home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава двенадцатая

Как важно всегда соблюдать технику безопасности

Петру Эрнестовичу пришлось задержаться в Москве еще на неделю. Ему удалось попасть на прием в ЦК, и там выслушали его аргументы сочувственно, обещав учесть изложенные в докладной записке факты. И хотя толком ничего так и не определилось, но во время последней встречи с Зинаидой Виссарионовной Ермольевой накануне его отъезда, она сказала ему, словно невзначай:

– Думаю, на данном этапе вы преуспели, но, – ее тонкий палец взлетел кверху, – следует учесть, что есть тенденция передать все направления, в какой-то мере связанные с космосом, в Москву. Лично я считаю, что нельзя разом перечеркнуть и отбросить все достижения ленинградской научной школы, но есть люди – кстати, далекие от науки, – которые со мной не согласны. Поэтому будьте готовы, что к деятельности вашего института будут внимательно присматриваться. Как, кстати, у вас с выпуском аспирантов?

Петр Эрнестович смутился:

– Выпускаем, хотя, конечно, не всегда укладываемся в срок – редко, когда хватает трех лет.

– Старайтесь укладываться, мой вам совет. Особенно по перспективным направлениям. Конечно, я понимаю, что три года – мало для серьезной работы, но что поделаешь! Постарайтесь укладываться.

– В любом случае, мы вам глубоко благодарны, Зинаида Виссарионовна, – сдержанно ответил Муромцев. – Я понимаю, какую стену вам пришлось пробить в ЦК на самом высоком уровне. Без вашей поддержки, без вашего авторитета…

Она улыбнулась и подняла руку:

– Я повторяю: всегда с большим уважением относилась к ленинградской научной школе. А в ЦК… что ж, там в первую очередь должны думать об успехах советской науки, как единого целого.

– А не о пользе дела и справедливости, – не удержался Петр Эрнестович.

Вокруг глаз легендарной женщины-академика пролегли лучики улыбки.

– Когда говорят о справедливости или несправедливости, дорогой Петр Эрнестович, я всегда привожу в пример себя и своих коллег. Вам известно, наверное, что идея получения плесени с антимикробной активностью родилась у нас в средине двадцатых. Мы долгие годы целенаправленно работали с плесенью, пока получили наш Penicillium crustosum. Флеминг же был крайне неряшливым человеком и случайно натолкнулся на грибок, когда разбирал гору немытой лабораторной посуды. Он, кстати, сначала даже не придал значения всей важности своего открытия. Тем не менее, официально именно его считают первооткрывателем пенициллина – даже в нашем родном отечестве. Ни я, ни мои коллеги не в претензии – так распорядилась жизнь. Ну, и Трофим Денисович тут сыграл свою негативную роль, конечно.

– Теперь все должно измениться, – горячо возразил Муромцев. – Говорят, дни Лысенко, как директора института генетики, сочтены. Всем известно, что именно он тормозил ваше избрание в действительные члены Академии.

– Ну… посмотрим. Главное, что у нас уже начали появляться толковые генетики, и ленинградская школа в этом – одна из лидеров. Надеюсь, мы наверстаем то, что было упущено за тридцать лет.

Муромцев возвращался в Ленинград под сильным впечатлением, оставшемся от этой беседы. Поезд прибыл на Московский вокзал в половине девятого утра. Петр Эрнестович, не заходя домой, поехал в институт и после двухчасового совещания у директора по внутреннему телефону позвонил брату.

– А, Петя, ты давно приехал? – рассеяно спросил Сергей.

– Утром. Дома все здоровы? Я звонил с вокзала, но никто не ответил. Разве Злата сегодня дежурит?

– Ага, она с кем-то поменялась. А Ада госэкзамены у студентов принимает. Петька, у тебя на данный момент дел под завязку? – вопрос был чисто риторический – понятно, что за десять дней отсутствия у заместителя директора дел должно было накопиться достаточно.

Подойдя к кабинету брата и приоткрыв дверь, Сергей услышал, как Петр Эрнестович говорит по телефону:

– …когда скажете, Сурен Вартанович. В четыре? Хорошо, буду ровно в четыре, – он положил трубку и повернулся. – Привет, Сережка. Садись в кресло и докладывай, а я пока разберусь кое с какими бумагами. Сходишь со мной пообедать через полчасика? А я сейчас с Суреном Вартановичем говорил – десять дней полежал в больнице, потом разругался с лечащим врачом и велел везти себя домой. Вот чудит старик!

– Из-за чего вдруг он разругался? – спросил Сергей, садясь и закладывая ногу за ногу.

– Поеду к нему часа в четыре, обо всем сразу и расспрошу. А ты чего такой скучный? Моя помощь не требуется?

– Я озадачен, Петя – сил нет. Представь себе на минуту corynebacterium diphtheriae. А потом взгляни на эти фотографии.

– Представил, – Петр Эрнестович, завязывая папку, покосился на два снимка, которые брат вытащил из кармана. – Да, это она – дифтерийная палочка. По Граму положительна, я вижу. И три биовара хорошо видны, вот они – gravis, mitis и intermidius. Расположение бактерий напоминает иероглифы и даже, я бы сказал, очень сильно напоминает – никогда не видел такой упорядоченности. Биохимию уже проверял?

– При посеве на среду с теллуритом восстанавливает теллур. Ферментирует глюкозу, мальтозу и крахмал.

– Ну, собственно, так истинной corynebacterium diphtheriae и положено.

– Она ферментирует также сахарозу и лактозу, разлагает цистин и гидролизует мочевину, а это corynebacterium diphtheriae совсем не положено.

Старший брат усомнился:

– Ты мог ошибиться.

– Ничуть. А ты знаешь, где я ее обнаружил? В фиксированных мазках человеческой крови.

– Не говори ерунды, Сергей, палочка Лёффлера не вызывает бактериемию, и в крови ее обнаружить нельзя – это тебе не тиф и не чума.

– А то я не знаю! – огрызнулся тот. – Еще прочти мне лекцию о том, что дифтерийная палочка вегетатирует на слизистых, а в кровь поступает лишь экзотоксин при токсических формах.

– Не обижайся, но факт остается фактом – в случае дифтерии основное диагностическое значение действительно имеет исследование мазков со слизистой больного.

– Больных нет, в том-то все и дело, – объяснил Сергей, – есть здоровые люди, кровь которых кишит этими бактериями.

– В отдельных случаях – после нагрузок, например, или переохлаждения – у здоровых людей в крови можно обнаружить клостридии. Но никак не коринебактерии. Ты определил токсикогенность in vivo?

– Я ввел подкожно по 1.0 мл культуры двум морским свинкам. Потом подумал – чем черт не шутит, ты сам сейчас сказал, что эти бактерии ведут себя, как клостридии. Короче, я ввел культуру внутрибрюшинно еще четырем белым мышам.

– Зачем? – поморщился Петр Эрнестович. – Мыши в любом случае не чувствительны к corynebacterium diphtheriae.

– Зато через день в крови двух из них буквально кишели эти бактерии. То же самое и у одной из морских свинок. Прошло уже пять дней, но все они веселы, жуют свой корм, и никто из них даже не думает болеть.

– А по какой причине не возникла бактериемия у второй свинки и других двух мышей?

– Не знаю, не могу этого объяснить. Честно – не знаю. Парадокс.

– Да, загадка, – Петр Эрнестович взял снимок и еще раз внимательно вгляделся в напоминавшие иероглифы черточки и полоски. – А почему ты, собственно, взялся за это исследование? Разве это входит в план твоей работы?

– Меня попросили хорошие знакомые. Видишь ли, из-за этих бактерий санэпидстанция не допускает их молокопродукты к продаже, и их можно понять – ты сам видел, как эти палочки внешне и в смысле теллуровой пробы смахивают на corynebacterium diphtheriae. С другой стороны, в районе за двадцать лет не было ни одного случая дифтерии, поэтому эпидемиологам бить в набат и вешать на себя лишних собак тоже не хочется. Вот меня и попросили дать заключение о том, что это непатогенные микроорганизмы.

Петр Эрнестович нахмурился:

– Это следовало сделать официально, а не проводить в институте частное расследование. О каких молокопродуктах идет речь?

– Петя, – проникновенно произнес младший брат, – только не сердись, ладно? Ты помнишь сыр, который я привез тебе на день рождения? Я, собственно, привез его для исследования, он весь нашпигован живыми бактериями.

Взгляд Муромцева-старшего вспыхнул гневом:

– Ты… сошел с ума, Сергей? Иначе я не могу объяснить твоего поведения! Ты привозишь домой зараженный сыр и спокойно смотришь, как его едят… сколько человек в тот день было у нас в гостях? Семь плюс нас четверо и еще Сурен Вартанович – двенадцать человек! Как я теперь должен смотреть всем им в глаза?

Сергей был сражен.

– Никто из тех, кто годами ел этот сыр, не страдал никакими заболеваниями, – растерянно возразил он. – Только поэтому я…

– Надеюсь, мне не нужно читать тебе, кандидату наук, лекцию о возможном латентном течении болезни? Ладно, сейчас я, прежде всего, хочу взглянуть на твоих животных.

– Утром я проверял – и свинки, и мыши были в полном порядке.

– Посмотрим, посмотрим, – Петр Эрнестович предупредил секретаршу, что идет в лабораторию к брату и, набросив на плечи халат, широким шагом зашагал по коридору.

Сергей плелся следом, мысленно проклиная весь свет, и уже, открывая дверь в «инфекционную», куда обычно помещали зараженных животных, уныло повторил:

– Да проверял я утром, убедись, если не веришь. Они промаркированы – синим те, у которых после введения культуры возникла бактериемия, а зеленым…

Он вздрогнул, и растерянный взгляд его уперся в стеклянную перегородку, за которой находились мыши – две из них, промаркированные зеленым, неподвижно лежали, вскинув лапки кверху. Две другие спокойно грызли в углу насыпанный им корм и, похоже, чувствовали себя не хуже, чем обычно. Петр Эрнестович торопливо шагнул вперед и, приподняв сетку, закрывавшую террариум, отстранил брата.

– Не трогать, – отрывисто произнес, разглядывая погибших животных, – я сам проведу анализ. Кстати, почему здесь последняя надпись Clostridium perfringens?

Сергей с недоумением взглянул на приклеенную к стеклу длинную бумажную ленту – помещая в террариум зараженных животных, сотрудники обычно помечали, какая культура и когда была им введена. Сам он поставил дату, когда поместил сюда мышей, но название культуры писать не стал – что писать, когда не знаешь, с чем имеешь дело. Теперь же рядом с его датой было криво накарябано карандашом Clostridium perfringens. Неожиданно он столкнулся глазами с заглядывающей в приоткрытую дверь Асей с перевязанным горлом – она манила его рукой, и губы ее, беззвучно шевелясь, явно говорили: «Иди сюда!». Сергей сначала отмахнулся, но руки Аси так отчаянно зажестикулировали, что он сделал по направлению к ней два шага и с досадой спросил:

– Ну, что такое?

– Сережа, – громко просипела она, позабыв о субординации, – ты только не сердись, это я во всем виновата, а Володя просто не знал.

– Чего не знал? Ася, можно потом, а?

– Я просто, чтобы ты знал – он думал, что эти мыши…

Она запнулась, а Петр Эрнестович, различив слово «мыши», резко обернулся:

– Не шепчитесь там, что вы хотели сказать о мышах?

– Я просто… – она мило покраснела и потупилась. – Я утром перепутала и взяла этих мышей для нашего стажера – он работает с клостридиями. Я не знала, что Сергей Эрнестович с ними работает – потом только разглядела его подпись.

Сергей мгновенно сообразил, в чем дело – этот нахальный рыжий Володя утром открыл террариум и вытащил его мышей для своих опытов, а дура-Аська готова покрывать бесстыжего стажера ценой, можно сказать, своей головы. Нашлась тоже жена декабриста!

– Где этот наглец? – свистящим шепотом спросил он.

Взгляд его так сверкал, что Ася испуганно попятилась.

– Он… он к зубному пошел, у него зуб…

Петр Эрнестович отстранил кипевшего злостью брата и очень мягко сказал перепуганной лаборантке:

– Простите, вы не могли бы мне все же объяснить, что случилось с этими мышами? Я просто хочу знать, вы не волнуйтесь так сильно.

– Я утром по ошибке ввела им культуру Clostridium perfringens – стажер Плотников получил культуру газовой гангрены и попросил проверить ее на токсигенность.

– Как же – ты ввела! – Сергей угрожающе потряс кулаками. – Он сам вытащил мышей без спроса, а то я его не знаю! Где он, я ему шею сверну? Вытащить инфицированных животных из клетки! Я ему такую характеристику напишу, что его не то, что в аспирантуру – его в дворники не возьмут!

По лицу Аси заструились слезы. Петр Эрнестович укоризненно покачал головой:

– Что ты орешь, Сергей? Пожалуйста, Асенька, я вас очень прошу: не расстраивайтесь и пригласите сюда этого юношу – мне сейчас нужно знать только одно: что и как он им вводил.

– Ладно, – буркнул Сергей, разжимая кулаки, – зови, бить не буду.

Ася скрылась и минуты через две появилась с рыжим Володей. Сергей с некоторым злорадством отметил, что стажер – внешне, по крайней мере, – утратил толику своей обычной наглости и выглядел типичным пай-мальчиком.

– Я не знал, – кротко сказал он, косясь на заместителя директора преданными собачьими глазами. – Извините, Сергей Эрнестович, вы сказали, что клостридия будет у меня в диссертации, поэтому, чтобы я ею занимался. А я сегодня утром пришел и подумал…

– Нет-нет, – перебил его Муромцев-старший, – это все вы потом расскажете непосредственно Сергею Эрнестовичу, а меня интересует только, что и когда вы вводили мышам, и как они себя до этого вели.

– Нормально вели, – он хлюпнул носом, но рыдать не стал. – Корм жрали, бегали. Я им по 1 миллилитру ввел.

– Каждой? – уточнил Петр Эрнестович.

– Ага, каждой.

– А антитоксин использовали?

– Нет, не использовал, мне Сергей Эрнестович сказал пока только получить чистую культуру и проверить. Я целую неделю работал, старался.

– Но зачем же было вкалывать всем четырем? Когда проверяют культуру на токсикогенность, используют разные штаммы в совокупности с антитоксинами, разве вы этого не знаете? И потом, когда животное заражают, то потом за ним следят и сразу же после гибели его исследуют, а не ждут, пока труп закоченеет. Это уже Сергей Эрнестович должен был вам объяснить – его упущение.

– Я просто в медпункт ходил – у меня зуб заболел, – рыжий стажер для достоверности приложил ладонь к веснушчатой щеке и страдальчески поморщился, – а всем четырем ввел, чтобы мне Сергей Эрнестович поверил, что я культуру получил. А то он мне никогда не верит, если я говорю. А когда он объясняет, я вообще ничего не понимаю, – наглея на глазах, заявил он и тут же подхалимски добавил: – Вот когда вы, Петр Эрнестович, сказали, то я в один момент все понял.

– Да я сейчас… – вновь взъярился было Сергей, но Петр Эрнестович остановил его: – Тихо! А вам, молодой человек, – он строго посмотрел на Володю, – прежде, чем продолжать работу, следует вновь пройти инструктаж по технике безопасности. Что, если бы вы вытащили для своего эксперимента животное, зараженное тифом или, не дай бог, чумой? А теперь вы мне все же объясните, почему вы ввели всем четырем мышам costridium perfringens, а газовая гангрена развилась только у двоих? Или вы все же двум ввели другую дозу?

Рыжий стажер вновь пошмыгал носом и пожал плечами:

– Не знаю, я всем одинаково колол. Парадокс.

– Ну, хорошо, идите – поучите технику безопасности. И когда вы будете ее пересдавать, я хотел бы присутствовать.

Рыжий Володя, пятясь, скрылся за дверью, Ася молча последовала за ним, а Сергей, немного успокоившись, вновь – уже более внимательно – посмотрел на трупики погибших животных. Они были промаркированы зеленым – те, у которых неизвестная бактерия не привилась. Те же, что были промаркированы синим, продолжали преспокойно грызть корм в углу террариума. Петр Эрнестович сухо заметил:

– Ладно, хоть что-то прояснилось. Но, тем не менее, придется всем, кто пришел поздравить меня с днем рождения, сделать анализы, я сам этим займусь. Стыдно, конечно, будет объяснять, что сотворил мой младший брат, но выхода нет, я сам виноват – слишком доверял тебе. Особенно неудобно мне будет объясняться с Суреном Вартановичем.

– Хватит читать мне нотации, – огрызнулся Сергей, старательно отводя глаза в сторону.

– Да нет, это не нотация – я просто констатирую печальный факт. Пойдем в столовую, а после обеда поедешь домой.

– Зачем мне домой, у меня много работы.

– От работы я тебя отстраняю, – в голосе старшего брата звучал металл, – пока все не прояснится. Кстати, у тебя еще не кончился отпуск, и тебе в институте делать абсолютно нечего. Погуляй, а к работе приступишь после того, как пересдашь технику безопасности.

Когда он говорил таким тоном, спорить с ним было бесполезно, и Сергей это прекрасно знал. Ему оставалось лишь подчиниться, сказав при этом что-нибудь по возможности более ехидное. Он широко улыбнулся и, шутливо поаплодировав, произнес:

– Браво, Петя, воспитание молодежи – твой конек. Макаренко, наверное, умер бы от зависти – ради такого можно даже мой эксперимент прервать. Тебе даже неинтересно, почему половина мышей погибла, а другая – нет. Те-то мыши, у которых после прививки моей бактерии возникла бактериемия, живы и здоровы, газовая гангрена у них не развилась. Это же парадокс! Так что глупо ты поступаешь, очень глупо!

Петр Эрнестович в ответ улыбнулся не менее широко:

– Рад твоей высокой оценке моих умственных способностей, Сережа, но за эксперимент не волнуйся – я займусь им сам вместе с моими аспирантами, а ты посиди дома и потеоретизируй. А перед тем, как покинешь институт, зайди к моей аспирантке Ларисе Кукуевой – она возьмет у тебя кровь на анализ.

Обедать кипевший злостью Сергей не пошел. Распихав по карманам сделанные за последнюю неделю фотографии, он отправился к Ларисе Кукуевой – очень милой девушке в круглых очках с гладко причесанной головкой – и с демонстративным видом подставил ей палец. Она брала ему кровь, надев резиновые перчатки и нацепив на лицо марлевую повязку.

– Вы зря так тщательно скрываете от меня ваше очаровательно личико, мадемуазель, – развязно заметил Сергей. – Все равно, я уже видел все самое пикантное.

В ответ видимая часть ее лица над белой марлей отчаянно покраснела.

– Нам Петр Эрнестович так велит, – смущенно пискнула она. – Он говорит, что при работе с объектами всегда нужно соблюдать технику безопасности, а иначе не будет допускать к эксперименту.

– С таким объектом, как я, вообще следует скафандр надевать. Чао, моя прелесть, – зло ответил он и отправился домой.

Оскорбленному самолюбию Сергея, однако, оказалось не достаточно того, что удалось вогнать в краску застенчивую аспирантку. В троллейбусе он боком примостился на краешке сидения и скромно поинтересовался у соседа, оккупировавшего больше трети сидения огромной сумкой, поверх которой лежал пышный букет цветов:

– Я вас не очень потеснил, товарищ? А то я и постоять могу – главное, чтобы вы девушке в целости букет доставили.

Сосед – курносый парень с румянцем во всю щеку – засмущался, покраснел еще больше и переложил букет с сумки на колени, от чего места на сидении больше не стало.

– При чем тут девушка, я че – граф? – с обидой за то, что его могли заподозрить в подобном донжуанстве, грубовато возразил он. – Я от профсоюза везу подарок вручать.

– Профсоюз – это, конечно, не девушка, это серьезно, – с преувеличенным почтением похвалил его Сергей и хотел продолжить свое подначивание, но тут троллейбус на остановке распахнул двери, и в салон спереди и сзади вошли две дамы, громогласно провозгласив:

– Контроль. Предъявите билеты, товарищи!

Курносый парень потерянно сжался, и втянул голову в плечи. Сергею же волноваться было не из-за чего, потому что в нагрудном кармане рубашки у него всегда лежала «карточка» – так ленинградцы называли единый проездной билет на все виды транспорта, чтобы противопоставить себя москвичам. В Москве, например, последнюю остановку маршрута называют «конечной», в Ленинграде – «кольцом». В Москве – «единый», в Ленинграде – «карточка». Наиболее респектабельные пассажиры порою даже не вытаскивают из кармана свой проездной – они рассеяно бросают контролерам: «карточка», и те, поверив, идут дальше. Сергею тоже обычно верили, но нынче его внешний вид почему-то внушил подозрение худой, как жердь, контролерше, и она потребовала:

– Предъявите, раз карточка, чего сидите?

Задетый за живое, он очаровательно ей улыбнулся:

– Хорошо, сейчас достану, но она у меня далеко, предупреждаю.

– Доставайте, доставайте, – во взгляде контролерши появилось выражение тигра, почуявшего добычу.

Сергей, скосив вниз глаза, нарочито медленно перебирал лежавшие в кармане квитанции и записки, среди которых затаилась заветная карточка. Он уже сто раз мог бы ее достать и предъявить, но искорки торжества в глазах топтавшейся рядом контролерши почему-то облегчали муки его раненого самолюбия – рано, мол, радуешься, что поймала безбилетника. Думаешь, я время тяну, от страха перед тобой трепыхаюсь? Сейчас вытащу, и будет тебе дуля на постном масле!

– Платите тогда штраф, раз нет билета, – не выдержав, сказала она злорадно.

– А кто вам сказал, что у меня его нет? – изумленно приподняв бровь, изысканно вежливо спросил Сергей. – Вы просили поискать – вот я его и ищу.

К ним приблизилась другая контролерша – потолще и постарше.

– Стыдно, – суровым тоном обратилась она к Сергею, – такой приличный с виду.

– Я ищу карточку, поэтому вам придется подождать, пока я ее найду. Не знаю, почему мне должно быть стыдно – я сказал вашей коллеге, а она мне не верит – требует достать.

– Как же, так и поверила! – заверещала худая. – Штраф плати, а то милицию вызову!

– Советские люди должны верить друг другу, – нравоучительно изрек Сергей, еще немного покопался и движением фокусника извлек из кармана карточку. – Нужно доверять людям, у нас в стране человек человеку друг!

Худая коршуном кинулась на маленький прямоугольник, осмотрела со всех сторон, но не обнаружила в карточке никаких изъянов и почти что кинула ее Сергею в лицо. Едва троллейбус остановился, как обе контролерши заторопились к выходу – день был в самом разгаре, и им нужно было выполнять ежедневный план по «зайцам». Курносый сосед Сергея, которого они из-за перепалки не успели проверить на наличие билета, облегченно вздохнул и полез с рукопожатием:

– Спасибо, корешок, выручил! Правильно ты сказал – у нас человек человеку завсегда друг. Молодец, что не забоялся эту тощую, она всегда по троллейбусам ходит – зверь-баба!

«Что на меня нашло? – уныло думал Сергей, пока плелся от остановки до родного подъезда. – Разыграл зачем-то глупый спектакль с этими контролершами. Идиотское мальчишество, достойное разве что рыжего стажера Володи».

Услышав громкий стук хлопнувшей в прихожей двери, из своих комнат выглянули сестра и невестка.

– Сережа! – произнесли они в один голос, и по трагическому выражению их лиц Сергею стало ясно, что им все уже известно.

– Извиняюсь, что побеспокоил, – с вежливым ехидством в голосе сказал он. – Петр, конечно, уже все вам сообщил, так что я жду реплик.

Обе уставились на него, широко раскрыв глаза, потом Злата Евгеньевна с трудом разомкнула губы:

– Петя? – рассеяно переспросила она.

– Петя, твой возлюбленный супруг. Он рассказал во всех подробностях, как целый час развлекался, выбивая из меня пыль палкой? Так что, прекрасные дамы, готовьтесь – скоро к вам нагрянут аспиранты в масках и будут брать вашу кровь. Не надо на меня так смотреть, я еще не покойник.

– Сережа, – вновь сказала Ада Эрнестовна и неожиданно заплакала.

Сергей не мог вспомнить, когда ему в последний раз приходилось видеть старшую сестру плачущей, поэтому у него в первый момент чуть челюсть не отвалилась от изумления, но он быстро пришел в себя и, бросившись к ней, обнял за плечи, чмокнул в плачущий глаз.

– Бог мой, Адонька, зачем столько страданий из-за какого-то сыра? Успокойся, мы все останемся живы.

В ответ она еще сильней затряслась, замотала головой и вцепилась ему в плечи.

– Я ее только что успокоила, – тихо пояснила ему Злата Евгеньевна. – Пришла с дежурства, а Ада стоит посреди прихожей и вся трясется – ей только что позвонили.

– Я бежала, – всхлипывая и вздрагивая, сказала сестра, – возвращалась с экзаменов, на лестнице слышу – телефон звонит. Успела – взяла трубку, а это…

– Знаю – это был Петя, который рассказал про отравленный сыр. Прости, сестричка, что так вышло – я кругом виноват, но, если честно, не думал, что ты так распсихуешься.

«Интересно, какими же красками Петька обрисовал мое преступление, что Адонька пришла в такое неистовство?»

– Сказали, что звонят из Нафталана, – голос Ады Эрнестовны сорвался, но она все же выговорила страшные слова: – Они… они сказали, что ты погиб в автокатастрофе.

Злата Евгеньевна строго произнесла:

– Успокойся сейчас же, Ада, что ты с собой делаешь! – она посмотрела на Сергея и горестно вздохнула: – Нет, какие же бывают люди! В нашу больницу два раза пациентов с инфарктами привозили из-за таких случаев – какие-нибудь негодяи подшутят по телефону, а человек может на месте умереть.

– Ах, сволочи! – разозлившись, он высвободился из рук Ады Эрнестовны и угрожающе потряс кулаками. – Вовремя куда надо не сообщают, а… Им же передали, что я остался жив! А ты, Адонька, могла бы сообразить, что я в уже в Ленинграде, а Нафталан остался далеко позади.

– У меня все в голове сразу перепуталось, – жалобно пролепетала она, – я вообще перестала соображать.

Невестка, пристально глядя на него, тихо спросила:

– Так это не шутка? Что-то действительно произошло?

Сергей махнул рукой и решил ничего не скрывать – все равно уже знают.

– Наш автобус столкнулся с грузовиком, нас уцелело пять человек. Сначала я думал, что вы уже в курсе, специально попросил знакомого дать телеграмму из Тбилиси, что я жив и здоров. Потом понял, что вам никто ни о чем даже и не думал сообщать. Я тогда тоже решил не распространяться – к чему лишний раз дергать ваши деликатные нервы.

Злата Евгеньевна медленно провела рукой по лицу, которое стало белым, как мел.

– Что ж, спасибо за заботу, – иронически произнесла она хорошо знакомым ему с детства ледяным тоном, который у проштрафившегося маленького Сережи обычно вызвал ощущение мурашек, бегающих по коже, – но в подобных случаях тебе лучше ничего не скрывать. Ты видишь, Сереженька, какая может быть реакция, когда мы случайно узнаем обо всем стороной. Ада пойдем на кухню, я накапаю тебе еще валерьянки.

– Правильно, я осел по своей природе, – кротко согласился он. – Видишь, сколько бы ты не трудилась над моим воспитанием, а все без толку.

Не ответив, Злата Евгеньевна обняла за плечи золовку и увела ее на кухню. Сергей, вздохнув, почесал затылок и прошел в свою комнату. Там он сел за стол, разложил перед собой в два ряда фотографии и, задумчиво уставившись на причудливо расположенные штрихи и черточки, начал думать. Верхний ряд – классические снимки истиной corynebacterium diphtheriae, нижний – окрашенные мертвые бактерии, загадочная палочка из села Рустэма Гаджиева.

«Морфологическое сходство несомненно, Петя тоже сразу отметил три биовара. Те же перекрещивающиеся палочки, напоминающие иероглифы. И все же в рисунке этих «иероглифов» есть нечто необычное. Да и в самом их расположении – они похожи… Что же они мне так сильно напоминают?»

В дверь постучали, и в комнату вошла заплаканная Ада Эрнестовна. Она уже успокоилась, но лицо ее еще не отошло – глаза распухли, а покрасневший носик время от времени непроизвольно пошмыгивал.

– Сережа, забыла тебе сказать, что вчера из Москвы звонила девушка Наташа. Вечером ты пришел поздно, и я уже легла спать, а утром забегалась, и совсем из головы вылетело.

Возможно, так и было. Однако, вполне вероятно, что в первоначальные намерения Ады Эрнестовны вообще не входило сообщать брату о звонке Наташи, но недавнее потрясение по какой-то причине заставило ее коренным образом пересмотреть свои взгляды на жизнь. Самому же Сергею оставалось лишь досадовать на самого себя. Хорош жених – сделал девушке предложение, а потом почти на две недели начисто забыл о ее существовании.

– Она попросила что-нибудь передать? – с легким смущением спросил он.

– Нет, она просто хотела с тобой поговорить, но я… гм… я сказала, что ты придешь поздно, а после девяти вечера к нам звонить нельзя. Поэтому она больше не звонила.

– Ничего страшного – я сам к ней позвоню. Не переживай, Адонька.

– Да нет, я… Сережа, а ты действительно… ты и вправду собираешься на ней жениться?

– Собираюсь, я же тебе сказал.

– Тогда, – она смущенно отвела глаза, – ей, наверное, лучше будет переехать в Ленинград. У нас ведь большая квартира, а когда родится ребенок, то я смогу с ним гулять в сквере. Можно убрать перегородку между твоей комнатой и кабинетом, а потом… Чего ты смеешься?

– Ничего, – весело ответил он, – я просто представил, как ты несешься по аллее с коляской, а следом за тобой бегут твои студенты с зачетками и просят принять у них экзамен.

Ада Эрнестовна улыбнулась, и распухшее лицо ее слегка оживилось, а взгляд уже начал принимать свое обычное принципиальное выражение.

– У этой девочки большая семья? – деловито спросила она. – Свадьбу, конечно, мы будем справлять в Ленинграде, я буду на этом настаивать.

Сергей подошел к сестре, обнял ее за плечи и, усадив на диван, сам сел рядом.

– Ты не будешь возражать, сестричка, если мы вообще не станем справлять свадьбу?

– Почему? Я всегда так мечтала…

– У Наташи месяц назад погибла любимая сестра, других родственников у нее нет. Сама понимаешь, что ей сейчас не до праздников. Да и я после того, что мне пришлось повидать в той аварии, еще не скоро приду в себя.

– Ее сестра погибла в той аварии?

– Да. Мы, собственно, и познакомились, когда я приехал сообщить ей о гибели Лизы.

– Тогда понятно, – к удивлению Сергея его обычно бесцеремонная сестрица остальных подробностей знакомства выяснять не стала, а лишь тяжело вздохнула и сказала: – Тогда, наверное, ей лучше будет прямо сейчас приехать к нам – раз уж вы решили пожениться. Подадите заявление в ЗАГС, распишитесь. Позвони ей, скажи, чтобы не смущалась и приезжала.

– Позвоню и скажу, – он улыбнулся и поцеловал руку сестры.

Она поднялась, и взгляд ее упал на разложенные на столе фотографии.

– Подожди, что это? Нет, вот эти – в нижнем ряду.

– Эти? – Сергей невесело хмыкнул: – А это как раз то, из-за чего Петька выбивал из меня палкой пыль. Ах, да, ты ведь еще не в курсе всех сырных событий.

Он коротко рассказал о своей эпопее с сыром, но Ада Эрнестовна, казалось, не слушала.

– Странно, очень странно, – задумчиво проговорила она, не отводя глаз от фотографий. – Я могла бы поспорить, что это закодированная надпись.

– Адонька, отдохни, у тебя уже глюки. Это фотографии бактерий, а не донесение агента спецслужб.

– «Удел богов – создавать тайны». Ты меня не переубедишь – мой глаз хорошо наметан, и я вижу определенный порядок на всех нижних фотографиях, хотя здесь можно говорить лишь об информации, а не о замене буквы буквой или слова словом. Можно мне взять несколько фотографий? Еще какие-нибудь у тебя есть?

– Бери, какие понравятся, займи ими свой досуг, если нечего делать. Других фотографий нет и в ближайшее время не предвидится – Петька меня отстранил от работы.

Не отвечая, Ада Эрнестовна с сосредоточенным видом продолжала разглядывать снимки. О присутствии брата она вообще, казалось, забыла – когда ею овладевала какая-то мысль, все вокруг переставало существовать. Сергей, махнув рукой, оставил ее любоваться фотографиями и выскользнул в прихожую. Только он собрался поднять трубку и заказать разговор с Ленинградом, как телефон заверещал сам – звонил Петр Эрнестович.

– Сережка, Сурен Вартанович хочет тебя сию минуту видеть, – торопливо произнес он, – собирайся, он за тобой высылает свою машину.

К удивлению Сергея Оганесян выглядел совсем не так плохо, как шептались между собой коллеги – внешне он казался даже бодрей, чем во время своего майского визита к Муромцевым полтора месяца назад.

– Ну-с, молодой человек, – строго сказал Сурен Вартанович, шевельнув бровями, еще более густыми, чем у нового первого секретаря ЦК КПСС, – рассказывайте.

Сергей покосился на брата, но тот сидел с каменным лицом и молчал.

– Что именно вы хотите знать, Сурен Вартанович? – вежливо поинтересовался он.

– Чем это вы нас всех накормили, какой-такой бактерией? – в прекрасных карих глазах академика прыгали смешинки.

– Сурик-джан, пусть мальчик поест сначала, – возразила вошедшая в кабинет Шушик Акоповна, ставя перед Сергеем тарелку с кулебякой и стакан чая, – попробуй, Сереженька, я сама пекла.

– Не возражаю, по восточному обычаю гостя положено сначала накормить, – мохнатые брови вновь весело шевельнулись.

Сергей рассказал все, начиная с того момента, когда пассажиры экскурсионного автобуса увидели показавшийся из-за поворота трейлер. Его не перебивали, но иногда Оганесян поднимал руку, прося говорить помедленней – он непрерывно делал пометки у себя в блокноте. Шушик Акоповна покачивала головой и тихо ахала, а Петр Эрнестович слушал, стиснув зубы и слегка прикрыв глаза.

– Почему ты ничего не рассказал нам об аварии? – резко спросил он, когда брат замолчал.

Сергей лишь пожал плечами, а Сурен Вартанович вновь поднял руку:

– Ладно, ребята, потом разберетесь. Скажи, Сережа, что из себя представляет то место, где живут подобравшие вас после аварии люди?

– Широкое горное плато, ручьи и маленькие речки стекают оттуда в реку Джурмут. Пару тысяч лет назад западная часть была, скорей всего, продолжением горы Гутон, но теперь – возможно, после сильного землетрясения, – все плато практически отделено от остального мира бездонной пропастью. До того, как там появились люди – двадцать лет тому назад, – это был первозданный край. В тех местах, кажется, до сих пор сохранились саблезубые тигры, поэтому я и предположил возможность существования там неизвестной науке непатогенной микрофлоры. Именно поэтому сыр…

– Погоди о микрофлоре и сыре, – остановил его академик, – скажи лучше, какой степени тяжести были травмы у твоих спутников – тех, что спаслись вместе с тобой?

– Мне показалось, что у мальчика поврежден нижний отдел позвоночника – когда я оттаскивал его, он стонал от боли, дергал руками и головой, но вся часть тела ниже пояса оставалась неподвижной. У мужчины – Прокопа – были множественные открытые переломы обеих ног, я видел торчащие обломки костей. Я хотел оказать ему помощь, но мне самому стало плохо.

– Петя, осмотри его рану, я хочу знать твое мнение, – велел Оганесян, и Сергей послушно приподнял волосы на затылке, открыв заживший шрам.

– У меня во время войны пару раз бывали аналогичные случаи, – оглядев след от раны, задумчиво проговорил Петр Эрнестович. – С осколком в мозгу человек мог какое-то время двигаться и говорить – пока кровь не скапливалась в субарахноидальном пространстве, и не возрастало давление на мозговую ткань. Если внутреннее кровотечение сильное, то без оказания хирургической помощи подобная травма несовместима с жизнью.

– Ну, значит, ты, Сережа, у нас в рубашке родился, – усмехнулся академик. – Но почему местные жители не отвезли вас в больницу?

– Вам, наверное, трудно представить, как живут там люди – нет ни электричества, ни радио, ни телефона. Роды у женщин принимает местная акушерка Асият – к счастью, дока в своем деле. Единственная связь с внешним миром – мост через пропасть. Достаточно прочный, правда, мост – по нему может проехать грузовик, а дорогу жители проложили до самого шоссе Евлах-Лагодехи. Конечно, тем, кто каждый день вызывает «неотложку», там жить не рекомендуется, но пока, насколько мне известно, у тамошних жителей ни инфарктов, ни инсультов не случалось.

– Да, хорошо бы и нам так – без инфарктов и инсультов. Ладно, выходит, что вы все – ты после тяжелейшей мозговой травмы, мальчик с явно поврежденным позвоночником и мужчина с множественными открытыми переломами обеих ног через две недели после аварии были абсолютно здоровы?

Сергей пожал плечами:

– Выходит, что так, я сам был в недоумении. Тем более что, по словам местных жителей, вообще все травмы в их местности заживают удивительно быстро.

– И что ты сам об этом думаешь?

– Мне вспомнились рассказы об алтайской смоле мумие – похоже, в той местности имеется нечто подобное. В любом случае, я собираюсь в ближайшее время туда вернуться и продолжить исследование, но перед этим мне непременно нужно выполнить просьбу председателя сельсовета Гаджиева и дать заключение о патогенности микрофлоры молочных продуктов, – он не удержался и наябедничал: – Однако на заключительном этапе работы начальство отстранило меня от экспериментов.

– Какое начальство? – удивился Оганесян.

– Вот это, – выпятив подбородок, Сергей указал на брата.

– Ах, вот как! – старик покачал головой и сделал серьезное лицо. – Это уж не в моей компетенции, это сами разбирайтесь.

– Что, съел? – хмыкнул Петр Эрнестович. – Сурен Вартанович тебя выручать не станет, пока не пересдашь технику безопасности, никуда не допущу. Ладно, деятель, пошли домой, я из-за твоих дел еще с женой и сестрой после разлуки не виделся.

Провожая их, Сурен Вартанович, качал и головой и говорил:

– А ведь парадоксально, Петя, а? У меня тут кое-какие соображения возникли по этому поводу. Сделаем ему туда командировку, как ты считаешь? А если дело стоящее, то можно и в план работы включить. Ты докторскую уже начал делать, Сережа?

– Я в этом году только с кандидатской разобрался, Сурен Вартанович.

Петр Эрнестович легонько стукнул брата по затылку:

– Сначала пусть с техникой безопасности разберется.

– Ай, Петя, ай, строгий ты какой! – вздыхала Шушик Акоповна. – Не надо мальчика так сильно ругать, у меня Сурик, как поел ваш сыр, так весь день потом довольный ходил. И болезни от сыра никакой у него нет, даже лучше теперь стал – на лицо круглее и опять целые дни по телефону говорит и говорит, а то все лежал.

– Сама ты целый день говоришь, – обиделся академик, – с утра до вечера со своими Марьей Петровной да Дарьей Семеновной. Как начнете перезваниваться, так мне с работы люди дозвониться не могут. Петя, ты без машины? Подожди, вроде дождик начинается, я шоферу домой позвоню, чтобы спустился и машину подогнал к подъезду. Пусть поработает, а то он только и знает, что на моей «Волге» своих девушек катать.

– Не надо машину, Сурен Вартанович, мы с Сережкой пешком до метро прогуляемся и воздухом подышим – успеем, дождя еще нет.

Когда они шли к метро, Петр Эрнестович неожиданно сказал:

– Мне тоже показалось, что Сурен Вартанович сегодня выглядел бодрее, ты не заметил?

Сергей сочувственно взглянул на него и отвел глаза.

– Так бывает, Петя, ты ведь знаешь.

Он хотел добавить «перед смертью», но не добавил. Петр Эрнестович, поняв недосказанное, горестно вздохнул:

– Да, конечно, – и, помолчав немного, неожиданно сказал: – Сережа, мне кое-что показалось странным – ты сегодня назвал несколько довольно необычных имен. Прежде ты никак не мог запомнить даже имя-отчество Варвары Терентьевны, которая каждый год достает тебе путевки.

– Я это и сам заметил, – медленно произнес его брат.

– Это началось после твоей травмы?

– Мне кажется, что так.

– М-да. А что у тебя насчет той девушки?

– Какой девушки?

– Той, на которой ты две недели назад собирался жениться. Или ты уже передумал?

– Нет, не передумал. Наташа на днях приедет, и мы подадим заявление.

– Поздравляю, я рад, – Петр Эрнестович случайно взглянул на покрытое тучами небо и зашагал быстрей, торопя брата: – Шагу прибавь, а то сейчас и впрямь хлынет.

Они как раз подошли к станции метро «Василеостровская», когда тучи на небе окончательно сгустились, и на головы им упали первые капли теплого летнего дождя.


Послание Независимого Совета Носителей Разума 1. | Грани миров | Послание Высшего Совета Носителей Разума.