home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава тринадцатая

Чудеса моря и солнца

В начале лета после ежегодной диспансеризации детей в яслях педиатр рекомендовала Людмиле Муромцевой отвезти Антошку на юг.

– Начальная стадия рахита, и дисхромия кожи – на ногах белые пятнышки, видите? Хотя, что я вам объясняю, вы сами врач.

Людмила видела, и ей было стыдно – в последний год она столько думала об Андрее и о своих с ним отношениях, что порою забывала о сынишке. Планы на лето они не обсуждали, но Людмила, чем ближе к отпуску, неотрывно думала: что будет потом? Если Андрей желает отдохнуть один или в компании друзей, то потом… потом он, может, к ней и не вернется. А что тут особенного – молодой парень приедет из отпуска домой, под влиянием новых впечатлений напрочь забыв, что была в его жизни какая-то Людмила. Не позвонит, не предупредит даже – не жена ведь. Встретятся на работе – кивнет, улыбнется и пойдет дальше. А потом кто-нибудь из санитарок или медсестер принесет ей известие, что Андрюша подал в ЗАГС с другой – молодой и красивой. Но если они проведут лето все вместе – Андрей, она и Антошка, – то потом, может быть, получится создать семью. И даже если не получится, то расстанутся они еще нескоро – ведь ему хорошо с ней, этого нельзя не почувствовать.

Другая женщина, возможно, в такой ситуации нервничала бы и металась, но только не Людмила – спокойный от природы характер и сила духа позволяли ей философски смотреть на вещи. Как бы между прочим, она рассказала Андрею о разговоре с педиатром в яслях, и лицо ее ни на минуту не утратило своего безмятежного выражения, а ведь его ответ, в сущности, должен был расставить все точки над i. Он мог сказать: «Что ж, давай, снимем комнатку где-нибудь в Гаграх и месячишко все вместе попаримся на солнышке». Он мог сказать и по-другому: «Не знаю, Люда, решай сама, где вам лучше отдыхать, а на меня не смотри – у меня свои планы». Андрей, однако, не сказал ни первого, ни второго – лишь потер лоб и кивнул с таким видом, что принял к сведению. И достал-таки Людмиле с Антошкой путевки в санаторий «Мать и дитя» в Пицунде.

– Только, Люда, учти, – предупредил он, – это санаторий не для простых смертных, там отдыхают родственники… не буду говорить, чьи. Мне пришлось воспользоваться кое-какими связями, чтобы достать путевки, а к тебе лишь одна просьба: когда будешь там, то ни с кем ни о чем не распространяйся – кто тебе достал путевку, как тебе ее достали.

С одной стороны радостно стало Людмиле, что Андрюша ее оказался таким заботливым, и гордость поднялась – совсем молодой, только в партию вступает, а уже сумел обзавестись столь высокими связями. Но с другой стороны душу так и захолонуло – отправляет, хочет избавиться. Людмила, однако, рассудила здраво: чему быть, того не миновать – если Андрей захочет с ней расстаться, то она изменить ничего не сможет. Свозить же маленького Антошку на Черное море в любом случае было необходимо, да и место, где отдыхают небожители, хотелось посмотреть.

Как утверждал Андрей, санаторий «Мать и дитя» был действительно спроектирован и построен не для простых смертных – одно лишь то, что у них с Антошей была отдельная комната с предбанником, свои туалет и ванна, а вода горячая круглосуточно. Кормили на убой, но в предбаннике еще стояла электрическая плитка – ребенок есть ребенок, ему в любой момент и чаю теплого может захотеться, и кашки поесть. Тут же чайничек с чашками и тарелками, посуда новенькая, вся блестит. Горничная каждый день комнату с ванной убирает и посуду моет, если грязная. На пляже у каждой мамаши свой лежак с тентом, и можно вещи ночью и днем прямо там оставлять – вокруг пляжа военизированная охрана, никакой вор не залезет.

А пляж, а вода! Теплая, чистая – загляденье! Людмила плавать не умела и сначала побаивалась, но ей выдали пробковый пояс – ноги от дна оторвутся, а пояс на воде держит, и не страшно. Дети же купались не прямо в море, а в небольших выложенных мрамором бассейнах у берега, где даже Антошке вода только по грудь. На каждые три лежака один такой бассейнчик и большая песочница. Людмила перед отъездом из Москвы поехала в Детский Мир и купила большой надувной мяч с ведерком и совочком, но, оказалось, можно было и без этого обойтись – тут своих санаторных игрушек достаточно. Мяч, правда, Антошке так понравился, что он с ним ни день, ни ночь не расставался.

В общем, и детям хорошо, и матерям тоже вольготно – готовить не надо, убирать не надо, даже в стирку белье нянечка забирает. Вечером с детьми воспитательница-логопед на веранде занимается, а женщины хотят – читают, а хотят – можно кино посмотреть.

На пляже лежак слева от Людмилы занимала кудрявая дама в очках с сильно выпирающими лопатками. Она вечно была всем недовольна, много говорила о своем муже и в таких выражениях, словно всем полагалось его знать: «… а мой, как позвонил министру, так все в один момент и решилось». Людмила так и не поняла, что за шишка ее супруг, но, памятуя слова Андрея, ни о чем не спрашивала и вообще старалась не вступать в беседы. Если кто задавал вопрос, то отвечала, конечно, но коротко и односложно – да, нет, не помню, не знаю, а вскоре вообще научилась в ответ с многозначительным видом просто пожимать плечами, давая понять: это, мол, не подлежит обсуждению.

В конце концов, даже словоохотливая хохотушка, занимавшая лежак справа, перестала проявлять излишнее любопытство и прониклась к Людмиле уважением – решила, наверное, что имеет дело с птицей слишком высокого полета. Сама-то она, эта хохотушка, единственная здесь, наверное, попала в санаторий исключительно благодаря собственным заслугам, а не родственным связям – родила четверню, и ею заинтересовались откуда-то из заграницы. Теперь весь ее выводок трех с половиной лет возился в песочнице вместе с Антошкой и толстенькой четырехлетней Леночкой, дочкой кудрявой дамы. Людмила посматривала на близнецов с профессиональным интересом – ей за все время работы приходилось пару раз принимать тройню, но четверых сразу еще никто в их роддоме не рожал. Расспросить бы многодетную мамашу о подробностях течения беременности, но опять же – нельзя задавать вопросов, мало ли что. И Людмила лежала себе тихонечко – читала привезенный из Москвы потрепанный томик Чехова, слушала переговаривающихся через нее соседок, да поглядывала одним глазом на возившегося в песочнице Антошку.

О том, что сейчас делает Андрей, старалась не думать – все равно, от этих мыслей ничего не изменится, и поехала бы она сюда или нет, тоже ничего бы не изменилось. Правильно сделала, что поехала – за время, проведенное в санатории Антоша, вытянулся, окреп, и ножки выпрямились, а белые пятнышки с них напрочь исчезли. Он даже шипящие звуки после двух недель занятий с логопедом начал выговаривать и вставлял их куда надо и не надо. Вот и теперь – подбежал, закричал:

– Мама, шмотри, шобака!

Людмила посмотрела и увидела около песочницы большую симпатичную дворнягу.

– Надо говорить: смотри, собака, – поправила она сынишку.

Антоша наклонил головку и послушно повторил:

– Смотри, собака.

Людмила стайной гордостью покосилась на кудрявую даму, которая, как она давно разгадала, была по природе завистницей, – смотри, мол, лопайся от зависти, что мой ребенок моложе всех в нашей песочнице, а как чисто говорит! У тебя-то самой Ленке четыре с лишним, а она все «р» не выговаривает, хоть твой муж и министрами командует. Близнецы у многодетной тоже, правда, картавят, но они-то моложе Ленки.

Кудрявая дама, естественно, не собиралась восхищаться чистой речью Антошки, она подняла голову и возмущенно сказала:

– Безобразие, почему на детский пляж пустили пса? Нужно сказать сторожу, чтобы прогнал. Лена, иди сюда и сядь рядом со мной! Сторож, пойдите сюда!

Сторожа было невидно. Толстенькая Леночка нехотя приблизилась к матери и капризно заныла:

– Не хочу сидеть, хочу поиглать с собачкой!

– Еще не хватало – хочешь лишай подхватить или эхинококк? А если укусит? Сорок уколов будут в живот колоть. Сторож! Куда же он делся?

– Да бросьте вы, – благодушно возразила мать близнецов, – собака ребенка не тронет, а от людей заразы больше, чем от животных.

– Если хотите, чтобы ваши дети с псом целовались – пожалуйста! А мне этого не надо, я везу ребенка в санаторий и знаю, что здесь инфекций нет – все сдают анализы, все проверены. А собака пришла неизвестно откуда. Вы культурный, вроде, человек, а говорите такие вещи. Сторож!

Многодетная мать на «культурного, вроде» немного обиделась и пренебрежительно пожала плечами:

– Ой, подумать, эти анализы прямо так уж делают, что дальше некуда! У меня соседка в ведомственный санаторий съездила – триппер привезла.

Сказав это, она поднялась и поспешила к своим детям, где возникший спор из-за ведерка грозил перерасти в драку.

– Триппер, – в восторге глядя ей вслед, повторил новое слово Антошка, а четырехлетняя Леночка немедленно с интересом спросила:

– Мама, а что такое тлиппел?

– Что такое триппер? – повторил за девочкой Антошка.

Лицо кудрявой дамы пошло пятнами, а Людмила спокойно объяснила:

– Это такая болезнь. Антоша, возьми мячик и пойди поиграть.

Он послушно обхватил большой пестрый шар и полным обожания взглядом с надеждой посмотрел на Лену – вдруг ей тоже захочется поиграть с его мячиком? Антоша больше всего на свете мечтал обратить на себя ее внимание – ведь она была самая большая в их песочнице! Но Лене было не до мяча и не до Антоши, она капризничала и ныла, потому что мать обтерла ее полотенцем и начала одевать сарафанчик:

– Пойдем, пока здесь эта собака, ты играть в песке не будешь. Пойдем в корпус, я скажу администратору, чтобы нашел сторожа, иначе этим безобразиям конца не будет, – она посмотрела на Людмилу, ища поддержки, но та по обыкновению молчала.

– Не хочу в колпус, – канючила Лена, – хочу купаться!

– А если собака залезет в бассейн? Знаешь, сколько у нее микробов? После обеда, когда сторож ее прогонит, мы опять придем, а пока я тебе лучше куплю в киоске мороженое.

– Эскимо? – в глазах Лены немедленно пробудился интерес, и она торжествующе покосилась на Антошу. – Ладно, пойдем, пусть они – презрительный взгляд в сторону Антоши – в бассейне купаются, а я не буду. А то я от миклобов заболею, и у меня будет тлиппел.

Дама поспешно увела дочку, а Антошка влюблено глядя ей вслед, мечтательно повторил:

– У Лены триппер.

«Не дай бог, мамаша Лены услышит», – подумала Людмила, а вслух строго сказала:

– Не надо это повторять, это некрасиво.

– Почему? Я тоже хочу триппер.

– Это очень некрасивое слово.

Антон был поражен до глубины души – слово понравилось ему своей загадочностью, а теперь, выходит, что оно некрасивое. Но ведь его сказала взрослая тетя!

– Еще некрасивее, чем у папы Владика? – уточнил он, вспомнив, как его ругали за слова, которые ему поначалу показались тоже невыразимо прекрасными – их сказал папа одного из мальчиков в их группе, когда пришел забирать сынишку, будучи сильно навеселе.

– Еще некрасивее. Иди играть, Антоша, или ты хочешь, чтобы я тебя тоже увела в корпус?

Антоша этого совершенно не хотел, поэтому побежал играть, прижимая к груди мячик. Людмила на всякий убедилась, что от собаки нет никакого вреда – поджарый пес, греясь на солнце, мирно дремал шагах в десяти от песочницы, – и закрыла глаза. Ей не хотелось думать об Андрее, но мысли против воли лезли в голову. Потом он и сам подошел к ней, взял за руку и сел рядом, а глаза у него были сине-голубые. Как море? Или как небо?

Она открыла глаза и поняла, что заснула. Где-то слышались голоса – многодетная перепиралась со своими четырьмя близнецами, которые ни в какую не желали идти обедать.

– Вы чего на обед-то не собираетесь? – спросила мать близнецов у Людмилы, угомонив и собрав наконец свой выводок. – Время уже. А где ваш Антоша?

Антоши не было – ни в бассейнчике, ни в песочнице, ни у кромки воды. Стали спрашивать у близнецов, но те помнили лишь, как пришел дядя сторож и прогнал собаку, а где был в это время Антоша и что делал, никто из них не заметил.

– Антоса к морю посол, – прошепелявила вдруг Верочка, которая среди близнецов считалась старшей, и указала пальцем: – Вот его мятик.

В прибрежных волнах действительно плескался до боли знакомый пестрый мячик. Людмила бросилась к этому мячу, и вот уже вокруг нее тревожно загудели, загомонили встревоженные голоса, какие-то мужчины в плавках ныряли в воду, отплевывались и снова ныряли. Плачущий женский голос отчетливо произнес: «утонул мальчонка». Лицо Людмилы оставалось безмятежно-спокойным, она лишь прижала руку к груди и медленно начала куда-то проваливаться. Последней мыслью ее, перед тем, как ушло сознание, было: «Мне наказание, что слишком много о НЕМ думала – о ребенке надо было думать».

А Антоша брел по пыльной дороге рядом с псом, которого сердитый дядя с красным лицом пинками выгнал за ограду санатория. Сторож был и впрямь зол на собаку, потому что администратор из-за нее сделала ему выговор, пообещав уволить в два счета – это тебе, мол, ведомственный санаторий, тут большие люди отдыхают, и никто церемониться не будет. К тому же он был пьян, поэтому не заметил, как мальчик увязался за собакой и пролез в щель между прутьями решетки – достаточно широкую для такого малыша.

Антоша, большую часть своей жизни проведший в яслях, прекрасно знал, что за ограду нельзя, а отходить куда-нибудь – тем паче. Однако, когда сторож побил собаку, ему вспомнилось, как его самого в сердцах отхлестала по щекам воспитательница. И ни за что – он ведь не нарочно вылил борщ, его Димка толкнул. Подробности эпизода, собственно, в памяти мальчика давно потускнели и почти забылись, но чувство обиды засело прочно и теперь вновь нахлынуло, вызвав сочувствие к незаслуженно побитому псу. Антоше захотелось пожалеть собаку, он побежал за ней и долго шагал рядом, поглаживая короткую жесткую шерсть, а когда оглянулся, то санаторий уже скрылся из виду.

Другой мальчик, возможно, тут же испугался бы и начал плакать, но только не Антон – он твердо знал, что не потеряется. Если человек может сказать, как его зовут, как зовут его маму, и какой у него адрес, то он никогда не потеряется – так сказала мама, а мама знала абсолютно все. Поэтому они с мамой много раз играли, будто Антоша потерялся в чужом городе и должен ответить на вопросы прохожего. В результате он так навострился, что в любую минуту готов был рассказать о себе абсолютно все и без единой запинки. Сейчас его немного смущало, правда, что рассказывать было некому, разве что псу – вокруг ни души. По шоссе, поднимая пыль, проносились машины, и любой шофер остановился бы, увидев одиноко бредущего по дороге крохотного ребенка, но Антон держался у обочины и на проезжую часть не выходил – он знал, что это опасно, потому что автомобиль большой и может его задавить.

Пес ковылял на трех ногах, ступая очень осторожно – сторож давеча стукнул его по больной лапе, и она противно ныла. Приласкавший его человеческий детеныш плелся рядом, что-то лепетал, и от этого у видавшей виды собаки родилось смутное беспокойство – что-то неладно, такие маленькие человеческие детеныши обычно не бродят одни, где же его мать? Ох, не было бы опять неприятностей, ведь и у них, собак, сучки порою кидаются на всех без разбору – если даже просто пройти мимо их щенков. На сторожа пес обиды не держал – сам виноват, не туда забрел. А все потому, что чуть подальше этого места был другой санаторий – и здание похожее, и вкусный запах из кухни тоже идет, но люди не такие, добрые там люди! Собак всегда привечали – за ухом почешут, колбаски кусок дадут или сахарку. Кухарка, бывало, обрезков подкинет, а когда и кость с мясом. Вот пес и перепутал – полез сдуру за ограду, а там полно детенышей. Теперь еще и этот привязался. Ох, не было бы беды!

Антошка устал, его мучили жажда и голод, болели исколотые камешками босые ножки, но больше всего терзала тоска по маме. Ох, скорее бы снова ее увидеть! Он долго терпел, но под конец не выдержал – сел на землю и заплакал. Пес постоял рядом, потыкал в ухо холодным носом, лизнул в щеку. Антошка обхватил его за шею и горько всхлипнул:

– Шобачка! – и тут же поправился: – Собачка!

Пес отбежал немного и в ожидании остановился, глядя умными глазами. Антоша поднялся и поплелся за ним. Ноги у него подгибались от усталости, он вцепился руками в жесткую собачью шерсть, и так было легче идти. А потом прямо перед ними возникли ворота и здание санатория. Пес одобрительно гавкнул, чтобы ободрить своего выдохшегося спутника, и обрадованный мальчик, забыв об усталости, побежал к калитке с вывеской


САНАТОРИЙ АКАДЕМИИ НАУК СССР


Если б Антоша умел читать, то прочел бы надпись на вывеске и засомневался, но читать ему было еще рано, поэтому он вбежал в вестибюль и остановился, как вкопанный – все игрушки и столики с пестрыми книжками куда-то исчезли, только на стене по-прежнему висели два знакомых портрета. На одном дяденька был лысый, его звали Ленин, а на втором дядя был с волосами и густыми бровями, но как его звали, Антоша не помнил. Под ними, закрывшись газетой, похрапывал третий – уже настоящий – дяденька. За стойкой вместо доброй тети в белом халате сидела другая – с раскрашенными глазами, длиннющими ресницами и ярко красными губами. Антон засмотрелся на ее губы, а она тоже в недоумении уставилась на него, потом пожала плечами и спросила:

– Мальчик, ты откуда, ты что, здесь живешь?

– Да, – он кивнул и вновь оглянулся в поисках бесследно исчезнувших ярких книжек.

Тетенька с раскрашенными глазами не отставала:

– Где твоя мама, какой у вас номер комнаты?

Про номер комнаты Антоша ничего не знал и не ответил – этого в их с мамой игре не было. Девушка за стойкой была новенькая и работала первый день, поэтому она окликнула дремавшего за газетой вахтера:

– Михал Никитич, где у нас отдыхающие с ребенком живут?

Храп прекратился, вахтер выглянул из-за газеты и в недоумении поглядел на мальчика осоловелыми глазами.

– С ребенком? Не упомню чего-то. В прошлом году приезжали профессора с внуками, а в этом… Погоди, тебя как зовут-то?

Вот тут и настал звездный час Антона! С достоинством выпрямившись, он отчеканил:

– Меня зовут Антон Муромцев, мою маму зовут…

Но сторож, не дослушав, махнул рукой и прервал его:

– А, Муромцевы! Они в двадцать пятом номере, это в левом крыле. Отведи его туда, а я тут присмотрю, если кто ключи спросит.

Антон вспомнил про пса, оглянулся, но того не было видно – побежал на кухню за косточкой. Девушка, крепко взяв мальчика за руку, повела его на второй этаж, постучала в одну из комнат и, услышав «да», сказанное приятным мужским баритоном, приоткрыла дверь:

– Ваш ребенок там по вестибюлю бегал, я его привела. Вы его заберите, пожалуйста.

Мужчина с женщиной во все глаза смотрели на Антона, и на лицах их была написана полная растерянность. Женщина была очень милой, но, все равно, это была не его, Антоши, мама. Он так и сказал:

– Это не моя мама.

– Стоп! – мужчина поднял руку. – Почему вы вдруг решили привести этого юношу сюда?

– Так он говорит… – девушка багрово покраснела и сердито повернулась к Антону: – Тебя как зовут, ты чего мне говорил?

И вновь Антон приосанился, напустив на себя важность:

– Меня зовут Антон Муромцев, мою маму зовут Людмила Эрнестовна Муромцева, мой адрес: Москва…

Мужчина посмотрел на женщину, та посмотрела на него.

– Так не ваш? И чего мне с ним тогда делать? – растерянно спросила девушка.

– Да ничего, – успокоил ее мужчина, – пусть пока побудет здесь, а вы выясните все-таки, откуда он явился, и где его матушка. И поскорее – она, наверное, с ума сходит.

– Ага, ладно, – девушка поспешно скрылась за дверью, а женщина подошла к Антону и протянула к нему тонкие руки:

– Иди ко мне. Ишь, как весь запылился, где ж тебя носило? И босиком – все ножки исколоты.

Антоша охотно забрался к ней на руки и, зарывшись лицом в черные волосы, попросил:

– Тетя, я пить хочу.

– Петя, налей ему сока. Булочку хочешь? Только умоемся сначала.

Антоша выпил два стакана соку, но булку не доел – сломленный усталостью, он уснул на коленях у черноволосой женщины, привалившись головкой к ее плечу. Она сидела неподвижно, покачивая его и пристально глядя прямо перед собой.

– Златушка, – тихо позвал ее муж и погладил по голове, – я пойду узнать, хорошо?

– Да-да, – женщина словно очнулась, – узнай, Петя, что они там выяснили. Как ребенок вообще мог оказаться в нашем санатории, где мать? Неужели это ребенок Людмилы?

Однако едва мужчина открыл дверь, как на пороге появилась запыхавшаяся старшая администраторша – широкоплечая, полная, с усиками над верхней губой. Она работала в этом санатории уже пятнадцать лет и прекрасно знала Муромцевых, которые почти каждый год приезжали сюда во второй половине августа – врачи считали, что Злате Евгеньевне необходимы солнечные ванны.

– Петр Эрнестович, извините, ради бога, что вас побеспокоили, ошибочка вышла, – гулким басом зарокотала администраторша. – Мне как Катька, паразитка такая, рассказала, так я ей чуть космы не повыдернула, а Михал Никитич тоже хорош! Это из ведомственного санатория мальчишка убежал, «Мать и дитя» называется. Наша главврач сейчас с ихней по телефону говорила – та чуть не в голос рыдала. Думали, говорит, что ребенок утонул, весь персонал на ушах стоит, у всех голова кругом идет, а мать при смерти лежит. А он, поросенок, тут у нас дрыхнет. И как он только к нам оттуда дошел, далеко ведь! Ишь, спит как – носик кверху задрал, – на ее усатом лице неожиданно появилось умильное выражение. – Давайте, я его вниз отнесу, чтобы вам не мешал, главврач машину даст, чтобы Михал Никитич его отвез.

Петр Эрнестович бросил быстрый взгляд на жену.

– Мы с мужем сейчас сами отвезем мальчика, Анна Петровна, – тихо сказала Злата Евгеньевна.

«Ох ты, горькая, – с жалостью подумала администраторша. – Не всякой красоте, видно, счастье дано. Своего ребеночка судьба не подарила, такты чужого увидела и глаз не сводишь. И печальная какая! Нет, не надо к чужим детям сердцем прилипать – потом больно будет». Вслух же она с нарочитой суровостью вновь стала ругать Катьку:

– И надо же – сколько вам теперь из-за этой Катьки-дуры беспокойства! Потащила его к вам, а ей нужно было перво-наперво мне доложить. Ох, Катька – дура дурой! Давайте, давайте мальчонку – пусть лучше Никитич его довезет, а у нас время чая скоро, чего вам теперь в «Мать и дитя» на машине трястись?

И Анна Петровна потянулась было, чтобы взять спящего Антошку из рук печальной женщины с прекрасным лицом, но Петр Эрнестович отстранил ее и неожиданно широко улыбнулся:

– Не надо ругать Катю, Анна Петровна, ничего страшного не произошло, а чай мы выпьем, когда вернемся. И никакого беспокойства для нас тут нет – это, кажется, наш родной племянник.

Администраторша широко раскрыла рот от удивления и не сразу его закрыла.

Проснувшись на следующее утро в своей палате, Антоша не мог понять, почему его персоне нынче уделяют столько внимания. До завтрака зашла медсестра и взяла кровь из пальца, потом его больше часу осматривали два врача – выстукивали, выслушивали, разглядывали порезы на ногах. Мама, правда, была очень печальная и почти с ним не разговаривала – один раз только крепко обняла и заглянула в глаза. Палатная нянечка тетя Груша, зайдя к ним делать уборку, отчего-то прослезилась и расцеловала его в обе щеки, а встретившийся на пляже сторож, что побил собаку, хотел погладить по голове, но Антоша от него сердито отстранился и сурово сказал самое некрасивое слово, которое узнал только вчера:

– У дяди триппер.

Сторож очень удивился, но не обиделся, а почесал затылок и звучно расхохотался:

– Нет, малый, триппера у меня нет. Выпить люблю, это да, а с триппером здесь строго, стриппером сюда на шаг не подпустят – десять раз проверят.

Однако главный триумф ждал Антошу в песочнице. Близнецы окружили его, наперебой предлагая свои лопатки, а старшая близняшка Верочка с восторгом сообщила:

– Дяди втера в воду прыгали – тебя искали.

Одна лишь толстушка Лена не выказала никакой радости – с видом глубочайшего презрения она вздернула нос и выпятила нижнюю губу:

– Подумаешь! Я завтла, если захочу, то тоже утону! – и не захотела играть с Антошей в мяч.

Он опечалился, но грустил недолго – перед обедом на пляж пришла медсестра и снова отвела его к доктору, который очень интересно стучал по коленкам блестящим молоточком, а коленки от этого забавно прыгали. После тихого часа же капризница Леночка вообще была позабыта, потому что к ним с мамой приехали гости.

Их привела главный врач, и Антоша сразу узнал вчерашних мужчину и женщину. Он очень обрадовался и сначала хотел подбежать к женщине, но взглянул на мать и каким-то шестым чувством почувствовал, что она растеряна. Даже голос ее слегка дрогнул, когда она на веселое приветствие гостей робко ответила:

– Здравствуйте.

– Как дела, беглец? А ну, бей пять, – сказал мужчина и с серьезным видом протянул Антону руку ладонью вверх, а когда тот изо всех сил шлепнул по ней своей ладошкой, похвалил: – Удар хороший, стало быть, жив-здоров.

– Вот результаты сегодняшнего обследования, профессор, – очень почтительно произнесла главврач, протягивая ему какие-то бумаги. – Результаты анализов только что привезли – все в норме, как видите. Терапевт, невропатолог и дерматолог его сегодня осматривали и тоже не нашли каких-то изменений. Ноги только исцарапаны.

– Я думаю, – весело откликнулся мужчина. – Мы с супругой сегодня решили пешком к вам прогуляться и видели, по какой дороге он вчера топал. Ничего, до свадьбы заживет. Благодарю вас, доктор.

Главврач извинилась и ушла, отговорившись делами, а Людмила робко проговорила:

– Да вы садитесь, чего вы стоите?

Они сели за стол, и Антоша хотел уже подбежать к черноволосой женщине и забраться к ней на колени, но тут, к его величайшему огорчению, заглянула воспитательница, почтительно поздоровалась с гостями и спросила:

– Антоша сегодня будет учиться? А то уже все ребята собрались.

Антон надеялся, что мама попросит освободить его сегодня от занятий, как в тот день, когда у него болела голова, но Людмила тихо сказала:

– Иди, Антоша.

Пришлось идти, хотя ему очень не хотелось. Петр Эрнестович, проводив мальчика глазами, изумленно спросил:

– Неужели сейчас в этом возрасте уже учатся? Я-то думал, что хоть до школы человеку можно наслаждаться жизнью и бить баклуши.

– Да какое там учение – рисуют, поют, кто буквы не выговаривает, тот с логопедом занимается. Вы посидите, я чаю сейчас вскипячу – у нас тут плитка есть.

– Не надо чаю, – впервые заговорила Злата Евгеньевна, – жарко. Мы сока принесли и пирожков. Только чашки нужны и тарелочки, если у вас есть.

Людмила принесла тарелку, расставила чашки и вновь села, следя, как Злата Евгеньевна аккуратно разливает сок и раскладывает пирожки. Петр Эрнестович, не скрывая своего интереса, внимательно разглядывал младшую сестру.

– Вот ты какая, Люда Муромцева, – мягко сказал он. – Людмила Эрнестовна Муромцева, как твой сын тебя вчера представил.

– А, это! – она отвела глаза от его веселого ласкового взгляда. – Это я с ним выучила, потому что, сколько бывает, что дети теряются – сдадут такого кроху в детдом, и все. А я ведь вас вчера и поблагодарить-то не успела – в таком состоянии была. И вообще… вы, наверное, на меня в обиде – я тогда Сереже не очень хорошо про вас говорила, когда он меня отыскал.

– Ну, с Сережкой вы свои дела сами будете улаживать, – улыбнулся он. – А что до остального, то давай, мы начнем с того, что ты будешь говорить мне «ты».

– И мне тоже, – поддержала мужа Злата Евгеньевна.

Людмила отвела глаза.

– Не знаю, – очень ровным голосом произнесла она. – Мне так как-то непривычно, не смогу, наверное.

– Почему? – удивился Петр Эрнестович. – Между родными ведь только так и положено.

Лицо ее оставалось спокойным, но голос слегка дрогнул:

– Не знаю я, как между родными – у меня родных-то никого и не было, кроме мамаши. В первый раз, когда Сережу увидела, то шевельнулось у меня что-то – сама с ним на «ты» захотела. Но только на одну встречу нас и хватило – не по душе ему эдакая сестрица пришлась.

– Что ты, Люда, – Злата Евгеньевна испуганно дотронулась до ее руки, – Сережа очень тепло о тебе отзывался. И о тебе, и об Антоше.

– Что ж, спасибо ему и за то.

Петр Эрнестович задумчиво посмотрел на нее и вздохнул:

– Смотрю я, вы с Сережкой не поладили. Моя вина, мне нет оправданий, – он поднялся, подойдя к окну, какое-то время следил за игравшими на веранде детьми и тихо барабанил пальцами по подоконнику.

– Зря вы берете на себя вину, – возразила Людмила, – вы ничего бы не изменили.

– Конечно, сначала были годы репрессий, потом война, но когда она окончилась, тебе было только девять, я должен был тебя отыскать. Ты не должна была расти вдали от нас.

«Хотя, возможно, она права – это ничего не изменило бы, – невольно мелькнуло у него в глубине сознания. – Она вся в Клавдию, и лицо такое же – безразличное, неживое, беспородное. Сережка-то вылитый папа – любопытный, горячий, в нашу породу. Может, потому у них и нашла коса на камень – слишком разные».

Глаза Людмилы чуть прищурились, и непонятно, что в них появилось – усмешка или вызов, – но ответила она по-прежнему спокойно:

– Я достаточно хорошо знала свою мамашу, поэтому к вам никаких претензий, что нас не искали. Вы ведь сейчас смотрите на меня – отмечаете, что я на нее похожа. Так ведь? А с Сережей, думаете, мы хоть и одной крови, но он в вашу породу пошел, а я вроде шавки беспородной, ко всему безразличной. Только зря так считаете – сердце у меня живое, горячее, не чета мамашиному.

Петр Эрнестович был не столько смущен, сколько потрясен той точностью, с какой она прочитала его мысли, поэтому растерялся и не сразу сумел ответить. Жена его, однако, искренне возмутилась:

– Петр никогда не стал бы думать подобное о своей сестре, Люда! Почему ты такая настороженная, всех в чем-то подозреваешь? Кто-то когда-то тебя, видно, очень сильно обидел, но мы-то пришли к тебе с чистым сердцем! Если Сережа тебе по легкомыслию что-то не то сказал…

– Да чего он мог мне такое сказать, мне говорить не надо – я и без слов умею все понимать!

Петр Эрнестович уже пришел в себя и посмотрел на нее с живым интересом.

– И часто ты так… понимаешь людей без слов? – с любопытством спросил он.

Людмила встретилась глазами с его немного виноватым взглядом и впервые за все время слабо улыбнулась.

– Вы меня простите, если что не так, – неожиданно ласково сказала она. – Я иногда сама не знаю, с чего ерепенюсь. Давайте, я вас все-таки хорошим чаем напою, я индийский люблю – с собой из Москвы специально привезла. За чаем, да за пирожками и поговорим.

– Как хозяйка скажет, – развел руками Петр Эрнестович, которого все больше занимала его младшая сестра.

– Вы спросили, часто ли я понимаю людей без слов, – начала Людмила, когда чай был разлит по стаканам. – Так мне ведь по профессии своей положено их понимать – я, когда роды принимаю, должна роженицу и ребенка всем своим нутром чувствовать. Не всем акушерам это, конечно, дано, но у нас это семейное. Мне Сережа говорил, вы думали, что мамаша тогда от вас в Москву поехала, а она в деревню к бабке подалась. Родила меня, бабке подкинула, а сама в столицу отправилась на работу устраиваться – в нашей деревне тогда после раскулачивания народу мало осталось, двух акушерок не нужно было. В Москве ей и комнату от больницы дали, а забрала она меня, только когда бабка умерла. Квартиру свою я уже сама от роддома получала, квартира не ее. В общем, можно сказать, деревенская я – в деревне родилась и до разумных лет росла. Может, потому и выгляжу беспородной, – она скользнула взглядом в сторону старшего брата. Тот виновато усмехнулся:

– Ну, извини. Хотя ерепенистая ты точно, сестричка.

Ничего не поняв, Злата Евгеньевна изумленно посмотрела на мужа, однако не стала задавать вопросов, а Людмила лишь спокойно кивнула:

– Чего теперь говорить. Так вот, мамаша, когда на сносях к бабке приехала, никто не удивился и спрашивать об отце не стал – так уж повелось, что у нас из поколения в поколение женщины без мужей рожали. И все знахарками да повитухами были. Это я из бабкиных рассказов все узнала. Не мне, конечно, она рассказывала, а приходила к ней приятельница посидеть – зимой-то в деревне больше свободного времени, темнеет рано, и электричество постоянно отключали, вот они сидят при лучине, да про прежнюю свою жизнь вспоминают, а я лежу на печке и слушаю. Бабушка, главным образом, рассказывала, она рассказчица хорошая была. Не знаю, сколько уж правды там было, но что помню, то расскажу.

Про прапрабабку знаю только, что она была крепостной и взяла ее к себе в дом княгиня Щербатова. Потому взяла, что, оставшись после мужа вдовой с малолетним сыном, имела очень уж большой темперамент и любовников меняла, как перчатки, а прапрабабка славилась тем, что умела вытравливать плод. Не травой вытравливала и не ножом вырезала, а нажмет в определенные точки, и выкидыш сам получается.

– Акупунктура, – вопросительно сказал Петр Эрнестович, посмотрев на жену.

– Похоже, – кивнула та.

– Хотите – называйте акупунктурой, – пожав плечами, проговорила Людмила. – Нынче все иглоукалыванием да йогой поувлекались, бегают, инструкции какие-то друг у друга переписывают. Я по йоге инструкцию взяла как-то у одной женщины, хотела посмотреть, что у них там полезного при родовспоможении есть. Так на картинке мужик на голове стоит, подписано: «Для облегчения родовых мук». Смех! Конечно, там или переводчик что-то напутал, или просто ерунду какую-то распространяют, но не то обидно – обидно, что ведь и у наших знахарей и повитух столько полезного было, а все запретили да позабыли.

Прапрабабка моя, про которую я говорила, помимо прочего еще и колдуньей слыла – посмотрит на человека и сразу понимает, что у него в душе творится. Привораживать могла, будущее предсказывала, кровь при ранах останавливала, боль унимала – руку положит на больное место, и сразу человеку легче становится. Сама княгиня ее побаивалась и за обедом рядом с собой на почетное место сажала. Это я, конечно, вам с бабкиных слов рассказываю, правда это или нет, сказать не могу. Но то, что разные приемы акушерские в нашем роду всегда были и от матери к дочери передавались, это точно. Потом прапрабабка моя родила, но так до самой смерти и не призналась, от кого – предполагали (опять же с бабкиных слов), что от молодого князя.

Дочь ее, моя прабабка, тоже хорошей повитухой стала, один раз ее даже к великой княгине позвали – немецкие врачи оперировать отказались, а она женщину с ребенком с того света вытащила. Но материнского особого дара у нее не было – боль облегчать руками не могла, в душах не читала. Как-то вызвали ее к роженице, шла лесом и повстречала добра молодца. Как бабка говорила, был он беглый с каторги – тогда только начинали строить транссибирскую магистраль и согнали с разных мест каторжан, а те, кто был половчее, пользовались случаем и удирали. Этот тоже долго в лесу скрывался, прабабка ему еды носила и в другом ублажала, а как у нее живот-то начал расти, она всем рассказывать стала, что это леший ее обрюхатил – чтобы милого не раскрыть. Конечно, кругом тоже люди не дураки были и молодца скоро вычислили – застрелили, потому что он в руки солдатам не дался.

Из-за этих прабабкиных рассказов бабку мою, когда родилась, стали дочкой лешего звать, а когда кто зол был, так даже ведьмой ее называл. Сначала просто так, вроде к слову, а потом и всерьез поверили – с детских лет умела она заговаривать и руками врачевать. И тоже, как бабка ее, моя прапрабабка, будущее иногда чувствовала. Я помню, сидим мы на завалинке, а она на небо смотрит и таким голосом вдруг говорит: «Ох, сердце мое болит, что-то должно случиться». А на следующий день война началась.

Человеку же в душу заглянуть ей ничего не стоило, я маленькая помню, как нашалит кто-нибудь из ребят, а признаваться не хочет. Так она посмотрит и сразу скажет, кто виноват. И со взрослыми также. Поэтому ее многие не любили, а в молодости даже чуть не забили камнями. Один купец проезжий с местным лавочником сговорился, и решили они смухлевать – сахар мешками продают, а внизу под сахарным песком полмешка обычного речного насыпано. Народ на дешевизну клюнул, и бабка с прабабкой в лавку зашли. Бабке тогда лет шестнадцать было, она глазенки удивленно раскрыла и говорит купцу: «Дяденька, зачем вы под сахар песку подложили? Думаете, что мы, дураки – все раскупим, а пока сахар съедим и до песка доберемся, вы уедете, и никто вас не догонит?»

Купец позеленел, а бабку с прабабкой его приказчики тут же под руки подхватили и в кладовке заперли – сначала хотели в воровстве обвинить, а когда лавочник объяснил, что девчонка эта вроде колдуньи, то взбаламутили людей, чтобы ее камнями побить. У нас ведь народ только завести, так сразу и ведьму, и врага народа растерзает. Хорошо, в том селе политические жили – они бабку отбили, а потом, поскольку она была пострадавшая от богатеев и мракобесов, устроили так, что она поехала в Петербург учиться на акушерку.

Она там, пока училась, и в кружках революционных участвовала, и листовки разбрасывала. Но только не доучилась – вскружил ей голову молодой офицер, да так, что она и про учебу, и про революцию забыла. Снял квартиру, полгода нежные слова говорил, а потом исчез и даже денег не оставил. Бабке и жить негде, и товарищам революционерам стыдно на глаза показываться из-за своего легкомыслия. Дождалась она срока, родила в приюте мамашу и уехала к себе в деревню. Там уже народ давно все позабыл, и политическим тоже не до бабушки было. Она с себя очень быстро свой столичный лоск сбросила и стала такая же деревенская, как все – и по манерам, и по разговору.

У прабабки свой дом был и земли надел, и батраки, она не бедствовала, поэтому в тридцать третьем ее раскулачили и выслали, там она и умерла. А бабку с мамашей не тронули – бабушка медработником числилась. Мамашу от комсомола послали в Москву учиться, и там она встретила нашего отца, но домой она ничего не написала, так что никто в деревне не знал даже, что она замуж вышла. Поэтому, когда она через несколько лет вместе со мной домой вернулась, никто про мужа даже и не спрашивал – привыкли, что в нашем роду все незамужними рожали.

Только бабушка одна, хоть и не говорила ничего, но, конечно, все знала, от нее трудно было что-то скрыть – посмотрит на человека, и ей даже спрашивать ни о чем не нужно. Правда не со всеми – с тем офицером, от которого она голову потеряла, у нее промашка получилась. Мамаша не такая была, кроме себя и денег на все наплевать было, золото ее с ума сводило. А я, когда очень сильно взволнуюсь, как вчера с Антошкой, то тоже на какое-то время становлюсь как бабушка – смотрю на человека, и весь он передо мной, как на ладони со своими мыслями и болезнями. Только не думайте, что я прямо сижу и мысли чьи-то читаю, всю подноготную о людях знаю, нет. Не каждый ведь человек и не всегда словами да фразами внутри себя мыслит – люди все больше ощущениями мир воспринимают, образы, желания да намерения внутри них мечутся. Это я и чувствую, а для себя в голове оформляю словами – так голове привычней. Только один человек есть, который для меня всегда закрыт. Я о нем день и ночь думаю, но никак не могу разгадать, что у него на уме.

Знаю, что сейчас у вас мелькнуло, но это не он – не отец Антоши. С отцом Антоши у меня все по-другому было, расскажу, раз вам интересно. Я ведь, хоть и институт закончила, но в своей работе часто бабкины и мамашины приемы применяю – ведь если нажать, где нужно, то и роды можно без лекарств ускорить, и матку расслабить, чтобы выкидыша избежать. И для обезболивания это лучше, чем наркоз давать, а уж чуть что кесарево делать я вообще не люблю – если уж не крайний случай, то всегда можно провести ребенка через родовые пути. Пыталась я поначалу другим врачам про свои методики рассказать, показать, как делаю, но такой крик поднялся – я и темная, меня и диплома нужно лишить за шарлатанство. Наверное, когда мою бабку камнями в деревне забрасывали, и то меньше крику стояло. Но главный врач у нас хороший – очень умный и порядочный человек. Он крикунов сразу на место поставил и разрешил мне работать, как я хочу. У меня, слава богу, никогда ни осложнений, ни разрывов не бывает.

Так вот, один ученый – невропатолог – узнал от нашего главврача, как я работаю «по точкам», и заинтересовался. Много мы с ним обо всем говорили, обсуждали, он сначала моими методами интересовался, а потом и мною увлекся. И мне нравился – стремительный, горячий. В Москве наездами бывал, а тут зачастил и как приедет, так сразу ко мне. С женой он как раз развелся, поэтому вначале, как мы сошлись, я даже планы строила, но потом… Приезжать стал реже, а в мыслях у него для меня все меньше и меньше места. Так и расстались – он даже не знает, что родился Антошка. Да и незачем ему знать – он женился, у него своя жизнь, а у меня своя. А с Андреем я так не смогла бы, с Андреем я ни сна не покоя не знаю, но он меня в любой момент обмануть может – закрыт он для меня. Знаю только, когда ему плохо – тогда у меня сердце разрывается. А когда он счастлив, у меня душа поет.

– Наверное, так со всеми бывает, – тихо проговорила Злата Евгеньевна.

Вздохнув, Людмила, провела по лбу рукой, посмотрела на своих слушателей и покачала головой:

– Сколько же я вам сегодня о себе рассказала – никому ведь прежде такого не говорила! Такое, наверное, можно только родным рассказывать, а родственников кроме вас у меня и не было никогда. Ну, вы выслушали – и обо мне, и о родне моей. Теперь сами судите, нужна ли вам такая сестрица.

– В одном, я понял, ты права, – задумчиво произнес Петр Эрнестович, – я ничего не смог бы изменить в твоей судьбе – ты слишком сильный и цельный человек, а такие всегда идут своей дорогой и остаются такими, как есть. Но я счастлив, что нам случилось встретиться, сестренка.

– И я, – Злата Евгеньевна вновь ласково дотронулась до руки Людмилы. – Но то, что ты рассказывала о своих появляющихся телепатических способностях, очень интересно, и ты не одна такая. Сейчас начинают всерьез заниматься изучением этого вопроса – что, если и ты…

– Нет-нет, – Людмила торопливо качнула головой, – это не для меня. Читала я о всяких таких чудесах, где читают с завязанными глазами и вещи двигают, но половина из них, думаю, выдумки. Кому и вправду дано, тот не станет перед всем миром выпячиваться, потому что… Трудно объяснить, просто… наверное, не хочется, чтобы чужие люди этого касались – страшно. Да и ничего это не даст – с минуту, разве что, газетчики позабавятся. Что бабушке моей это дало? Ничего! Богатства не заработала, счастье свое не сберегла, от болезни себя не сохранила – чуть больше пятидесяти ей было, когда она от рака умерла. И тяжело ей было среди людей с таким даром жить – кому приятно с тобой дело иметь, если ты всю его душу нараспашку видишь. Мне вот кажется, что и Чехов тоже такой человек был – больно хорошо душу людскую понимал. Ему тоже боязно, наверное, было себя объявить, но у него был талант книги писать, а я… я в свою работу душу вкладываю.

– Но это очень интересно для науки, разве ты не понимаешь? – возразил Петр Эрнестович. – Тем более, что в твоем роду эта особенность передается через поколение. Хотя, если честно, у Сережи я ничего подобного не припомню. А ты, Златушка, можешь что-нибудь такое вспомнить?

– Нет, чем-чем, а чтением мыслей у нас Сережа никогда не славился, – улыбнулась та, – иначе у него не было бы столько проблем на личном фронте. Но, возможно, это передается только по женской линии.

– За Сережу не волнуйтесь, он свою судьбу нашел, – сказала Людмила. – С этой девочкой Наташей. Расписались они?

– Две недели назад, – улыбнулась Злата Евгеньевна. – Наташа рассказывала о вашей встрече, ты ей очень понравилась.

– Да, у нас с ними встреча странная, в общем-то, вышла. Мне до этого знакомая из Ленинграда звонила – сын у нее с девушкой сошелся, но потом там проблемы вышли и… короче, ребенка они не хотели. Поэтому я сначала подумала, что это они. Но как Сережа сказал, так у меня сразу все в душе перевернулось, и словно они оба мне изнутри видны стали. Я на них смотрю, и странно мне – чужие, вроде, а словно что-то их соединяет. Спрашиваю, невеста? Знаю, что нет, не невеста, но она ему даже возразить не дает – так вся к нему и тянется. И он тоже, хоть сам этого не сознает. Суженые, как в деревне говорят.

Злата Евгеньевна быстро взглянула на мужа, и тот, пожав плечами, вздохнул:

– Поживем – увидим. Слишком уж разница в возрасте у них большая – в будущем это может сказаться. Ну, ты ведь врач и понимаешь, о чем я говорю.

Людмила кивнула:

– Может. Только сейчас это его судьба. Потом, может, будет и другая, но вы тут ничего изменить не сможете, у него своя жизнь, а у вас своя.

– Да, конечно, – сказала Злата Евгеньевна с такой горечью, что муж с тревогой взглянул на нее и дотронулся рукой до колена:

– Златушка, нам, наверное, уже пора домой.

Людмила пристально смотрела на свою новую родственницу.

– Вам непроходимость ставили? – неожиданно спросила она.

Петр Эрнестович откинулся назад и на минуту прикрыл глаза, но жена его, ничуть не удивившись, просто и печально кивнула:

– Да. Где только не лечилась, но потом окончательно сказали – надежды нет. Да я и сама поняла, что не поправлюсь – как похолодает, так постоянно боли начинаются.

– Я недавно читала, заграницей сейчас новые методики разрабатываются – зачатие in vitro. Пока только на стадии эксперимента, правда, – задумчиво произнесла Людмила.

– Я тоже знаю, но пока это начнет практиковаться, пока до нас дойдет – мне уже почти сорок семь.

– Ну, это еще не поздно, я и у пятидесятилетних роды раза три принимала. Они кесарево делать боялись, так их главврач ко мне направлял – нормально родили и даже без разрывов обошлось.

– Нет, я уже перестала надеяться. У меня в последнее время уже и возрастные неполадки по женской части начались – головокружение, и прочее. Так что приходится смириться с неизбежным. Что ж, я хоть осталась жива, жизнь прожила, а другим девочкам-санитаркам из нашего полка и этого не довелось.

– Но почему вы ребеночка на воспитание не взяли, раз уж так?

– Я очень долго надеялась, хотела своего, – Злата Евгеньевна беспомощно взглянула на мужа.

Петр Эрнестович выпрямился, открыл глаза и с нарочитой веселостью воскликнул:

– У нас Сережка один десяти детишек стоил – столько энергии на его воспитание ушло. Сейчас уже у него самого детишки пойдут, так что у нас в доме будет весело. Антошку своего привози, они со Златушкой общий язык, кажется, нашли.

Голос его неожиданно дрогнул, и он замолчал. Людмила смотрела то на него, то на Злату Евгеньевну, но лицо ее оставалось все таким же безмятежным.

– Почему-то мне кажется, что в вашей жизни все должно измениться, – странным голосом сказала она и прижала руку к груди. – Не знаю, что, но чувствую. Хорошо, я вижу, вы больше не хотите об этом говорить – не будем. Я единственно, что еще хотела только сказать – вы с женскими неполадками, как вы говорите, на самотек не пускайте, потому что мало ли что.

– Я ежегодно прохожу профосмотр, пока все было в порядке, – Злата Евгеньевна сделала глубокий вдох и заставила себя улыбнуться: – А Антошка у тебя действительно очаровательный, ты не возражаешь, если мы как-нибудь еще раз зайдем к вам повидаться?

– Я гостям всегда рада, – вежливо ответила Людмила, но по ее непроницаемо спокойному лицу трудно было понять, насколько искренне она это говорит и что думает. – Но у врача все равно осмотритесь, потому что от профосмотра до профосмотра год проходит, а лицо у вас немного припухшее и бледноваты вы. У меня просто глаз наметанный, я потому говорю.

Петр Эрнестович внезапно забеспокоился:

– Златушка, возможно тебе действительно стоит заняться своим здоровьем, раз Людмила говорит. А если, например, мы по дороге домой заедем в Москву, то ты, Люда, могла бы осмотреть Злату?

– Петя, ну, что ты, право, – начала было Злата Евгеньевна, но Людмила спокойно сказала:

– Я и сейчас могу осмотреть. Доктор здешняя, сама со мной два раза консультировалась, и не будет возражать, если я смотровым кабинетом воспользуюсь. А вы, – она посмотрела на Петра Эрнестовича, – чтобы вам тут не скучать, можете на веранду сходить – посмотрите, как Антошка занимается.

Антошка раскрашивал картинку, сосредоточенно наклонив голову вбок и от усердия высунув кончик языка. Другие дети тоже старательно водили карандашом по бумаге, из родителей на веранде была только мать Лены, которая сидела рядом с дочкой и постоянно ее наставляла:

– Смотри, ты заезжаешь карандашом за контур рисунка, аккуратней!

При этом ее взгляд постоянно скользил в сторону сидевших рядом детей – не нарисовал ли кто-нибудь лучше ее дочки. Она сразу же заметила и узнала вставшего в дверях веранды мужчину – это был тот самый известный, как ей сказали, ученый, который вчера привез в санаторий сбежавшего Антошу и оказался его дядей. Ой, да подумаешь – профессор! У нее самой двоюродный брат в институте работает. И мама Лены, поджав губы, отвернулась. Воспитательница же с приветливым лицом поспешила к гостю:

– Пришли посмотреть на племянника, товарищ профессор? Да вы присаживайтесь на скамейку, что вы стоите!

Петр Эрнестович, покосившись на тянувшуюся вдоль стены скамью, которая по высоте была рассчитана на ребенка лет пяти, вежливо отказался.

– Спасибо, я постою, – и чтобы воспитательница не обиделась из-за его отказа, похвалил: – Смотрю, у вас дети с большим удовольствием рисуют.

Она расцвела:

– Дети вообще любят рисовать, но мы работаем строго по науке, в нашем санатории все воспитатели имеют высшее педагогическое образование. Сегодня у нас идет процесс познания философских категорий диалектики через цветовое восприятие мира.

– Понятий…чего? – оторопев, переспросил Петр Эрнестович. – Категорий диалектики? В этом возрасте?

Воспитательница со скромной гордостью пояснила:

– Мы с ними занимаемся по методике, которую предложил в своих работах профессор Лебельман. Вы знакомы с его работами?

– Гм, если честно, я в первый раз слышу это имя – мы, скорей всего работаем в разных областях науки. А что это за методика? Мне потому любопытно, что прежде, я знаю, маленькие дети просто играли, пели, раскрашивали что-нибудь, а теперь они уже с такого возраста изучают категории.

Она охотно и с увлечением начала рассказывать:

– Сегодня мы начали изучать категории единичного и общего. Видите, на столе игрушки? Синие шарики, красные звезды, зеленые крокодилы и так далее. Видите?

– Да-да, вижу, – присмотревшись, он кивнул головой. – А почему у вас все машины желтые? И обезьяны все какие-то ярко розовые.

– Вы, очевидно, автолюбитель? И связаны в работе с естественными науками и медициной?

– Не так чтобы я был автолюбителем, но иногда люблю повозиться со своей машиной. А по профессии я медик, занимаюсь микробиологией.

– Вот видите, как я вас сразу вычислила, – в голосе воспитательницы прозвучали нотки торжества. – Здесь не только машины и обезьяны, здесь все предметы одной категории имеет один и тот же цвет, я ведь с самого начала обратила на это ваше внимание, а вы заговорили, прежде всего, о машинах, потом об обезьянах. Это все психология, после разоблачения культа личности Сталина ей наконец-таки начали придавать должное значение и особенно в педагогике.

– Вот оно, как шагнула вперед педагогика, – с уважением покачал головой Петр Эрнестович, – а мы сидим в своих НИИ со своими пробирками и ничего не знаем – совсем закоснели. И что же, дети у вас действительно уже разбираются в категориях?

Воспитательница рассмеялась:

– В соответствии со своими возрастными особенностями, конечно.

Посмотрите, перед каждым лежит книжка с раскрасками, а в книжке изображены все предметы, которые находятся на столе. Только без цвета, не раскрашенные. Каждый ребенок получает карандаш определенного цвета, и я прошу его найти на столе предметы, которые имеют именно этот цвет. Потом он находит в своей книжке рисунок этого предмета и раскрашивает его своим карандашом. Потом я меняю карандаши, и дети раскрашивают уже другой предмет. Сегодня мы только начали делать это задание, я дала Антоше то, что полегче – он ведь у нас самый маленький. У него синий карандаш – синие у нас, как вы заметили, шарики. Он должен найти изображение шарика и закрасить его синим. Пока не подхожу к нему, думаю, он справится самостоятельно – он очень развит для своего возраста.

Петр Эрнестович почему-то подумал, что последнее она сказала ему чисто из вежливости, и немного забеспокоился – вдруг маленький Антоша окажется не на высоте, ведь ему только два с половиной. Взглянув на усердствующую маму Лены, он ревниво спросил:

– А почему другим детям мамы помогают?

Интимно понизив голос, воспитательница пояснила:

– Я с этой мамашей ничего не могу сделать – сидит постоянно над дочкой, как ворона, все боится, что ребенок что-то не так сделает, неаккуратно нарисует. Никак не могу ей объяснить, что у нас другие цели – наша задача добиться всестороннего развития ребенка. Мы должны сделать из него высокоразвитого члена социалистического общества, научить правильно воспринимать окружающий мир. Вы со мной согласны, профессор?

– Да-да, конечно. Только меня одно немного смущает – не отразится ли на восприятии ребенка, если он будет думать, что все машины желтые, а обезьяны розовые? Ведь розовых обезьян и оранжевых слонов вообще не бывает. Да и желтых машин я что-то…

Она немного смутилась:

– Такие игрушки нам привезли, что поделаешь. Для нашего санатория их делали по специальному заказу, а мы, когда заказывали, не уточняли, какие цвета, просто просили, чтобы цвета были разные. Вот они и постарались. Но думаю, что ничего страшного – дети постоянно видят машины на улицах, обезьян и слонов в зоопарке и на рисунках, они прекрасно понимают, что это абстракция. В конце концов, в основном цвета нормальные – собаки коричневые, кошки серые, звезды красные, крокодилы зеленые.

– Да-да, конечно, звезды красные. Но это у вас скорее гавиаловый крокодил, а они по большей части бурые с зеленым отливом.

– Ах, профессор, – со смешком возразила воспитательница, – у нас ведь не урок естествознания. Давайте, если хотите, подойдем и посмотрим, как Антоша раскрасил свой мяч – он уже, наверное, закончил.

Но Антон раскрасил не мяч, он раскрасил собаку. Потом начал раскрашивать человечка. Человечки на столе были черные – возможно, выполняя спецзаказ, мастер вынашивал какую-то антирасистскую идею, – но они Антошу не интересовали, его интересовал именно тот, который был в его книжке-раскраске и казался похожим на злого дядю-сторожа, прогнавшего собаку. Собака и дядя-сторож получились синими, потому что другого карандаша Антону не дали, но это было ничего – они все равно не умели ни ходить, ни разговаривать. Антоша представил себе, как сторож захотел побить собаку, а потом пришел слон, и злой дядя, испугавшись, убежал.

– Антоша, – остановившись над ним, ахнула воспитательница, – что же ты раскрашиваешь? Ведь у тебя синий карандаш, посмотри – какие предметы на столе синие? Шарики! Найди в книжке шарик и раскрась его синим.

– Наверное, он не понял задания, – немного расстроившись за племянника, сказал подошедший вместе с воспитательницей Петр Эрнестович. – В конце концов, он еще слишком мал, дети в таком возрасте не умеют абстрагироваться.

Воспитательница, наклонившись к Антоше, взяла его руку, державшую карандаш, и попыталась закрасить шарик, но мальчик молча высвободился и продолжал закрашивать слона – его нужно было поскорее закрасить, чтобы он успел прийти и защитить собачку.

– Антоша, неужели ты не можешь понять, это же такое простое задание! – со скрытым торжеством в голосе проговорила сидевшая напротив него мама Лены. – Посмотри, как аккуратно раскрасила Леночка, а ведь у нее не шарик, у нее собака, собаку намного труднее раскрашивать. Лена, покажи Антоше, как ты раскрасила.

Пухленькая Леночка продемонстрировала свой рисунок Антоше, воспитательнице и Петру Эрнестовичу.

– Молодец, – похвалила воспитательница. – Видишь, Антоша, собачки на столе коричневые, а у Лены коричневый карандаш, поэтому она раскрасила собачку. Посмотри, как аккуратно! А у твоей собачки хвостик висит, и она синяя. И слон синий. Разве бывают синие слоны и собачки?

У Петра Эрнестовича вертелось на языке сказать, что оранжевых слонов тоже не бывает, но он благоразумно промолчал, а Леночка с величайшим презрением заметила:

– У Антоши собачка больная, у нее тлипел.

– Что у нее? – не поняв, удивился Петр Эрнестович, а мама Лены впервые порадовалась, что ее дочка еще не научилась произносить звук «р».

Антоша же, ни на кого не глядя, упорно продолжал водить карандашом по бумаге – ему казалось очень важным успеть до того, как у него заберут карандаш с книжкой-раскраской и поведут на ужин. Воспитательница, махнув рукой, решила, в конце концов, оставить его в покое.

– Пусть рисует, – сказала она Петру Эрнестовичу, – возможно, у него еще не развито цветовое восприятие. Вы, извините, мне нужно еще поработать с другими детьми, а вы, если хотите, можете посидеть и посмотреть наши методические пособия.

Петр Эрнестович из вежливости полистал несколько брошюрок, потом облокотился на перила, наблюдая за Антошей.

«На мать не очень похож, хорошенький, – подумал он. – Людмила-то особой красотой не блещет, хотя чувствуется в ней что-то особенное. Одни ее телепатические способности чего стоят, меня даже мороз по коже пробрал, когда она с такой точностью угадала мои мысли! Возможно, у Златы действительно какие-нибудь проблемы гормонального характера, связанные с возрастом. Не надо паниковать, не надо! Она весной проходила очередной осмотр, перед отъездом в санаторий мы делали, анализы – все было в порядке. Все ли? А если причина в этом самом – в этих бактериях? Еще ведь ничего точно неизвестно! Ничего!»

От этой мысли мир вокруг Петра Эрнестовича внезапно качнулся, и подкосившиеся от ужаса ноги, вынудили-таки его опуститься на крохотную скамеечку.

«Почему не я, почему не Ада? Почему эти непонятные бактерии проникли именно в кровь моей Златы? И в кровь Сережки, который только-только начинает новую жизнь с этой юной девочкой Наташей?»

…Сергей с Наташей зарегистрировались в районном ЗАГСе третьего августа. Свадьбу, как таковую, не справляли, но несколько человек – самых близких друзей и родственников – собрались, чтобы поздравить молодых. Сидели за столом совсем недолго и часа через три начали расходиться. Задержался лишь академик Оганесян – он вопросительно посмотрел на Аду Эрнестовну:

– Так что, голуба моя, мы сейчас сообщим Пете с Сережей то, о чем вы мне вчера говорили, или отложим до лучших времен?

– Как сочтете нужным, Сурен Вартанович, – сухо пожала она плечами, – можем и отложить до лучших времен, если им сейчас не до этого.

Ее братья изумленно переглянулись, и, разумеется, никто из них после такого вступления не выразил желания отложить разговор «до лучших времен». Поэтому, оставив Наташу и Злату Евгеньевну разбираться с немытой посудой, они вчетвером заперлись в кабинете Петра Эрнестовича.

– Я долго мучить ваше любопытство не хочу, поэтому постараюсь лишь вкратце обрисовать обстановку и подвести итоговую черту, – сказал академик. – Учитывая нынешнее торжественное событие в жизни Сережи, я решил его не загружать и сделать это самостоятельно. Итак, что же мы имеем?

Первое. Около трех месяцев назад Сергей, попав в аварию, получает серьезную черепно-мозговую травму. Двое из его уцелевших спутников тоже крайне тяжело травмированы – у подростка поврежден позвоночник, у мужчины раздроблены обе ноги ниже колен. Местные жители привозят их в свое село, а через две недели все трое практически здоровы.

Второе. Плато, где находится село, в течение тысячелетий было фактически отгорожено от остального мира, в его флоре и фауне, как отметил уважаемый Сергей Эрнестович во время своего там пребывания, сохранились редкие экземпляры. Он мог предположить, что и микрофлора в той местности может иметь свои особенности. Действительно, им обнаружена палочка, морфологически и биохимически во многом сходная с corynebacterium diphtheriae. Однако, в отличие от corynebacterium diphtheriae, она вегетатирует в крови млекопитающих и может попасть в кровяное русло как в результате внутримышечного введения культуры, так и через желудочно-кишечный тракт. Лучшей средой обитания этой бактерии вне организма является белый сыр, который жители села готовят по определенной технологии. Во всяком случае, в других видах сыров она селиться не хочет, хотя хорошо взрастает на питательных средах.

Третье. Проверка на токсикогенность in vivo. Все мы по милости уважаемого Сергея Эрнестовича, накормившего нас сыром, содержащим культуру, наряду с белыми мышами и морскими свинками стали участниками этой проверки. Не красней, Сережа, я это говорю не в качестве претензии. Итак, из всех тех, кто в тот день ел сыр, бактериемия – наличие в крови бактерии – обнаружена у вашего покорного слуги, у Златы и у двух аспирантов – в тот день они пришли поздравить своего шефа с днем рождения и с голодухи объелись бутербродами. Сыр, между прочим, действительно был очень вкусный. У остальных в мазках крови бактерии отсутствуют. Не привились они также и у половины подопытных животных. Почему? Это еще предстоит выяснить. Палочка присутствует также в мазках крови у самого Сергея Эрнестовича, у всех жителей села, а также у всех тех, кто уцелел в аварии. На данный момент можно сказать, что никаких негативных ощущений мы не испытываем.

Четвертое. Уже сказано было о необъяснимо быстром исцелении потерпевших аварию людей. За последние два месяца мы провели достаточно экспериментов, чтобы с уверенностью утверждать: животные, у которых после введения культуры приживаются данные бактерии, легко справляются с инфекциями – даже такими, которые вызывают стопроцентную гибель.

Сережа после перенесенного в детстве гепатита страдал хроническим заболеванием печени и желчных путей, в крови его отмечалось повышенное содержание фруктозо-1-фосфатальдолазы и урониканиназы. Теперь же он практически здоров, я сам лично его обследовал и мог убедиться, что уровень иммуноглобулинов у него не превышает нормы. Более того, прежде он хронически забывал любые имена и фамилии, теперь же он запоминает их сразу и слету, как он сам утверждает. Что же касается меня, вашего покорного слуги, – Сурен Вартанович потер переносицу и очень просто сказал: – Весной я обнаружил кровь у себя в мокроте, и сам себя обследовал. Диагноз был именно тот, что я и предположил – мелкоклеточный рак легкого. Аде Эрнестовне, как неспециалисту, могу пояснить, что это самая агрессивная форма рака – операция и облучение результатов практически не дают, можно лишь временно немного улучшить общее самочувствие и снять боли с помощью разных препаратов.

Решил потянуть сколько возможно, не сообщая окружающим, но в июне все же пришлось лечь в больницу – боли по ночам стали нестерпимы, мучило удушье. Врачу я сразу же объяснил ситуацию, но он не нашел ничего лучшего, как по секрету все рассказать моей Шушик. Она, конечно, видела, что я болею, но ведь не знала же – я ей вечно про астму рассказывал, а тут вдруг такое! Я, как увидел, что она ни жива, ни мертва ко мне приходит и глаза отводит, сразу догадался, что ей сказали. С врачом очень сильно поругался, плюнул на все и велел меня выписывать.

Конечно, не думал, что буду в состоянии сегодня делать тут перед вами доклад, но… – он снова потер лоб и развел руками: – Я сам удивлен – за последнюю неделю сделал десяток анализов, исследовал буквально каждую клеточку своего тела, но в настоящий момент я совершенно здоров. Итак, уважаемые Петр Эрнестович и Сергей Эрнестович, я хочу знать ваше мнение.

– Я уже много раз спорил с Петей, – горячо воскликнул Сергей. – Организм человека или животного – прекрасная среда обитания для этой палочки, она вегетатирует в крови без какого-либо вреда для хозяина. Более того, ей нужен здоровый организм, поэтому она нормализует его состояние, устраняя все, с ее точки зрения, изъяны. Панацея от всех бед, разве вы не видите!

– Рано кричать, – осадил его старший брат. – Мы имеем дело с явлениями двухмесячной давности, неизвестно, как поведет себя бактерия дальше. Злата и мои аспиранты пока не знают о моих тревогах, я не стал их пугать, до окончательного выяснения. Но о панацее вообще нельзя говорить, потому что палочка проникает в организм избирательно, а принцип этой избирательности неясен. Почему у двух мышей возникла бактериемия, а у двух – нет? Почему палочки нет в крови у меня, у Ады, у остальных гостей? Ведь все мы одинаково ели сыр и хвалили его.

– Вот это мы и должны выяснить, – глаза Сергея возбужденно блестели, не в силах сидеть он вскочил и забегал по кабинету. – По словам жителей села, в их местах раны вообще заживают очень быстро, к врачам они никогда не обращаются – нет необходимости. Даже дети не болеют обычными инфекционными болезнями. Я уверен, что это результат данного симбиоза. Представьте себе общество, которое не будет нуждаться в медицине – ни в хирургах, ни в инфекционистах, ни в терапевтах. Их заменят бактерии. Это наша задача – заставить их проникать в любой организм, а не в тот, который они выбрали. В конце концов, разумны мы, а не они.

Усмехнувшись, Оганесян поднял руку и всем корпусом повернулся к Аде Эрнестовне.

– Вот мы и дошли до сути. Ада Эрнестовна, вам слово, голубушка.

Неожиданно она улыбнулась и от этой смущенной улыбки стала похожа на застенчивую студентку-первокурсницу.

– Когда я увидела на столе у Сережи снимки, мне показалось, что в том, как расположились относительно друг друга убитые бактерии, есть определенный порядок.

Сергей изумленно уставился на сестру и покачал головой.

– Адонька, ты все еще носишься с этой идеей? Ищешь зашифрованную надпись в мазках крови? Я понимаю, что ты крупнейший в мире специалист по криптоанализу, но все-таки…

– Не только ищу, но и нашла. Хотя это не зашифрованный текст, а, скорее, зашифрованный рисунок. Смотрите, повторяемость четкая, – она положила на стол три пронумерованных листа бумаги.

Первый был испещренных кружками и точками разных размеров. На втором часть тех же самых точек находилась на эллипсах, в одном из фокусов помещался кружок достаточно большого диаметра. Третий лист имел тот же рисунок, но вдобавок его пересекала четкая прямая линия, конец которой упирался в точку на одном из эллипсов.

– Рисунок номер один – это атлас звездного неба, видимая часть нашей галактики, я специально консультировалась с астрономами. Вот это, – палец Ады Эрнестовны уперся в рисунок номер два, – наше Солнце, а эллипсы – орбиты планет. Прямая на третьем листе упирается в кружок, находящийся на третьей эллиптической орбите – в Землю.

Сергей и Петр Эрнестович ошеломленно молчали. Академик поглядывал на них, довольный произведенным впечатлением.

– Что, глаза из орбит лезут? Вид у вас обоих что-то не очень, – весело сказал он. – Когда уважаемая Ада Эрнестовна приехала ко мне два дня назад и показала свои результаты, у меня тоже, наверное, вид был не лучше. Потом подумал – а почему бы и нет? Присутствие на нашей планете инопланетной жизни не так уж нереально.

Мне доподлинно известно, что и над нашей территорией, и над другими странами издавна наблюдаются полеты неопознанных летающих объектов. Другое дело, что от основной массы населения это тщательно скрывается. Возможно, так и правильней – не все люди обладают достаточной эрудицией и умением трезво мыслить, начнется паника, повальное безумие, излишние фантазии, которые осложнят изучение загадочных объектов.

Я не фантазирую, я сам лично видел засекреченные материалы газеты «Правда», в которых описывались подобные вещи, но эти номера так и не дошли до рядовых граждан – вместо них были выпущены другие. Чего только там не было написано в этих номерах! Находили предметы, напоминающие космические корабли, внутри которых были странные тела, имеются фотографии, есть даже показания очевидцев, лично встречавшихся с пришельцами. Однако и изображения на фотографиях, и описания по рассказам разительно отличаются друг от друга. Естественно предположить, что Землю периодически посещает не одна, а множество различных цивилизаций.

Здоровый скепсис, присущий Петру Эрнестовичу, помог ему выйти из состояния ступора раньше брата.

– То есть, вы хотите сказать, Сурен Вартанович, что инопланетяне используют бактерии, чтобы связаться с нами?

В голосе его, несмотря на все уважение к Сурену Вартановичу, прозвучала легкая ирония, но академик ничуть не обиделся, а лишь улыбнулся еще шире.

– А почему бы и нет? Чуждый для нас разум, чуждая логика – нам неясен их образ мышления, им не понять нас. Но у нас есть то общее, что роднит нас всех и может служить ключом к взаимопониманию – Вселенная. Строение Галактики, законы движения планет, химические и физические процессы, микромир – все это для нас всех едино и незыблемо. Я знаю, что ты всегда был скептиком, Петя, но я с детства мечтал о встрече с инопланетной жизнью, я верю!

Глаза старика по-юношески озорно блестели. Внезапная мысль потрясла Сергея, он вскочил и, взмахнув руками, оглядел окружающих.

– Нет! В основном вы правы, Сурен Вартанович, это инопланетная жизнь, но только представители ее не гуманоиды, которые решили найти с нами общий язык, используя микромир. Почему мы вообще создали себе такой стереотип – решили, что разумным может быть только подобие человека, имеющее конечности и голову? Потому что в мозгу есть нейроны, позволяющие нам мыслить? Потому что руками можно копать землю, заворачивать винтики и, в конечном счете, построить корабль для перемещения в пространстве?

Но что, если разумные существа – сами обитатели микромира? То, что мы создаем механически, они создают химическим путем, а разум… Разум у них, возможно, коллективный – ведь и у нас на Земле слаженная работа пчел или, например, термитов до сих пор представляет загадку для ученых. И они сознательно хотели дать о себе знать, вызвав наше недоумение, ведь недаром мы встречаем столько парадоксов!

Почему столько людей ели сыр, но у одних обнаружена палочка, а у других – нет? Почему половина мышей оказалась заражена, у другой бактериемия отсутствовала? Конечно, такое случается, сопротивляемость у разных организмов различна. Но тогда почему организмы тех, кто носит в себе этот микроорганизм, с молниеносной быстротой восстанавливаются после травм и невосприимчивы к смертельным заболеваниям и инфекциям?

– Сережа, ты гений! – с восторгом воскликнула старшая сестра.

– Ну, и фантазер же ты, брат, – задумчиво молвил в ответ на тираду брата Петр Эрнестович, а Оганесян, покачав головой, сказал:

– Что ж, каждая гипотеза имеет право на проверку. Думаю добиться того, чтобы эту тему включили в план работы института. Тебе, Сережа, наверное, придется не раз и не два съездить на это твое плато, чтобы попробовать во всем разобраться. Может быть, я тоже к тебе присоединюсь – махну стариной и начну искать этих микропришельцев.

Петр Эрнестович скептически усмехнулся – его трезвый ум отказывался верить в микропришельцев. К тому же не оставляла тревога – тревога за тех, в чью кровь по воле случая проникла аномальная палочка неизвестного происхождения…

Воспитательница громко хлопнула в ладоши и провозгласила:

– Дети, заканчиваем рисовать, складываем книжки и строимся на ужин парами.

Антоша с сожалением оторвался от своей раскраски. Он уже докрасил слона и принялся за верблюда, но успел закрасить только одну ногу, когда воспитательница забрала у него раскраску и строго сказала:

– Ты испортил всю книжку, Антоша, и завтра тебе негде будет рисовать.

Антоша не стал особо расстраиваться – слон, в конце концов, и один сумеет защитить собачку от злого дяди, хотя, конечно, с верблюдом было бы надежнее. Поэтому он послушно отдал книжку, подбежал к своей «паре» – близняшке Вере – и спокойно взял ее за руку.

Едва шагавшие дружной колонной дети скрылись за дверью, как две нянечки начали на веранде уборку – одна поднимала и протирала разбросанные игрушки и карандаши, другая старательно елозила по полу шваброй, и обе бросали на представительную фигуру Муромцева полные любопытства взгляды. Петр Эрнестович посмотрел на часы – Людмила с его женой должны уже скоро вернуться из смотрового кабинета, и ему лучше будет подождать их в комнате.

Он лишь на минуту задержался у приоткрытой двери и огляделся – не попасть бы по ошибке в чужие апартаменты. Голос жены, послышавшийся изнутри, заставил его застыть на месте.

– Это очень жестоко, Людмила, – сдерживая рыдание, говорила Злата Евгеньевна. – За что? В самое больное место!

– Выпейте воды, – спокойно ответила та. – Я профессионал, я за свои слова отвечаю, но я вас ничему не заставляю верить, только успокойтесь.

– Только не говори Пете того, что ты сказала мне, слышишь?

– Но как же…

– Нет! Это будет даже хуже, чем жестокость, потому что… Нет, тебе этого просто не понять, ты не знаешь, что это такое! Не знаешь…

Она внезапно остановилась, не договорив. Людмила холодно договорила за нее:

– Не знаю, что такое иметь мужа? Не знаю, что такое любить, это вы хотели сказать? Считаете, что я вашему счастью завидую и потому хочу лишний раз причинить боль?

Петр Эрнестович, опомнившись, толкнул дверь и вошел в комнату.

– В чем дело? – растерянно спросил он, переводя взгляд с жены на Людмилу. – Что показал осмотр? Людмила, объясни, пожалуйста!

– Ваша жена вам все и объяснит, – равнодушно, как ему показалось, ответила та.

– Нет, я должен знать…

Внезапно Злата Евгеньевна, вскочив со стула, бросилась к мужу и потянула его из комнаты:

– Пойдем отсюда!

– Подожди, – он прижал ее к себе и, не двигаясь с места, вновь посмотрел на Людмилу.

– Люда, ты мне можешь ответить на мой вопрос?

– Идите уж, а то жена ваша волнуется, – не ответив и отворачиваясь, сказала Людмила, а Злата Евгеньевна, вся дрожа, продолжала тянуть его из комнаты.

– Хорошо, тогда последнее, – бережно прижав к себе жену, проговорил Муромцев. – Когда мы с тобой в следующий раз увидимся?

– Верней всего, что никогда, – она поднялась, сделала два шага по направлению к ним и теперь стояла, слегка наклонив голову вбок, словно с нетерпением ожидала, пока они уйдут. – Спасибо вам за Антошу, а теперь идите.

Почти всю дорогу до санатория Академии наук Злата Евгеньевна шла молча, не отвечая на встревоженные расспросы мужа. Лишь когда показалась калитка с вывеской, она внезапно остановилась и посмотрела ему в лицо:

– Я зря так сказала ей, – из груди ее вырвался судорожный вздох, и голос слегка дрожал, – но мне просто стало очень больно. Не знаю, почему твоя сестра Людмила так себя вела и так говорила – может быть, она думает, что я вообще не разбираюсь в медицине? Ты ей говорил, что я врач по специальности?

– Что? – на лице его появилось недоуменное выражение. – Не помню, но причем тут…

– Я уже двадцать лет знаю свой диагноз, и когда она вдруг осматривает меня и говорит, что я совершенно здорова…

– Людмила так тебе сказала? – ничего не выражающим голосом спросил он.

– Возможно, она никогда нигде не училась, а просто строит из себя врача и рассказывает всем, что работает в роддоме – у нее есть дар внушения, этого нельзя отрицать. Может быть, из-за того, что у нее не сложилась личная жизнь, она ненавидит всех женщин, которые счастливы в браке – так тоже бывает. Но неужели можно так жестоко бить по больному месту? Конечно, я ей не верю – я знаю, что больна, что мне уже сорок семь, но все равно больно. Сказать мне, что у меня будет ребенок…

– Подожди, Людмила тебе так сказала? – резко остановившись и притянув к себе жену, Петр Эрнестович внимательно вглядывался в ее лицо. – Повтори дословно и все по порядку, что она говорила.

– Петя, я не хочу повторять эту дурость, мне действительно больно.

– Повтори!

Ее внезапно испугало изменившееся выражение его лица.

– Хорошо, раз ты настаиваешь, то придется повторить все по порядку, – пожав плечами, с легкой обидой в голосе сказала она. – Твоя сестра Людмила осмотрела меня, привела обратно в свою комнату и сообщила, что у меня шесть недель беременности. Кроме того, она заявила, что по каким-то ей одной известным признакам, это, скорей всего, многоплодная беременность. Этого тебе достаточно? Лично я после этого больше ее слушать не захотела, хотя она порывалась дать мне несколько советов. Я цивилизованный человек и шарлатанам не верю.

Высказав все это, Злата Евгеньевна немного успокоилась, и недавно пережитая обида уже не давила, не казалась такой острой. Она замолчала, и Петр Эрнестович, обняв ее за плечи, тоже молчал. По лицу его катились слезы.


Послание Высшего Совета Носителей Разума. | Грани миров | Последнее послание Независимого Совета Разума.