home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



XIII

Еще в рукописи его книга «О церковном государстве» навлекла на себя немилость. Приказ Священной канцелярии прибыть Марку Антонию вместе с нею в Рим встревожил не только автора, но всколыхнул и всю благочестивую общину у подножия турецкой крепости. В слухах да в подметных листках, распространяемых по округе, сплитского архиепископа изображали вольнодумным грешником, который целых двенадцать лет проповедует против единственно спасительных догматов римской церкви, причем именно здесь, в славном предмостье христианства, где всем надлежит объединиться вокруг священного апостольского знамени. К перечню грехов архиепископа, помимо неверия и еретичества, добавляли не менее ядовитую сплетню о его блуде, радуясь, что вовремя удалось помешать ему назначить настоятельницей монастыря святой девы Марии разгульную и развратную боснийку.

Лист, прибитый на церковных дверях и потихоньку пущенный по рукам, вверг в дьявольское искушение души верующих, приученных повиноваться и владыке, и капитулу, и монахам. Непонятным образом все эти церковные авторитеты вдруг оказались в смертельной ссоре между собой. Растерянно бродившие по улицам с озабоченными лицами и с видом таинственной осведомленности каноники склонялись в пользу подлой бумаги; доминиканцы же, обычно объединявшиеся с не столь многочисленными, но куда более влиятельными иезуитами, деловито шныряли во тьме. Снова подняли голову недруги Доминиса среди дворян, выкликая угрозы палачу ускоков и венецианскому шпиону, в то время как благочестивые горожане смущенно и растерянно вспоминали вызывающие соблазн проповеди. И хотя предъявленное обвинение не было подписано, каждый находил в нем что-то близкое истине, независимо от того, соглашался он или не соглашался с бранью по адресу ниспровергателя католической твердыни, богоубийцы Пилата, осквернителя священных таинств и отрицателя святых догматов. Замешательство в затхлой общине было полное, причем именно тогда, когда предстоятель ее собирался праздновать свой давний, наконец-то осуществившийся замысел – открытие новой пристройки к восточной степе тесного собора.

Не менее других были растерянны Капогроссо и Матей, поджидавшие сейчас архиепископа на Перистиле. Любимец Доминиса, пробежавший вдоль всего длинного берега до самого Каштелы-Сучурца, задыхаясь, выкладывал новости о повсеместном распространении заговора; взволнованный купец дополнял его рассказ сведениями из своих источников:

– Самые воинственные в капитуле и среди дворян давно жаждут избавиться от тебя, Маркантун, и поставить кого-нибудь из семейства Альберти, как им того хотелось. А раз у тебя с Римом конфликт дошел почти до разрыва, они считают, что подходящий момент наступил.

– Несомненно, это дело рук доктора Альберти, – воскликнул Матей. – Сразу можно узнать его стиль по мистическому пафосу, ссылкам на Пилата и пересказу архиепископских проповедей.

– Что станешь делать, Маркантун? – спрашивал Капогроссо своего друга, задумчиво стоявшего на ступеньках собора святого Дуйма.

– Что стану делать? Авторы этих листков прячутся за анонимом, и в то же время всем известно, кто стоит позади них. Против наветов, клеветы и оговоров у меня лишь одна защита: моя кафедра. С амвона я нанесу удар по иезуитскому заговору. – Примас был глубоко оскорблен.

Он вступил в кафедральный собор, размышляя, как ответить анонимным заговорщикам. Самое скверное заключалось в том, что этот мирок, закосневший в невежестве под постоянной угрозой турецкого кинжала, не созрел, чтобы выслушать правду. Однако архиепископ не станет умалчивать о своем споре с римским престолом, напротив, он подчеркнет, что не он исказил Христово учение, а они сами, те, кто стоит за подлой прокламацией! И он пригвоздит их к позорному столбу, как они хотели поступить с ним. Да, он подумывал о выходе из церкви, но теперь – ни за что! Мысль о том, чтобы после долгих лет взаимных обвинений дать открытый бой, вдохновила прелата; не глядя по сторонам, он устремился к кафедре. Но храм был пуст. На скамьях для капитула и для епископов не было ни одного человека. Столь же безлюдны были скамьи дворянства; лишь одна-две робкие фигуры бродили в огромном здании. Он сам оказался в западне… Это было хуже побиения камнями. Против анонимных инсинуаций и бойкота не было защиты. Пыл Доминиса угас. Ошеломленно смотрел он на притвор, освещенный солнцем, проникавшим сквозь высокие окна. У задней стены высилось кресло примаса, вдоль боковых – по обе стороны в два ряда – находились скамьи для клира, правая их часть представляла собой чудесный образец резьбы по дереву, шедевр мастера XIII века. В этой пристройке архиепископ предполагал созывать собор, как бывало при королях хорватских, здесь он намеревался заново провозгласить свое старинное право. Но кругом царило безмолвие, незанятое кресло примаса противостояло пустынным скамьям для дворян; не было и никогда не бывать разговору между предстоятелем и ею советниками. Далматинские епископы предали его точно так же, как себялюбивый, никого не подпускавший близко капитул. Подавленно и сокрушенно прощался Доминис со своим воображаемым королевством, осужденный на одинокие поиски в заоблачной вышине. Уродливые леса, поддерживавшие верхние галереи, были наконец разобраны, и мавзолей римского императора вновь предстал в первозданной красоте, чистый и просторный, готовый к торжественному приему нового гостя; однако нынешний архиепископ в своей пышной мантии не соответствовал более его чудесному убранству. Высокие своды, опиравшиеся на могучие античные колонны, усиливали ощущение пустоты и потерянности. Безлюдный собор словно раскрыл на одинокого проповедника свою пасть, в которой зубьями торчали каменные статуи святых и пылали в полутьме огненные языки витражей. Эта пасть кусала и заглатывала его во время бесчисленных утренних месс, торжественных служб, иллюминированных вечерних бдений, и вот теперь она выплевывает его, как обглоданную кость.

– Сплитский антипапа!

Доминис удивленно повернул голову к дворянским скамьям, где в пустом ряду стоял доктор Матия Альберти. Он сгорбился, словно не имея сил выпрямить спину, вогнутый куда-то внутрь самого себя. После стольких лет собачьего молчания наконец-то он выкрикнул свои слова, торжествуя и вместе с тем пугаясь собственного поступка. Голос его дрожал от напряжения.

– Сплитский антипапа! Ты хотел обрушить столпы власти Рима, ты хотел оплот христианства превратить в храм своего еретичества. Ты хотел возвысить трон над алтарем. А чего ты добился? Твое лживое учение разоблачено! Твой блуд открыт! Твоя церковь пуста!

Анонимный автор и распространитель ядовитых листков не выдержал и теперь бросал свои обвинения в лицо обвиняемому, сгибаясь и трепеща, изнемогая от гнета тяжкой, напряженной тишины. Но усталого человека, стоявшего на кафедре, не смела буря его злобы; скорее в растерянности, нежели во гневе, перебирал он в памяти причины их вражды, зародившейся в самом начале.

– Я противостоял римскому самовластию, верно, но почему ты отсюда выводишь, доктор, будто я хотел навязать вам себя как папу? Если некто воспротивится насилию, значит ли, что он сам должен быть насильником?

– Насильник ты непревзойденный! Ты посягнул на права капитула, ты посягнул на права дворянского совета, ты угрожал святым орденам, ты сокрушал все, что оберегало хорватские стены перед турками!

– Я носил митру хорватскую, вспомни, доктор! Митру растерзанного государства… Если б вы желали его обновления, вы присоединились бы ко мне. Но вы заботились лишь о своих привилегиях и бенефициях в отличие от ремесленников и крестьян.

– Ты возмущал лицемерного горожанина, ты возмущал нищенствующего попа, ты возмущал скудоумного крестьянина, а во имя чего? Что сотворили взбунтовавшиеся крестьяне в Северной Хорватии? Со своим вождем Матией Губецем[56] они разрушили замки и разбили крепости, после того как цвет дворянства во главе с Николой Зриньским[57] погиб под Сигетом. И там и здесь чужеземец-завоеватель мог использовать в своих целях этот сброд! Ты пришел сюда как чужеземец, желая разорить древний порядок и навязать свою волю…

Жалкий отпрыск славного сплитского семейства Альберти кричал с пустых дворянских скамей в безлюдном соборе, бросая вызов архиепископу. Одиночка, сейчас он представлял здесь свое спесивое дворянское сословие, защищавшее подвергшийся угрозе порядок. Верно, не мог не призвать Доминис, он остался чужд всем группировка» осаждаемой врагами общины. Каждая из них имела свои святыни и свои знаки отличия, недоступная для тех, кто не состоял ее членом. Отрицавший эти препоны и перегородки свободный ум неминуемо оказывался изолированным. Зажженные свечи в центральном алтаре как бы несли караул перед притвором, где темнел королевский трон. Так завершалось его правление, по существу даже не начавшись! Пространство позади колеблющихся свечей напоминало мертвецкую, отравляя легкие вонью свежей известки. Что здесь останется? Он попытался было убедить в чем-то своего сжигаемого лихорадочным пламенем могильщика.

– Каждый из вас прикрывается интересами своих единомышленников, неспособный услышать, что я говорю…

– Я слышал тебя, – перебил ревностный посетитель всех его проповедей, – я думал о каждом твоем слове. И тогда меня озарило… Ты – Понтий Пилат, прокуратор венецианских завоевателей! Так ты начал в Сене, так ты продолжал здесь, Пилат!

– Значит, ты меня поместил, безумец, в свою мистерию. А если б ты попытался понять мои намерения…

– Я раскусил тебя!

– Да, но только не меня, а созданный тобой призрак. Я хотел, чтоб вы узрели более широкие горизонты…

– И позабыли о своем, о том, что находится здесь? Этого ты хотел, премудрый Люцифер!

Произнося имя дьявола, доктор Альберти вздрогнул. Злоба завела его в такую даль, где до сих пор он еще не бывал. Растерянно смотрел он на архиепископа, стоявшего в торжественном облачении на кафедре у толстой колонны мавзолея, в окружении постыдных символов слепой веры. Брань вывела Доминиса из равновесия. Вспомнились многолетние оскорбления, а долго томившееся слово рвалось наружу. Обидчик вместо того, чтобы просить прощения, дрожа всем телом, оправдывался:

– Когда папа проклял Республику, ты всех науськивал на святой престол. И позже, когда Сенат стал на колени, ты продолжал бунтовать… Чего тебе здесь надо? Чего? Папа Павел Пятый запретил тебе появляться в церкви.

– Тут я предстоятель!

– Возвещено, – таинственно понизил голос обезумевший доктор, – в церковь войдет в мантии епископской антихрист…

Неистовый фанатик корчился на дубовом сиденье, точно в самом деле узрел антихриста. И после яростного своего нападения сник, потрясенный видением, которое сам вызвал. Ясного признака, как отличить врага от недруга, не было. Вечное подозрение поддерживало веру. Окруженный алтарями мучеников в пустом храме архиепископ содрогнулся при этой мысли. Антихрист? Как его узнать? Все, что он начинал и задумывал, все отпугивало верующие души. Неведомый дух говорил его устами, дух, происхождения которого он не знал. Сам Люцифер?

– Антихрист, возвещено, – бормотал почти лишившийся сил доктор, – водрузит вместо божества плоть и утвердит власть светскую. Ты заставлял своих учеников изучать материю, наслаждаться обнаженной плотью, ты защищал закон Республики. А куда ведет этот твой путь?

Расширенные безумием зрачки видели адскую цель, которая от Доминиса, исследователя, ученого, оставалась скрытой. Что мог он противопоставить убежденности доктора, кроме своих сомнений? Глухое чувство вины давно мучило прелата; теперь ему бросили в лицо – антихрист… А исходивший ужасом борец против дьяволов, трепеща, продолжал:

– Ты предал святого отца, который посадил тебя здесь, ты прокладывал путь безбожникам и тиранам…

Наконец доктору Альберти удалось поразить в самое сердце своего недруга, и ненависть ответила на вызов ненависти. И тот и другой годами оспаривали в противнике собственные сомнения сперва осмотрительно и учтиво, чтобы теперь отбросить всякие околичности. Их спор звучал в полутемном соборе богохульственно и искусительно, словно два демона столкнулись в обители окаменевших христианских мучеников, озаренные дрожащим сиянием алтарных свечей. Одинокие фигуры молящихся, подобно каменным изваяниям святых в нишах, замерли в закоулках огромного здания, безмолвно присутствуя при бесовской схватке.

Марк Антоний поднял руку, сгоняя минутное оцепенение, и все, что здесь произошло, показалось ему чудовищным фарсом. Слишком жалко и ничтожно! Растерянно оглядевшись по сторонам, он медленно спустился со своей кафедры, спустился навсегда.

На пустынном Перистиле у аркад Диоклетиана стояла группа дворян. Бросая откровенный вызов, они не поздоровались с ним. Приглушенный возглас: «Венецианский шпион!» – раздался у него за спиной, и еще более слабый: «Продал ускоков!», но и то и другое сказано было настолько тихо, что он не мог обернуться и призвать обидчиков к ответу. Ему наносили удар в спину с безопасного расстояния, так, чтобы он не мог защищаться. Это новое оскорбление, на которое нельзя было ответить, вызвало в памяти другие обиды, и боль острыми челюстями схватила сердце. Цветочную пыльцу его миротворческих насаждений пиратские ветры разносили по всему берегу, чтобы здесь она принесла ядовитый плод. Обе его попытки возглавить свое стадо окончились одинаково: и оттуда, ив Сеня, и отсюда, из Сплита, изгоняет его жалкая узость фанатиков. Безумный доктор точно определил причины его неудач: под мантией, дарованной папой, бунтарь не смог распрямиться во весь рост.

Отвергнутый паствой епископ удалился в свою библиотеку, где с молчаливым сочувствием его окружили друзья. С гор верхом примчался постаревший Дивьян, едва услыхав о прокламациях, направленных против пастыря.

– Проклятые иезуиты! А капитул и дворяне? – ручался он. – Но надо лишь выдержать первый удар, и тогда они сами пойдут на попятную, римские прихлебатели!

– Горожане помнят, – говорил Капогроссо павшему духом прелату, – что ты был с ними в самую тяжкую пору, когда свирепствовал мор. Минует ослепление, и они снова будут тебя слушать.

– Да, – ободрял Иван, – надо выдержать, чтобы разрушить подлый союз иезуитов и капитула.

Однако у непринятого проповедника, изгнанного с кафедры, созрело иное решение, и он высказал его:

– Несчастная глухая провинция! У подножия турецкого Клиса утвердилась ты, сломленная Римом. Я же пойду в Венецию вместе со своими учениками. Там я продолжу борьбу против папства, и победа там станет победой здесь!

– Ура! – радостно воскликнул Матей, всегда жаждавший легкой жизни. – Уезжаем в Венецию!

– Не спеши, Маркантун! – предостерегал осмотрительный купец. – Там под тебя тоже подкапывались. В конце концов и венецианцы вспомнят, они ведь обвинили тебя в государственной измене, будто ты продал императорскому двору планы Приморья и Крайны, рассчитывая переселить туда ускоков.

– Бессмыслица! – миловидный монашек легким движением руки справлялся с любыми затруднениями. – Как же иначе мог высокопреосвященный вести переговоры между обоими правительствами?

В отличие от своего товарища, на которого лицемерный Сплит давил тяжким кошмаром, Иван возражал против отъезда. Если они здесь оказались одиноки, что им делать на чужбине? Преданный загорец попытался суровой откровенностью побудить примаса отказаться от своего решения:

– Вспомни, учитель, что заявил Лютер перед собором! «Здесь я стою и не могу иначе».

– За мной нет германских князей, – возразил Марк Антоний, – нет рейхстага, нет даже народа с общепризнанным именем. Здесь самая мысль уже является предвестником бед. Я поеду в Венецию со своей рукописью.

– Ты завещан новому миру, – радовался нетерпеливый Матей, – который уже существует в твоих сочинениях.

– Ты надеешься опубликовать там свою книгу? – серьезно спросил Капогроссо.

– Лицемерная Венеция такой же нага противник, как и папский Рим, – напомнил Иван. – На западе торжествует идея великих монархий и объединенных государств. Твои же общины, учитель, напротив, имеют у славян глубокие корни. Много близкого в этих наших коммунах с далекими русскими общинами, они основаны на стихийном, совместном бытовании людей, на уважении к каждому своему члену. Взгляни, здесь собраны коллекции книг на многих славянских языках и наречиях. Даже Общество Иисуса в Риме посылает сюда свои бревиары на словинском языке! Неужели мы, самые ученые здесь люди, уступим? Это было бы непростительно… Пора построить в Сплите или поблизости от него типографию и писаным словом противостоять нашествию иезуитов. Когда ты закончишь, учитель, свое сочинение, ты напечатаешь его здесь, на нашем языке!

Давние замыслы Доминиса все еще вдохновляли его молодого и горячего сторонника, в то время как сам архиепископ во многом уже с ними расстался. Перестройка собора святого Дуйма, предпринятая, вероятно, совершенно напрасно, поглотила все его сбережения, и теперь он с трудом мог бы собрать нужную для строительства типографии сумму. А кроме того, что сказали бы на это Венеция и Рим…

– Такая книга? Для кого? Ха, ха, ха… – залился смехом второй его ученик. – Для безграмотных дворян? Для замшелых каноников? Или для этих колбасников, башмачников, бродяг… Сумасшествие!.. Будь благоразумен, Иван! – уже всерьез продолжал Матей. – Неужели ты не видишь, какая это страшная глушь? Дворяне мечом и виселицами оберегают свои привилегии, капитул пожирает свои бенефиции, отгородившись ото всех, городские цехи никого не принимают со стороны; все здесь мелкое, убогое, жалкое! Кто согласится с новой истиной? Здесь не нужны ученые люди!

– На селе народ тверже городских, – возразил непоколебимый загорец, – там дальше видят. В селах я находил единомышленников и по Неретве, и за Савой…

На коне и пешком прошел он эти долгие и опасные пути, заходя далеко к северу в поисках редких книг для библиотеки архиепископа. Непримиримость Доминиса поддерживала дух неутомимого его последователя, в то время как сам прелат уже стремился к покою, уединившись в своем кабинете. Здесь и там Иван оставлял своих сообщников, запоминал адреса, множа число друзей Доминиса, сам не зная зачем.

– Болтовня! Болтовня! – повторял Матей. – Книга, созданная у нас, для большого мира не существует. Отдай ее, мудрейший, туда, где тебя увенчают славой.

Постаревшему путешественнику не хотелось покидать насиженные места. На исходе жизни пускаться в далекие, неведомые края? Он надеялся, что под сенью мирта сможет снять урожай с нивы посеянных знаний и отдохнуть с чашей вина в руке рядом с женой. Наступила пора когда уже не привлекали открытия – в душе и мозгу столько всего накопилось, что необходимо было осмыслить додумать до конца. И вот теперь именно это, невысказанное, толкает в путь: его книга! Вопль, вырвавшийся из уст после долгих лет молчания, жалкого молчания панского вассала, был сильнее хворей, усталости, естественного желания отдохнуть, он заставляет забыть об осторожности. Пусть все, идущие по стопам мессии, услышат правду о церковном государстве!

Монахи поспешно упаковывали в сундуки рукописи и книги. Особую ценность представляла коллекция манускриптов на славянских языках, которую Доминис собирал годами и в которой были редчайшие экземпляры. Необычный красивый шрифт на переплетах уносил его думы· в те огромные, неведомые земли к северу от пояса гор куда он стремился в начале жизни, однако мечты его растоптали копыта турецких коней, заглушили вопли крестоносцев. Сгущающиеся тучи закрывали пути-дороги епископа. Он не различал больше, что находится перед ним, но оставаться на месте означало отречься от самого себя. Насколько легче было виттенбергскому реформатору, который мог гордо поднять голову перед порталом своего собора! А здесь, за спиной сплитского бунтовщика, капитул и дворяне вели переговоры с Римом, набожные горожане робели. Тяжелая грозовая туча окутала Доминиса; свинцом залило ноги путешественника. Как достигнуть надежного берега через океан тьмы? Сквозь шорох старых бумаг, которые перебирали его ученики, опечаленный пастырь слышал далекие голоса своей паствы, окружившей костры, где жарилось мясо, в его ушах звучали приветственные вопли в честь генерала иезуитов, и опять его охватывал страх перед подлыми прокламациями. Нет, здесь ему нельзя оставаться, здесь ему не выдержать!..

Густые облака закрыли горизонт. Ветер слабел, и парусник, на котором уплывал далматинский примас, медленно скользил в угрюмую неизвестность. По временам начинался дождь. Капогроссо, сидя на носу, встревоженно смотрел вперед. Опасная погода! Плотный туман поглощал звуки. Матросы напрасно натягивали паруса, большой посередине и два дополнительных на носу и на корме, в надежде заставить деревянную махину двигаться побыстрее. Капогроссо указывал, где подтянуть, где отпустить снасти, стремясь поскорее миновать опасный пролив – в непогоду венецианские корабли не слишком усердно охраняли проход.

Хмурый, дождливый рассвет, словно задушенный низкими облаками, соответствовал настроению Доминиса. Не радовали и озаренные солнцем берега и острова. Лучше вовсе ничего не видеть. Ведь столько красоты в этих пейзажах, которые он навсегда покидает! Он чувствовал себя собственником бесконечных пестрых виноградников, каменных склонов берега, прихотливо разбросанных на морской пучине островов. Нигде не была природа столь щедрой и любвеобильной, как в этом его королевстве. Но люди отравили ему наслаждение. И вот теперь его провожает долгое бесконечное стенание.

Погребальный плач вполне соответствовал…

Он решил в последний раз посетить родной дом и кладбище предков. Городок на холмах между двумя лощинами всегда был местом паломничества. Здесь зародилась его любовь к огромному миру, и вот после мрачных разочарований возвращался он к живописному, поросшему лесом, благоухающему берегу Раба.

Судно!

Капогроссо бросился вниз, и сигнал тревоги мгновенно вызвал команду из недр корабля на палубу. Все взволнованно кинулись к борту, куда указывал купец, кто-то крикнул, что слева еще одно судно.

Ускоки! Вот оно – то, чего так опасался невооруженный купец! Две лодки вынырнули из серой мглы, гребцы сильными взмахами гнали их к тихоходному кораблю. Ни ветра, чтоб ускользнуть, ни пушек, чтоб сразить нападающих. В лодках сидело человек по двадцать.

– Сдавайтесь! Сдавайтесь!

Марк Антоний спустился к себе в каюту. Любая попытка защититься только озлобила бы пиратов. А пока купец будет пытаться поладить с ними, им лучше его не видеть. Защищенный своими ящиками, он вслушивался в неистовый шум за дверью, и ужас охватывал бывшего сеньского епископа. Что, если они ворвутся сюда и узнают его? Какая память о нем сохранилась у них спустя столько лет? Он без особой радости перебирал события своей первой миссии, которая привела к кровопролитию. Теперь ускокские топоры разрубили кору забвения! И вновь ожила полоса жизни, ожило все неоконченное и неразъясненное ожило со своими неизбывными тревогами. Нападающие были детьми и родственниками людей, убитых всего полтора десятилетия назад, с молоком матери впитали они ненависть к убийцам. Разве играет теперь какую-нибудь роль тот факт, что они сами уложили полковника Рабатту? Жажда мести не стихала в их душах, как не утихало море у подножия грозного массива Велебит.

– Ваш корабль венецианский, – говорил на палубе капитан ускоков, не слушая купца, старавшегося его разубедить.

– Ясное дело, венецианский… – поддержали его товарищи, тем временем тоже поднявшиеся на палубу замершего парусника. Все обстояло очень просто: чтобы ограбить со спокойной совестью, надо было объявить судно собственностью венецианцев.

– Проклятая Венеция, союзница султана, завоевательница Приморья, – объяснял суровый капитан, – находится в состоянии войны с венгеро-хорватским королем. Мы заберем то, что ты, предатель, хотел увезти в Венецию!

– Ясное дело, заберем, – поддержали горластые воины, – добыча ратная, как полагается на войне!

Капогроссо умолк, его матросов вовсе не было ни слышно, ни видно. Пусть забирают, только б никого не прикончили или не взяли в рабство. Пираты проворно очищали трюм, сбрасывая немногие мешки и сундуки в свои лодки, плясавшие на волнах и стучавшие в борта. Наконец угрожающий топот приблизился к центральной каюте.

– Сюда вы не войдете! – крикнул Иван, закрывая собой двери.

– Прочь, монах! – отстранил его предводитель под крики одобрения товарищей. – Убирайся! Займись, парень, своими четками и не лезь в мужские дела! Видать, тут венецианский прислужник прячет ящики с золотом. Пошел.

Доминис встал с сундука, где лежало его имущество, и направился к двери, опасаясь за своего решительного ученика больше, чем за себя. Разочарованные небогатой добычей, извлеченной из трюмов, ускоки толпились перед каютой, стремясь поскорее покончить с делом и опасаясь появления венецианских кораблей.

– Разве вы христиане? – крикнул Иван. – Грех останавливать мирный торговый корабль. Назад, пираты!

Угрожающие возгласы были ответом на его слова. Однако нападать на монаха, говорившего на их родном языке, они пока не решались.

– Хватит, – торопил кто-то сзади. – Венецианцы подойти могут, убери монаха от двери! Да-а-а-вай…

– Что внутри? – услышал Доминис голос капитана.

– Там нет сокровищ, хозяин, – спокойнее ответил Иван. – Отступитесь, люди, если в бога веруете.

– Мы – воины христианского венгеро-хорватского короля, – важно внушал капитан. – Наш король ведет войну с коварной Венецией…

ция с Римом.

– Смотри-ка! – изумленно воскликнул капитан. – Не иначе, ты – посланник нового хорватского короля?!

Хохот заглушил его слова. В тот момент, когда император вступил в войну с Венецианской республикой, якобы защищая именно этих пиратов, опасно было смеяться над венгеро-хорватским королем, и это, должно быть, понял даже непреклонный Иван, сразу прикусив язык. А тем временем кому-то удалось нажать на ручку незапертой двери, и она мгновенно распахнулась. Увидев за нею высокого епископа, толпа разом стихла и чуть подалась назад, но один из ускоков постарше громко воскликнул:

– Епископ! Де Доминис! Венецианский палач…

Грозное молчание, вызванное его появлением и глыбой придавившее плечи бывшего сеньского епископа, сменилось яростным воплем. Взаимное потрясение было огромным. Доминис никого не узнавал в толпе, но по искаженным лицам видел, какие воспоминания остались о нем у этих людей. Привидение! Призрак, выросший из рассказов предков… Буря гневных восклицаний и брани обрушилась на архиепископа, передние угрожающе подступали к нему. Ужас, но еще сильнее незаслуженные оскорбления побудили его попытаться оправдать себя, избавить от гнусных подозрений, которые они теперь высказывали ему в лицо, собираясь учинить расправу.

– Вы меня называете венецианским шпионом и палачом, тогда почему венецианцы обвинили меня в государственной измене? Потому, что я хотел мира между вами!

– Ты уговорил нас заключить перемирие, – возразил старый ускок, перекрывая всеобщий шум, – чтоб венецианцам было легче нас перебить!

– В Сене вас вешал полковник эрцгерцога и кесаря, которого вы называете хорватским королем. Я хотел вернуть вас к земле, к земледельческим занятиям…

– Ты хотел переселить нас…

– А что вам оставалось делать на ваших камнях, в крепости? Я хотел, чтобы вы ружьем и топором защищали нашу старую границу от турок, а мотыгой и плугом добывали хлеб свой насущный…

Объяснения епископа потонули в яростных криках. Предатель! Их, героев, запрячь в плуг? Превратить в крестьян… Ненависть, передававшаяся от очага к очагу, вспыхнула пламенем наконец-то настигшей предателя мести. Марк Антоний отступил на шаг перед искаженными лицами, горящими взорами, полными угрозы жестами, кто-то толкнул его, он упал на сундук, в ужасе прикрыв голову рукой, и все померкло у него в глазах.


предыдущая глава | Еретик | cледующая глава