розкошувати, та мешкати спильно. Вирно?

Когда он, поставив сумку на кровать, вышел, Сергей негромко спросил у Лины:

– Он что, по-русски совсем не говорит? Я его вообще не понимаю.

Лина объяснила:

– Говорит лучше нас с тобой – знаешь, как чешет по-русски, когда в Питер приезжает? Он и по-английски говорит, и по-французски – сюда ведь иногда иностранцы приезжают, а он тут на турбазе самый главный, ему нужно уметь с ними объясниться. Но на Украине по-русски говорить не хочет – хоть убей! Он еще не гуцул, он из Киева, а гуцулы вообще жуткие националисты. Я, чтоб проще было, сама уже по-ихнему выучилась – совсем нетрудно. А сказал он сейчас примерно, что мы хоть и не в роскоши, но будем вместе. Да? – и, раскрыв объятия, она внезапно бросилась к нему, обхватила за шею, горячо шепча: – Я без тебя вся истосковалась, Сереженька, ты даже представить не можешь, как скучала, честно! Все гадала: приедешь или не приедешь? Приехал! Серенький мой, ненаглядный мой!

Время тянулось чудесной сказкой – днем несравненная красота Лесистых Карпат и опрокинутая чаша неба над рекой Прут, а по ночам жаркие объятия и сводящий с ума шепот Лины. Первого мая на турбазе был праздничный вечер, и они, забыв обо всем, до полуночи танцевали, прижавшись друг к другу, и в эту ночь Сергей сказал:

– Мне кажется, что нам можно быть только вместе, а все остальное – парадокс и бессмыслица. Что ты на это скажешь?

– А что? – она пожала плечами. – Мы же не сможем пожениться, ты же знаешь.

– Почему? – его руки крепко стиснули ее обнаженные плечи, и Лина, удовлетворенно улыбнувшись в темноте, нарочито печальным тоном ответила:

– Потому что я разведенка, про меня всякое болтают, и твои родные тебе в жизни не разрешат. К тому же, у меня ребенок.

– Глупо, причем тут мои родные? Я сам за себя решаю, а твою дочку мы будем воспитывать вместе с нашими общими детьми.

– Ну… тогда я согласна.

Степанко, узнав, что они теперь жених и невеста, сказал, весело шевеля усами:

– Оце треба видзначати!

– Добре, хай буде, – весело согласилась Лина, – ладно, отметим, – она повернулась к Сергею и спросила: – У тебя как с финансами? А то народ требует отметить событие.

Столик заказали на открытой веранде небольшого ресторана, расположенного в уютном местечке на берегу реки. Играла музыка, гости – приехавшая из Ивано-Франковска Маша, Степанко и две приятные молодые пары с турбазы, с которыми Сергей и Лина успели подружиться, – пили за здоровье молодых, стол ломился от яств. Невеста сияла, но Сергей чувствовал себя отвратительно – от водки и жирной баранины у него ныла печень, а один вид толстых масляных блинов вызывал тошноту. В то время, как кто-то из гостей рассказывал анекдот, он выскользнул из-за стола и отправился искать туалет.

Когда Степанко, которого озабоченная невеста послала на поиски жениха, нашел его, вид у Сергея был самый жалкий. С лицом изжелта-бледного цвета он держался за бок и боялся отойти от унитаза – каждые пять минут у него возникал позыв на рвоту, а кишки сводило судорогой, заставляя сгибаться пополам.

– Я тебя сейчас до больницы мигом домчу, – мгновенно оценив обстановку, испуганно сказал Степанко на чистейшем русском языке, – только ты не говори, что на турбазе остановился, скажи, что «дикарем» путешествуешь, а то мне санэпидстанция сейчас мигом всю турбазу на карантин закроет.

– Да я не… – Сергей попытался объяснить, что у него просто обострение хронической болезни, но язык ему не повиновался, голова кружилась, ноги подкашивались, а в глазах вдруг потемнело, и он опустился прямо на землю. Степанко и прибежавшие приятели кое-как втиснули его в «Волгу», Лина уселась рядом, и Степанко, нажав на акселератор, погнал машину в Ивано-Франковск.

В приемном отделении больницы Лина на прощание поцеловала Сергея в лоб и сказала:

– Завтра приеду навестить, меня Степанко привезет. Ты лежи и поправляйся, ничего страшного. Ты икрой, наверное, отравился, мне она тоже несвежей показалась. Ничего, Степанко этому ресторану устроит шахсей-вахсей.

Сергей ничего не ответил – он боялся, что если откроет рот, то его опять вырвет.

Вызванный в приемный покой дежурный врач, щуплый мужчина лет сорока с осовелыми глазами, особо больного не осматривал и ни о чем не расспрашивал. Скользнув взглядом по медицинской карте, куда медсестра записала паспортные данные Сергея, он с брезгливым видом начал мять ему живот. Сергей не сумел удержать подступившую к горлу тошноту, и нянечка еле успела подставить ведро. Врач не стал дожидаться, пока у пациента пройдет приступ рвоты, он зевнул, одним росчерком пера отправил его в бокс инфекционного отделения и ушел спать.

От прикосновения холодных простынь Сергея начало знобить, боль в боку сначала была нестерпимой, но к утру полегчало, и с рассветом он забылся тяжелым сном. Разбудил его ворчливый мужской голос:

– Это что ж такое, из Ленинграда болеть к нам приехали? Просыпайтесь, просыпайтесь, молодой человек, я вас осмотрю.

Возле кровати сидел уже не тот доктор, что был в приемном отделении, а крепкого телосложения мужчина с весело поблескивающими из-за очков с золотой оправой глазами. Сергей, боясь повернуться, чтобы вновь не вернулась боль, с трудом ответил:

– Здравствуйте, доктор.

– Вадим Игоревич Гаврилин, к вашим услугам, приятно встретить ленинградца. Я и сам мединститут кончал в Ленинграде, – весело говорил врач. – Сначала посмотрел вашу историю болезни и даже ахнул – Сергей Эрнестович Муромцев из Ленинграда. Вспомнил, что в тридцать первом замечательно читал у нас лекции по физиологии профессор Эрнест Александрович Муромцев. Имя-то у вашего папы довольно редкое, я, поэтому, сначала даже подумал, что вы сын Эрнеста Александровича, но на возраст посмотрел – больно молоды.

– Это мой отец, – с трудом разлепив спекшиеся губы, ответил Сергей, – я его сын от второго брака. Только папы давно нет в живых, его…

– Я знаю, – помрачнев, перебил Гаврилин, – время было паршивое, не будем сейчас вспоминать. Но очень рад встретить сына Эрнеста Александровича, чрезвычайно рад! Хотя, конечно, лучше бы при других обстоятельствах. Вы сами-то не медик?

– Почти. Я окончил биофак.

– Ну, тогда почти коллеги. Так расскажите мне грамотно и толково, что с вами стряслось. Давно у вас понос с кровью?

Сергей даже рот приоткрыл от удивления:

– Понос? Да у меня его никогда и не было, у меня…

Он подробно рассказал Гаврилину о своем холецистите. Тот выслушал и, насупив брови, пробурчал:

– И какого лешего писать «дизентерия», если нет поноса? Мать его за ногу! – эти высказывания доктора были направлены, как понял Сергей, в адрес дежурного врача из приемного отделения. Потом Вадим Игоревич похлопал своего пациента по плечу и бодро пообещал: – Ничего, мы тебя тут слегка поколем, подержим на диете номер пять и приведем в транспортабельный вид, а потом поедешь к себе в Питер долечиваться. Но ты должен помнить, что спиртного тебе сейчас – ни-ни! Ничего не поделаешь, раз уж болезнь Боткина тебе такую память о себе оставила.

Уколы ли доктора Гаврилина или диета номер пять помогли, но через пару дней Сергей почувствовал себя довольно сносно. В среду вечером Лина приехала из Яремчи его навестить и привезла огромный букет ярко-желтых цветов.

– Я что, дама, что ты мне цветы привозишь? – со смехом спросил он.

– Не сердись, Серенький, тебе ведь ничего из съестного нельзя, так что мне тебе было привезти? Ну, подари санитарке, если тебе неприятно.

– Мне приятно, – Сергей зарылся лицом в благоухавший букет, – мне все приятно, что ты делаешь, а эти цветы я засушу на память.

– Послезавтра вечером опять приеду, – Лина прижалась щекой к его плечу и потерлась, как кошечка, – а в понедельник тебя доктор, может быть, выпишет. Жалко, конечно, что ты все праздники в больнице будешь, но что делать? Приеду, и мы с тобой вместе салют посмотрим – тут из окна видно.

Она уехала, а Сергей затосковал – так затосковал, что в четверг утром заявил Гаврилину:

– Выписывайте, я уже в порядке.

– С ума сошел! Думаешь, что если боли прошли, то ты уже и здоров? Да тебя завтра опять к нам с приступом привезут!

– Выписывайте, – твердил Муромцев-младший, – я свое состояние знаю, у меня такие приступы случались. Выписывайте, я расписку дам.

К вечеру он довел-таки Гаврилина «до ручки» – тот плюнул, заставил написать расписку и в пятницу утром, ругаясь последними словами, выписал своего нетерпеливого пациента.

– Ты мне, старику, только голову-то не морочь! – в сердцах произнес он. – Хорошо он, видите ли, себя чувствует! К красавице своей торопишься, а то я, наверное, полный дурак и этого не понимаю!

«Тороплюсь, – с улыбкой вспоминал слова доктора Сергей, пока трясся в автобусе. – Я очень тороплюсь, я не могу без нее, я уже это понял. И так будет всегда».

Он торопливо шагал от остановки к турбазе, поглядывая на часы – Лина обещала приехать к нему только вечером, потому что посетителей пускали в больницу лишь с четырех часов, но мало ли что! Вдруг ей захочется выехать из Яремчи пораньше, и они разминутся? От этой мысли у него даже мурашки побежали по коже.

Однако легкий ветерок шевелил белую занавеску на чуть приоткрытом окошке их комнаты, и Сергея охватила радость – Лина, уезжая надолго, всегда плотно запирала окно. Следовательно, она на турбазе и в данную минуту, скорей всего, сидит за их столиком в столовой – сейчас обеденное время. Можно пойти туда, но там полно народу, а ему сейчас больше всего на свете хочется побыть с Линой наедине. Нет, лучше всего будет отпереть дверь своим ключом и лечь на кровать. Интересно, какое у нее будет лицо, когда она войдет и его увидит? Можно будет притвориться спящим и подсмотреть сквозь ресницы. Или еще…

Обуреваемый неожиданно нахлынувшим потоком фантазии, Сергей приблизился к двери, торопливо сунул ключ в замочную скважину и застыл на месте: на кровати, только что фигурировавшей в его радужных видениях, лежал голый Степанко. Не менее голая Лина скакала на нем, подобно опытному наезднику, самозабвенно запрокинув голову назад и аппетитно приподняв руками свои полные груди. Лицо ее с полузакрытыми глазами выражало жадное нетерпение, и она даже не сразу услышала звук скрипнувшей двери. Потом затуманенные глаза широко распахнулись, и в них мелькнуло выражение испуга, а с губ сорвался сдавленный крик:

– Сережа!

Взгляд Сергея метнулся в сторону – лишь бы не видеть этих гладких бедер, из-под которых испуганно выглядывал черноусый Степанко. Почти автоматически, не сознавая, что делает, он схватил свою сиротливо стоявшую в углу сумку и бросился вон.

«Банально, как мир, а я попался. Идиот! Воображал, что для меня все должно развертываться по особому сценарию, а сценарий этот стар, как человечество. Развесил уши, разнюнился, и кого теперь винить? Самому смешно!».

Но ему было не смешно, ему было горько до жути – так горько, как не было еще никогда в жизни. Голос кондукторши, прозвучавший у самого уха, заставил испуганно дернуться:

– Пройзний квиток!

Сергей с трудом сообразил, что сидит в автобусе и едет в сторону Ивано-Франковска. Расплатившись с кондукторшей, он обнаружил, что денег в кармане брюк осталось маловато, и полез в сумку, но кожаный бумажник, где хранились все привезенные им из дома деньги, исчез. К счастью, в потайном карманчике лежали нетронутыми пятьдесят рублей – сестра или невестка обычно клали ему в дорогу деньги «на всякий пожарный». Что ж, этого было вполне достаточно, чтобы добраться до Ленинграда.


Послание 11. | Грани миров | Послание 12.