home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement




Гамбургский зоопарк


— Заниматься любимым делом, да еще получать за это приличные деньги, — что может быть лучше? — сказал Эрнст Кейль, когда Брем пришел к нему посоветоваться. — Конечно, мне грустно расставаться с вами, но нельзя же быть эгоистом. Поэтому я могу дать вам лишь один совет: соглашаться!

Брем и сам в душе уже был согласен принять предложение Гамбургского зоологического общества. Правда, Альфред плохо представлял себе, что это за общество, чем оно занимается и для чего создано. Во всяким случае, ни один сколько-нибудь известный ученый не входил в него. Но конкретная цель людей, сделавших Брему столь интересное предложение, была понятна: они хотят организовать в Гамбурге зоопарк.

Первый зоопарк в Европе был организован в Париже по ходатайству ученых-натуралистов в конце XVIII века. Идея создания его родилась в период Великой французской революции. И в 1792 году Конвент — высший орган власти — специальным декретом постановил организовать на территории Ботанического сада «манжерию» — зоологический сад.

В 1828 году зоологический сад появился в Лондоне, через десять лет в Амстердаме, еще через пять в Берлине и Антверпене. И вот, наконец, и гамбуржцы захотели иметь свой зоосад. Впрочем, к тому времени зоопарки и зверинцы существовали уже во многих городах Европы: в Кельне, в Дрездене, в Дублине, Бристоле, Роттердаме. Да и в самом Гамбурге время от времени появлялись бродячие зверинцы. Их успех, видимо, и надоумил предприимчивых членов Гамбургского зоологического общества создать свой собственный зоосад. Ну а на пост директора трудно было найти кандидатуру лучше, чем Альфред Брем.

Хозяева зоопарка — акционерное общество, состоящее из людей, решивших вложить деньги в это мероприятие, — рассчитывали, что он принесет им немалый доход. Еще бы! Если тюлени, помещенные в обыкновенное деревянное корыто для стирки белья и выставленные для обозрения рыботорговцем Готфридом Гагенбеком на площади Сан-Паули в портовом предместье города, вызвали такой интерес публики, то что же будет, когда откроется зоопарк? Да еще если станет известно, что директор этого зоопарка — доктор Брем! Деньги потекут в карманы акционеров если не рекой, то уж ручьем, во всяком случае.

Деньги, о, эти проклятые деньги! Сколько неприятностей доставляли они Альфреду и в молодости, и вот сейчас, когда он, уже зрелый тридцатипятилетний известный ученый, всей душой отдался новому и увлекательному делу!

Животные в клетках никогда не радовали Брема. Особенно в маленьких и грязных зверинцах. Ему ли любоваться львом, который едва мог повернуться в своей тесной клетушке, когда этих же львов он видел на свободе, слышал их громоподобный рык. В страхе замирало все вокруг, сбивались в кучу домашние животные, жались к своим перепуганным хозяевам грозные сторожевые собаки, когда гордый и благородный царь зверей объявлял о своем выходе на охоту.

Мог ли прикованный цепями грустный слон доставить радость Брему, который видел этих животных свободными, не имеющими равных себе в силе, не знающих страха ни перед кем?

Могли ли доставить ему радость сидящие в клетках птицы, те самые птицы, полетом которых он всегда любовался?

Но Брем понимал и другое: люди должны видеть животных, должны знать их. Огромное количество людей еще живет в плену предрассудков, верит во всякие чудеса, в необыкновенных существ, наделяет даже знакомых животных самыми фантастическими чертами и свойствами. Интерес людей к животным почувствовали дельцы, торговцы зверями и птицами. Значит, зоопарки будут возникать все равно. И задача не в том, чтоб остановить их возникновение, — это все равно не удастся, а в том, чтобы найти для них какую-то новую форму.

Согласившись стать директором Гамбургского зоопарка, Брем мечтал о том, что сможет создать животным, находящимся в неволе, условия, хотя бы отдаленно напоминавшие им природные. Это нужно не только животным, страдающим и гибнущим в зверинцах и зоопарках, — это нужно и людям, которые не могут получить правильного, даже отдаленно правильного представления о зверях и птицах, если они зажаты железными прутьями решеток в узких щелях клеток, если они не могут двигаться, бегать, прыгать, летать…

Так думал доктор Брем, подписывая контракт с председателем акционерного общества, или, как оно себя стыдливо стало называть, наблюдательным советом, — господином Майером.

Так говорил Брем, выступая перед членами попечительского совета будущего зоопарка в Гамбурге.

Так и начал он организацию зоопарка.

И сразу наткнулся на препятствия.

Необыкновенный охотник (Брем)
Необыкновенный охотник (Брем)

Слушая Брема, Майер — важный и богатый гамбуржец — молчал. Молчали и члены попечительского совета, когда Брем излагал им свои мысли и планы. Но едва начал новый директор действовать, они заговорили.

Брем хочет, чтоб птицы жили не в клетках, а в просторных вольерах? Что ж, похвальное желание, но устройство вольер стоит гораздо дороже, чем клеток!

Господин директор хочет, чтоб клетки хищников были просторными?

Господин доктор требует, чтоб бассейны для крокодилов и бегемотов были гораздо глубже и шире, а копытные животные жили не в клетках, а в загонах, где можно было бы бегать и прыгать, как на воле? Да, это все прекрасно, но подумал ли господин директор, сколько это будет стоить, понимает ли господин доктор, что для этого территория зоопарка должна быть гораздо больше, а земля в Гамбурге очень дорогая?!

Брем не сдавался, и акционерам-попечителям на первых порах пришлось уступить. Но это были жалкие, нищенские уступки. По-прежнему звери, как и всюду, были помещены в маленькие темные клетки, и лишь для птиц удалось Брему отвоевать более или менее сносные условия и устроить вольеры. Но Брем надеялся, что добьется своего[2].

Но если вопрос об устройстве новых вольер, расширении территории зоопарка, создании подходящих условий для животных можно было отложить на какое-то время и вести за это упорную и постоянную борьбу, то были вопросы, отлагательства не терпящие.

По своему маленькому зверинцу в Африке, по многочисленным наблюдениям, наконец, по зоологической литературе, которую тщательно и постоянно изучал, Брем знал, как и чем кормить животных и сколько надо давать им еды. А то, что животные, содержащиеся в неволе, должны быть сытыми, для Брема был вопрос бесспорный. Для хозяев зоопарка было бесспорно другое: животные в зоопарке должны получать столько еды, сколько требуется им, чтоб не умереть с голода. Кормить животных досыта — непростительная роскошь, это стоит слишком много денег. Деньги, опять деньги! Но разве можно экономить на этом?! Брем помнил, как, оказавшись в Хартуме в тяжелейшем положении, продавая вещи, влезая в долги, отказывая себе во всем, он никогда даже подумать не мог о том, чтоб оставить животных голодными.

И вновь при встрече с Майером, на заседаниях попечительского совета говорил об этом Брем. Он каждый раз давал себе слово говорить спокойно, но каждый раз выходил из себя, видя равнодушные лица своих слушателей. Они были спокойны — они знали, что ни одной лишней копейки не отпустят на корм для животных. И до поры до времени прощали Брему его непочтительность и настойчивость — он пока еще был им нужен. Но настало время, когда начали нервничать и члены попечительского совета.

Началось все с эпизода, казалось бы, не имеющего отношения к доходам акционеров (а ведь именно доходы волновали большинство акционеров). Став директором, Брем сразу и категорически потребовал, чтоб сторожа и смотрители, находящиеся при клетках хищников, не дразнили животных. Но странное дело — обычно послушные и исполнительные служители в данном случае не особенно слушались директора. И, если его не было поблизости, продолжали дразнить хищников.

Брем знал, что такое часто практикуется в зверинцах и в некоторых зоопарках. Но ведь Гамбургский зоопарк — совсем другое дело! Разве он может сравниться с бродячим зверинцем, перед входом в который осипший зазывала обещает публике леденящие кровь зрелища?! Требовать от служителей, чтоб они не мучили и не дразнили животных, Брем считал не только своим правом, но и обязанностью. И очень удивился, когда Майер, вызвав его к себе в кабинет, затеял с ним разговор по этому поводу.

В зоопарке был сторож, отличавшийся особо жестоким отношением к животным. Любимым развлечением его было дразнить старого льва. Если лев засыпал, сторож просовывал между прутьями длинную палку и изо всей силы ударял спящее животное. Испуганный лев вскакивал и спросонок бросался на решетку под хохот и улюлюканье собравшихся у клетки зрителей. Но особенно жесток сторож был во время кормления. Бросив в клетку мясо, он ждал, когда голодное животное приблизится к еде, и, просунув сквозь решетку заостренный металлический прут, сильным ударом отгонял его от мяса. Лев отскакивал и снова шел к мясу. И снова встречал его острый прут. Лев начинал злиться, затем приходил в ярость, пытаясь ударить лапой по пруту, приближался к мясу то с одной, то с другой стороны, каждый раз получая удар, и, наконец, доведенный до бешенства, в отчаянье бросался на решетку, за которой стоял его мучитель.

Брем не раз делал замечания сторожу, но это не помогало. И однажды, застав его во время очередного издевательства над животным, директор тут же объявил сторожу, что тот уволен.

А на другой день Брема пригласил к себе президент попечительского совета господин Майер.

— Я восстановил уволенного вами служащего, — сказал он, едва Брем сел в предложенное ему кресло. — Не перебивайте и выслушайте меня, господин доктор, — продолжал он ровным, бесстрастным голосом, — вы уволили служащего за то, что он дразнил льва. Вы хотели его лишить дополнительного заработка…

Брем удивленно посмотрел на Майера.

— А между тем это именно так, уважаемый доктор. Публика охотно платит сторожам за то, что они показывают животных во всей красе. Да, они платят сторожу, чтоб тот злил хищника, они платят за вход в наш зоопарк, чтоб увидать зверей такими, какими они должны быть. И львов они хотят видеть ревущими, рычащими, бросающимися на решетку. Только такими они представляют себе хищников. Вы не согласны со мной?

Брем почувствовал, как кровь приливает к голове, как бешено начинает стучать сердце. Еще немного — и он взорвется, наговорит Майеру дерзостей, возможно, хлопнет дверью.

Он встал и быстро подошел к окну, чтоб хоть не смотреть в холодные прищуренные глаза президента совета.

Почему люди хотят видеть только оскаленные морды животных, их бешеные глаза, слышать их рычание и рев? Да, лев хищник, но разве не он, этот хищник, — пример благородства? Ведь лев никогда не нападет исподтишка, — выходя на охоту, он громким рыком объявляет об этом, как и положено настоящему царю зверей. И убивает он не ради убийства, а ради того, чтобы быть сытым. Он никогда не нападает зря, и Брем сам наблюдал, как мирно паслись антилопы и зебры неподалеку от отдыхающего льва, — лев был сыт и никому не угрожал. Да и разве всегда он должен быть грозным? Кому, как не ему, Брему, знать, что животные способны отвечать добром на доброе к ним отношение? Он видел перед собой веселые и добрые зеленые глаза Бахиды и думал о том, что, возможно, и над ней так же издеваются в Берлинском зоопарке, где она теперь живет.

Задумавшись, он не сразу услышал, о чем продолжает говорить Майер, а услышав, не сразу понял смысл его слов.

— Из-за ваших запретов, господин директор, мы тоже несем убытки, — говорил президент, — публика стала меньше посещать наш зоопарк, и наши доходы сократились. А вы должны наконец понять, что мы не благотворительное общество, а коммерческое предприятие! Поэтому убедительно прошу вас впредь не мешать служителям зарабатывать свои деньги и помогать зарабатывать их нам. Люди должны видеть животных такими, какими они их себе представляют!

Брему хотелось крикнуть, что задача зоопарков, задача ученых — рассказать и показать людям животных не такими, какими они хотят их видеть, а такими, какие они есть. Но промолчал: циничные слова Майера, его холодные глаза, растянутые в презрительную улыбку губы, неподвижное, как маска, лицо оглушили Брема, лишили его речи.

Откуда ему, человеку, понимавшему душу животных, очевидно, лучше, чем душу таких людей, как Майер, и таких, как хохочущая или вздрагивающая от удовольствия толпа у клетки яростно бросающегося на решетку хищника, знать, что жестокость так сильна и так живуча в людях? Что жестокость воспитывают, на ней спекулируют, зарабатывают ловкие дельцы, для которых деньги — главное и единственное?

Даже через сто лет, когда замечательный немецкий ученый Бернгард Гржимек и его сын Микаэль[3] на свой страх и риск сняли фильм о диких животных, кинопредприниматели отказались взять его в прокат: слишком добрыми, совсем не кровожадными выглядели там звери. К счастью, человечество в целом оказалось мудрее и добрее предпринимателей — фильм Гржимеков все-таки вышел на экраны и имел огромный успех. Люди теперь хотят видеть животных такими, какие они есть. Хотят спасти их, сохранить их на Земле. И в изменившемся отношении к животным немалая заслуга Альфреда Брема. И Брема-путешественника, и Брема-натуралиста, и Брема-писателя, и Брема — директора Гамбургского зоопарка, который на категорическое требование Майера разрешить сторожам дразнить животных так же категорически ответил: нет!

С каким удовольствием указал бы Майер Брему на дверь! Но, к счастью, он был не единственным хозяином зоопарка. А среди членов попечительского совета все еще держалось (и справедливо!) мнение, что имя Брема украшает зоопарк, способствует притоку публики. Были среди членов совета и такие, кто прямо сочувствовал Брему.

Прошло два года. Это было удивительное время для Брема. Гамбург — большой портовый город, и многие звери, которых привозили в Европу, прибывали в гамбургский порт. А торговля животными в то время принимала уже значительные размеры.

Немало ловких предпринимателей, почувствовав интерес людей к животным, открывали зоопарки и зверинцы, все больше животных появлялось в цирках. Жестокое обращение, отвратительные условия, голодная жизнь приводили часто к гибели животных. Но из Африки и Азии, из Австралии и даже из Америки поступали все новые и новые партии четвероногих и пернатых пленников — их тогда еще много было на этих континентах.

Не одна тысяча животных прошла за эти годы через гамбургский порт, и, пожалуй, не было такого животного, которого бы не видел, за которым бы хоть короткое время не наблюдал Брем. Он встречал пароходы, привозившие животных в Европу, провожал поезда, увозившие их в глубь страны и в другие страны, часто бывал Брем и в знаменитом доме 19 на Шпильбунденплац, во дворе которого находились животные, купленные для перепродажи Готфридом Гагенбеком[4].

И все-таки главным для Брема был зоопарк. Он многого добился за эти три года. Уже не было сторожей, изводивших животных, уже появились просторные клетки и вольеры, около которых нередко Брем рассказывал публике о животных, и в такие дни зоопарк был переполнен. Доходы от сборов значительно возросли, но Брем постоянно требовал, чтоб попечительский совет отпускал деньги на новые вольеры, на ремонт и постройку клеток, на корм животным. Увлекаясь все больше и больше работой, Брем и от акционеров требовал все больших и больших расходов.

Майер, возненавидевший директора после первой стычки, конечно же, пользовался этим. На заседаниях попечительского совета в отсутствие Брема, в частных беседах с отдельными членами акционерного общества он никогда не упускал случая сказать что-нибудь нелестное о директоре.

— Мы могли бы уже иметь пятьдесят процентов дохода! — говорил Майер. — Наш зоопарк едва ли не самый популярный во всей Германии, а то и во всей Европе. Публика валом валит. Но фактически мы имеем лишь десять процентов прибыли. И все благодаря господину директору. Благодаря его непомерным требованиям!

— Но ведь и доходы мы имеем благодаря господину директору, — пробовал кто-нибудь вступиться за Брема.

Однако Майер не сдавался. Он распустил слух, что Брем, вместо того чтобы проводить все время в зоопарке, сидит в своем кабинете и пишет, получая деньги и за свое директорство, и за свои литературные труды. Это была явная ложь, потому что все время, с утра до позднего вечера, отдавал Брем своему детищу. И лишь ночью садился он за письменный стол, чтоб работать над тем, о чем уже давно мечтал, что считал важнейшим делом своей жизни.

Клевета, даже явная, разъедала души людей, как ржавчина железо. И все больше и больше акционеров начинали косо поглядывать на директора зоопарка.

Друзья Брема советовали ему поменьше вступать в споры с Майером и членами попечительского совета, предупреждали его об опасности. Но не таков был Брем — не думая о последствиях, он вступал в споры, он по-прежнему требовал, чтоб совет отпускал деньги на усовершенствование зоопарка, не считаясь ни с чем, он говорил в глаза правду, шел напролом, не признавая дипломатических ходов. Таков был Альфред Брем.

Но хозяева зоопарка больше не хотели считаться с ним. Под влиянием Майера они решили, что Брем сделал свое дело — организовал зоопарк, создал ему славу, и теперь можно расстаться с господином директором.

Тучи сгущались над головой Брема. Требовался лишь предлог, чтоб попечительский совет предложил ему покинуть службу. И такой повод нашелся. Брем давно добился того, чтоб сторожа не дразнили на потеху публике животных. Одних, наиболее жестоких, он уволил, другие побаивались крутого нрава директора, и над клетками хищников уже не раздавался яростный или жалобный рев. И вдруг однажды в открытое окно директорского кабинета донесся отчаянный медвежий вопль. Недавно Брем купил старую медведицу, которая долго работала в цирке, но одряхлела и почти ослепла. Купил он ее не потому, что уж так нужны были медведи в Гамбургском зоопарке — их было достаточно, а потому, что хозяин цирка собирался ее застрелить. Брему стало жалко добродушное, совершенно ручное животное. Он решил, что хозяева не разорятся, если в зоопарке появится еще один медведь.

Брему не пришлось жалеть о приобретении: отдохнув, медведица стала всеобщей любимицей — проделывала перед зрителями различные цирковые трюки и, услышав аплодисменты или получив угощение, уморительно раскланивалась. И вот сейчас он услышал отчаянный, полный боли и горечи крик медведицы.

Через минуту Брем был уже у клетки, в толпе, горячо обсуждавшей происшествие. Брем сразу понял, что произошло, не мог лишь понять, кто из двух — сторож или старший смотритель — они оба были здесь — ткнул палкой в глаз зверю. Старший смотритель, увидав директора, очень разволновался и стал кричать, что сторож издевается над животным и его надо немедленно наказать. Сторож — молодой парень — испуганно поглядывал то на старшего смотрителя, то на директора и что-то невнятно бормотал.

— Господин директор, — услышал вдруг за спиной Брем, — виноват во всем я!

Брем резко обернулся. Перед ним стоял изысканно одетый молодой человек, окруженный такими же нарядными молодыми женщинами.

— Да, именно я, — улыбаясь и не вынимая изо рта сигары, продолжал молодой человек. — Я попросил одного из них — кого, не имеет значения, — развлечь моих спутниц и разозлить медведя. Надеюсь, за свои деньги я имею право на такую просьбу? — и, не дождавшись ответа, продолжал: — К сожалению, исполнитель моей просьбы переусердствовал, попал в глаз зверю палкой. Но какое это имеет значение? Ну, пристрелите этого медведя, я готов оплатить убытки…

Брем ничего не ответил, лишь скрипнул зубами и молча направился в клетку медведицы. Она тихонько постанывала и терла лапой морду, размазывая кровь. Когда Брем вошел в клетку, она подняла голову и посмотрела на него единственным глазом. И было столько в этом взгляде тоски, горя, недоумения и боли, что Брем невольно отвернулся, — ему казалось, что зверь спрашивает: ну за что? Почему? Что я сделал людям плохого?

Брем осмотрел искалеченную морду зверя и обвел взглядом молчаливо стоящих у клетки людей. Увидав молодого сторожа, он поманил его. Сторож, не очень смело, но все-таки вошел в клетку. Медведица потянула носом воздух и отвернулась.

— А теперь вы! — приказал Брем старшему смотрителю.

Поколебавшись, тот тоже направился к клетке, но едва он вошел — медведица вздыбила шерсть и рявкнула так, что старший смотритель буквально вылетел из клетки.

— Ясно, — глухо сказал Брем, — вы, — обратился он к сторожу, — быстро ступайте за врачом. А вы, — он повернулся к бледному смотрителю, стоящему за спиной молодого человека, — немедленно убирайтесь отсюда! Вы уволены. Расчет получите в конторе.

— Но позвольте, — снова начал молодой человек, переглядываясь со своими спутницами и со старшим смотрителем, — я повторяю, что беру всю вину на себя, готов платить… Наконец… — он шагнул к Брему и загородил ему дорогу, — наконец, я требую!

— Отойдите, — тихо сказал Брем, — вы просто негодяй. К сожалению, я не имею возможности поступить с вами так, как вы того заслуживаете. Иначе вы пожалели бы о том дне, когда пришли в этот зоопарк…

На другой же день собрался совет попечителей. Майер торжествовал: наконец-то нашелся повод, чтоб расстаться с Бремом. Он посмел оскорбить племянника самого герцога! Об этом говорит уже весь город! Это непостижимо! Это возмутительно! Но Майеру не пришлось произносить обличительных речей перед членами попечительского совета. Брем не пришел на это собрание. Он прислал письмо, в котором просил решить: либо попечительский совет полностью доверяет директору и предоставляет ему свободу действий, либо освобождает директора от его обязанностей.

Совет выбрал второе.



«Садовая беседка», Испания и снова птицы… | Необыкновенный охотник (Брем) | Берлинский аквариум