home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



VII

Где искать начало конфликта Доминиса с папством? Будущий исследователь остановится перед грудой жалоб и приговоров, вынесенных в связи с ежегодной выплатой сплитским архиепископом пятисот дукатов его сопернику-итальянцу. Вполне можно подумать, будто именно это стало главным стержнем в жизни еретика. В самом деле, ведь когда итальянца Андреуччи поставили епископом в Трогире, Марк Антоний решил, что тем самым обязательство потеряло силу. Он и прежде не признавал этот чрезвычайный налог, давно вошедший в обычай и подвергшийся осуждению с начала реформации, потому он и не спешил с уплатой навязанной дани, оттягивал ее как только мог, а с момента назначения Андреуччи и вовсе прекратил выплату. Трогирский епископ получал не меньший доход, а кроме того, подчинялся ему как примасу Далмации. Выплата денег суфрагану наносила еще больший урон и без того ущемленному достоинству архиепископа. Доходов Доминиса едва хватало на то, чтобы содержать вновь открытое училище, чтобы начать перестройку тесного собора и тем самым попытаться поднять свой авторитет. Будучи профессором в Падуанской академии, он достаточно ясно понял, каково живется в этом мире человеку, лишенному постоянного и притом крупного дохода. Теперь диоцез обеспечивал ему независимость и какое-то влияние; иначе его замыслы оставались бы пустыми мечтаниями. В надежде освободиться от позорного, грабительского условия Доминис изобрел собственную правовую систему. Жалобу за жалобой отправлял он в Рим, детально разъясняя свою позицию, оспаривая и опровергая решение папской канцелярии. Но чем убедительнее были его аргументы, тем непреклоннее становились римские учреждения. Он проигрывал тяжбу во всех инстанциях. Курия неумолимо требовала, чтобы он продолжал выплачивать деньги более состоятельному Андреуччи, осведомителю Ватикана в венецианской Далмации, и в конце концов наложила секвестр на имения архиепископа.

– Обоюдное упрямство, – восклицает беспристрастный инквизитор, – к сожалению, столь частая причина споров!.. – Нет, ибо не требует ли объяснения именно это самое упрямство? Что заставляло мудрого дипломата Марка Антония обострять конфликт, ведь иным путем он наверняка добился бы в Риме большего? А что заставляло папу Павла Пятого и выживших из ума кардиналов требовать исполнения абсурдного условия, абсурдного несомненно, поскольку своего любимца они наградили гораздо более богатым диоцезом? Причины лежат глубже, нежели это отражают бумаги. Конфликт начался раньше постыдного декрета папы Климента Восьмого. Иезуиты не могли простить своему талантливому питомцу, что он вышел из их ордена, и непрерывно следили за ним с тех пор, как он добился признания на теологическом факультете в Падуе; консервативной лицемерной курии не по нраву пришлась откровенность и высокая научная репутация далматинца… Оснований для взаимного недоверия находилось достаточно. Удачливый посредник между императором и дожем ожидал в Риме красной кардинальской шляпы, но от него отделались, наградив лишь архиепископской мантией, и отослали к опасной турецкой границе; а чтоб он был тише воды, ниже травы в Сплите, навязали унизительные условия. Не внемля его просьбам и добиваясь покрытия долга с помощью венецианского суда, иерархия таким образом убивала двух зайцев: выплачивала из чужого кармана вознаграждение своему агенту и, что было важнее, лишала средств опасного бунтовщика.

Трудно оспаривать, раздумывал Скалья, слушая исповедь своего узника, что иезуитские осведомители не уловили то, чем были заняты помыслы Марка Антония. За ним рано стали следить, как, впрочем, и за любым иным учеником с выдающимися способностями или особенным происхождением. На его проповедях всегда было немало людей, шпионивших за ним по приказу Священной канцелярии или самого генерала ордена иезуитов. Они тщательно записывали все, что он говорил и что говорили о нем другие. Подслушивание было основным методом в деятельности святого ордена, однако весьма усердными в этом проявили себя и добровольные помощники, рядовые католики. Когда экс-профессор занял кафедру в соборе святого Дуйма, не кто иной, как доктор Матия Альберти, автор хорватской грамматики и мистерий о страстях господних, следовательно, человек достаточно образованный, в течение многих лет вел запись его высказываний. Сей почтенный дворянин и писатель отправлял свои заметки епископу Андреуччи в Трогир, а тот пересылал их дальше – в папскую канцелярию. Вынюхивая самое сокровенное, грешное с ее точки зрения, церковь укрепляла свою власть над душами и судьбами людей. Черный крестик с самого начала отмечал биографию Доминиса. Лишь поверхностный наблюдатель искал бы ключ его судьбы в груде бумаг связанных со злосчастным финансовым обязательством. Долгая тяжба, по существу, представляла собой лишь двусторонний обмен «любезностями» в# предвкушении решающего расчета.

Семя ереси уроженец острова Раб принес уже в иезуитскую коллегию. Прибыв из края, где и католики и православные в равной мере подвергались насилиям турок юный Доминис возмущался расколом в христианской Европе и сразу восстал против воинствующего и догматического единения церкви, навязанного папским Римом. Взаимная терпимость, существовавшая у него на родине между сторонниками латинских и греческих обрядов, испытанная в стольких грозных столкновениях, могла послужить примером сосуществования религий и в других странах. Интеллектуал, обращенный к изучению Вселенной, не мог больше всерьез воспринимать старые схоластические теории. А лишив волшебного ореола небесную радугу и отточив свой взор с помощью, тончайших оптических инструментов, как мог он принять теперь мистическую науку, твердившую о неприкосновенных таинствах? Он ясно сознавал, что народ обманывают ложными святынями. Он выдел погоню за властью и богатством там, где проповедовались нестяжательство и любовь к ближнему. Часто бывая в Риме и в римских провинциях, он понял, на чем держится папский престол. И когда обозленные кардиналы отправили его в глушь к бастионам турецкой крепости, он продолжал вести тяжбу со своими противниками в Риме. Предшественник Галилея в конструировании телескопа оказался дьявольски прозорливым. Его точка зрения сложилась во время собственных оригинальных исследований. Борьба против мистифицированной схоластики за свободу мысли стала страстью ученого, с которой Священной канцелярии в дальнейшем придется бороться с помощью костра. Доминис созрел на профессорской кафедре, и теперь он не согнется под грузом теорий о папской непогрешимости. И даже облачившись в пастырскую мантию, взяв в руки посох, он оставался гражданином новой эпохи, устремленным к новой науке, к торжеству естественных прав человека.

«Противоречие заключается в нем самом», – приходил к выводу инквизитор. Тщеславие, желание выдвинуться и страсть к деньгам побудили ученого украсить свою голову митрой. Его вычурный язык был мало понятен мирянам, самое существование которых было поставлено под угрозу и которые ожидали чуда. Как мог он приручить дикое стадо? Какой светильник зажечь в кромешной тьме человеческих душ? Его паства не могла принять закон иначе как в виде святых обрядов, освященных папским авторитетом. «Стоит показать стаду, – думал римский кардинал, следя за нптью рассказа Доминиса, – что закон этот человеческий или дан природой, как тут же воцаряется беззаконие. Еретик возражал: важна истина. Верно… Быть посему! Но твоя научная истина заключается лишь в том, что ты и тебе подобные могут всякий раз утверждать заново, всегда и повсюду. Почему ты тогда приемлешь евангелие, которое давным-давно известно и которое никому по собственной воле не дано пересматривать? Почему ты ставишь себя выше всех прочих прелатов? И если свободное, ничем не ограниченное изучение наук что-либо в тебе и сформировало, то лишь гордыню, высокомерное желание всегда и повсюду быть первым».

Курия допустила ошибку, размышлял Скалья, отправив Марка Антония в далекую епархию, где он остался один на один со своими безумными мыслями. Кардинал слушал его рассказ и мысленно переносился в безлюдные сумерки у башни перестроенного мавзолея Диоклетиана. Ночь могильной пеленой опускалась с неба, окутывая дерзкого мыслителя. И ощущение неизбывной безнадежности выразилось в мгновенно вспыхнувшем бунте. Даже когда от зимней вьюги закрыты все отдушины, она продолжает завывать и реветь в душе человека с не меньшей силой. Проделки сплитских повес больше не доставляли ему удовольствия, солнечные арабески угасли в мертвых развалинах. Сквозь крыши домов и в узкие улочки врывались легионы бесов; от их злорадного посвиста словно оживал императорский дворец, вздрагивал, дрожал – кругом вой, визг, звон, кто-то кого-то звал. Изредка шаги ночного сторожа или соглядатая звучали диссонансом в этом искусительном кошмаре, или припоздалый гость слабо постукивал кольцом в двери. И это все. Ничего больше не слышно в долгой волчьей ночи. Архиепископ сидит перед трепетным огоньком светильника, погрузившись вместе с ветхим императорским кораблем в пучину тьмы. Время от времени он хватается за перо, точнее, за весло, с помощью которого надеется избежать полного кораблекрушения. В чем заключался источник вдохновения его проповедей его записок? Безусловно, причин было много, и одна из них – неистовство стихии над головой.

Дремучее захолустье, центр которого лежал в часе езды верхом от турецкого Клиса, не подавило дух протеста. Напротив! Взгляды Доминиса как раз и сложились в систему именно здесь, на развалинах старинного хорватского королевства. Отослав на заброшенную границу, курия тем самым вернула его на родную почву, где гений смог воспарить к звездам. Отношение к нему, нищета, повсеместное невежество, глупость и шпионство, которые он встретил здесь, явились последним толчком. Там, где любой другой сдался бы, Марк Антоний перешел в наступление, имевшее самые далекие последствия. Он разыскал оружие, правда заржавевшее, но все еще годное к употреблению. Этим оружием было право хорватского примаса. Уже самим своим назначением архиепископ Сплитский приобретал украшение к титулу, которому перестали придавать какое-либо значение. Курия и ее слуги в Далмации были ошеломлены, когда сей квазипримас начал на деле осуществлять свою власть. Исключительно трудоспособный и проницательный, он много писал, разрешал споры в соседних диоцезах, оделяя советами тамошних епископов, которые письма его пересылали в Рим, где в свою очередь их читали с изумлением. Примас Далмации и Хорватии… Как при королях хорватских?! Воспоминания страшили. Подозрения Ватикана разрешились гневом на ученого узурпатора по ту сторону Адриатического моря.

Однако бывший профессор не желал понимать, что его громкий титул – лишь увядший листок минувшего королевского лета. В ответ на предостережение и даже осужден ние со стороны архиепископа управляющий хварской епархией однажды обругал его в самом Сплите. Папа Павел V в очередной раз отверг его жалобу на Андреуччи. Когда Доминис попытался призвать к порядку ватиканского шпиона, который своим наглым и высокомерным поведением вводил в соблазн капитул и верующих в Трогире, тот отвечал ему оск

Укоризнами и выговорами, широко опираясь на доносы, курия недвусмысленно дала ему понять, кому принадлежит власть в церкви. И не только далматинские епископы отвернулись от обновителя, но и сплитский капитул стал сторониться его. Архидьякон собирал каноников на тайные совещания, где принимались решения и замещались вакантные должности и никто не спрашивал мнения архиепископа. Тщетно бушевал он в своем уединении. А когда попытался наказать непослушных, венецианский провидур воспрепятствовал ему своей властью. Мало кто столь ощутимо и столь горько почувствовал нетвердость и шаткость своего положения. Предшественники его развлекались каждый по-своему: кто в Италии, кто на море. Он захотел наполнить каким-либо конкретным содержанием старые титулы, и его мгновенно одернули.

В непрерывном конфликте с капитулом он нашел поддержку низшего духовенства; но оно не отличалось образованностью и было рассеяно по турецким рубежам. Аристократы и ускоки стремились к новому походу на Клис под знаменами Габсбургов, а он приобрел лишь сочувствие ремесленников и купцов, которые предпочитали жить да и торговать в мире; и это была слабая опора. Под возрастающим давлением Рима богом данными союзниками могли стать именно окрестные епископы, платившие одинаковые с ним налоги и управляемые издалека. Однако едва ли кого-нибудь из этих иностранцев всерьез беспокоил свой истинный престиж. Кардинальская элита в Ватикане презирала их, а они вымещали свои обиды на народе, чей язык даже не понимали. И весь этот униженный, исстрадавшийся мир находился в абсолютном подчинении у святого престола. Достоинство иерарха, достоинство человека… какая тому цена? Мистической силой обладал римский первосвященник. И тот, кто находил поддержку у церкви, сам становился в ряды избранных и всемогущих. А Доминис, с тех пор как на него легла тень папской опалы, в глазах «верных» превращался в восковую фигуру.

Как избежать смертельной угрозы? Откуда взять жизненные соки для своих видений? Что противопоставить князю церкви и феодалам в красных шляпах? Его собственная позиция определилась; теперь ему необходима помощь христианской Европы, измученной религиозными раздорами. Подобно прочим реформаторам своего времени, он принимал за основу евангелие, но заветы раннего христианства по-разному звучали в осмыслении физика и миротворца, гражданина мира и церковного прелата. В почти уничтоженном наследии предков Марка Антония привлекал родственный ему дух, которым он надеялся пробудить христиан. Пытаясь защититься от всеобщего господства церкви над душами, делами и имуществом верующих, он формулировал принципы децентрализации и равноправия общин, последовательно сокрушал мистические догматы, отделяя светскую власть от церковной; в атом Библия и старинные предания сослужили ему добрую службу. Разве в эпоху раннего христианства не развивались равноправные общины? Не является ли папство позднейшей выдумкой императоров? Разве не ясно сказал Христос, что церкви не принадлежит светская власть? В том-то и заключается существенное отличие Нового завета в сравнении с историей Моисея и девятью заповедями божьими, где человек свою свободу и свои права вручал небесному государю, определяющему все помыслы и дела людские. И когда Доминис с кафедры собора святого Дуйма ссылался на Киприана и общины первых христиан, он прежде всего призывал к миру и равенству, требовал, чтобы церковь занималась преимущественно вопросами морали. Мысль о том, что заветы раннего христианства сохранились, вдохновляла епископа в его сопротивлении папскому абсолютизму. Найдя опору в философии нового времени, но черпая вдохновение из старого морально-этического источника, он устоял на развалинах развалин, устоял в борьбе против своего капитула, чужеземца-суфрагана и святого ордена. И на этом постоянно угрожаемом рубеже вскоре родится книга, знаменующая собой освобождение от вихря свар и раздоров, от мистического раболепия.

Впервые объявление войны прозвучало с амвона собора святого Дуйма. Подозреваемый в еретических искажениях и лишаемый чести архиепископ защищался наиболее эффективным образом – перед верующими, чтившими Священное писание, опираясь на свидетельства евангелистов и апостолов, он доказывал, что римская схоластика сама искажает христианство. Разумеется, пограничную общину, существовавшую лишь благодаря незыблемой вере и легендам о святых мучениках, нельзя было сравнивать с падуанской аудиторией, где проходили академические дискуссии, поэтому и научные аргументы сейчас уступили место цитатам из Евангелия; точно так же впоследствии построит Доминис свою книгу «О церковном государстве». Творческая мысль ученого и гражданина пронизывает все его труды. Гениальный экспериментатор как бы подбирал метод, с помощью которого он добьется желаемого. Сызмалу соединялись в нем интуиция с жаждой опыта, мысль с действием. Книга для Марка Антония никогда не становилась утешением или компенсацией недостающего реального дела. Словом и делом противостоял он своим противникам и разного рода скептикам. Уже в его сплитских проповедях прозвучали основные мысли, позже получившие полное воплощение в десяти толстых книгах; никогда прежде не испытывал он более сильного желания выйти на арену истории.

Шансы на возможный решающий поворот возникли, Когда неистовый папа Павел V в 1606 году наложил интердикт на Венецианскую республику, которая, осуществляя свое суверенное право, осудила за уголовное преступление нескольких священнослужителей. Анафема папы, высказанная по адресу правительства католического государства, вновь раздула давний конфликт между церковной и светской властью. Венецианский Сенат во главе с отважным Сарпи защищал суверенитет и право Республики от посягательств наместника божьего на земле, который запретил венецианскому духовенству исполнять свои обязанности до тех пор, пока Сенат не уступит. Пришло время определиться, время, когда храбрецы выходят вперед, а осторожные подаются назад. Обруч, который Рим создавал вокруг Марка Антония, лопнул, и прерогативы примаса обрели наконец реальную силу на длинном побережье старой Хорватии.

Оплотом католичества в Далмации становится архиепископский дворец. Необычные гости появляются в нем, а горожане, которым ничего пока точно не известно, пребывают в смущении. Библиотека ученого превратилась в боевой штаб. Туда приносили депеши, оттуда посылали депеши, доверительные и важные. После длительного периода удушающей тишины Марк Антоний жадно ожидал подступающего с запада урагана. Он стал как бы осью, центральной точкой, вокруг которой вращались остальные; масштаб решений уносил его в заоблачные высоты. Епископы сохраняли сдержанность: они охотнее предпочли бы выждать в сторонке исход дуэли между Римом и Венецией. Однако исступленный Павел V не позволял: интердикт! Но и повеление дожа категорично: продолжать службы божьи! Какой из двух властей покориться?

Солнце пало за Каштелами, как бы расплескав раскаленный металл по небесному своду. Огненные блики то здесь, то там мелькают в окнах верхнего этажа на южном фасаде перед Серебряными вратами. Досужие гуляки и часовые встревожено вглядываются в фиолетовый пурпур неба. Словно бы зарево на далеком западе… Не угасает, а становится ярче и ярче, разгораясь. Вот в лучах пламени верхушка высокой белой колокольни святого Дуйма. А в окнах архиепископского дворца, выходящих на потемневший восток, зажглись свечи и подслеповато мигают, пытаясь противостоять полыхающему закату.

Доминис вышел на балкон над встревоженным Перистилем, озаренным зловещим знамением на небе. Легкие жаждали глотка свежего воздуха с Марьяна, в то время как в душной комнате у него за спиной гости потягивали охлажденное в глубоких подвалах вино, все больше распаляясь от сказанного и выпитого. Со ступеней мавзолея ласково и загадочно улыбался ему египетский сфинкс. Это каменное изваяние вошло в жизнь архиепископа, точно неведомое и прирученное экзотическое животное. Когда ему не с кем было отвести душу, он гладил его, как вот сейчас, ибо тягостным для хозяина стало шумное сборище. Что ты сулишь мне, прорицатель? Жезл примаса? Как в стародавние времена… Королевский титул… Или крушение… Улыбаешься, змий фараонов, манишь своей улыбкой, а когда мы лишаемся головы, продолжаешь улыбаться, исполненный превосходства. Впрочем, ничего нового под лупой не происходит. Каждый визирь хочет стать султаном, каждый кардинал – папой, каждый князь – королем. Умножить собою число претендентов, а?… Добавить свой камешек к тысячелетней пирамиде. Может быть, повезет. Вспомнилась пьяная здравица королю Хорватии, с которой провожали его сюда римские друзья. Король Хорватии, ха, ха, ха/ А может быть, может быть, пьяная болтовня была знамением судьбы. А ты, хитрец, что ты скажешь? Ты мне так же ответишь? Улыбаешься, как улыбался людской суете в течение тысячелетий. Ветры пустыни смывали твою загадочную улыбку, тучи песка заносили тебя, но ты по-прежнему улыбался, а те, чьи алчные устремления к власти ты поддерживал, исчезли без следа в веренице династий.

Такова слава этого мира…

Жрецы и цари не создали ничего лучше пирамиды Хеопса. Надо раз и навсегда понять, что власть и насилие чужды устремлениям свободного духа. Попытайся разделить их, властолюбивый примас! Обуздай желание, толкающее тебя к вершинам единоличной власти! Ты, придворный змей, ты улыбаешься на рубеже зеленой долины в Сахары, твоя загадочная усмешка открывает путь завоевателям, но куда, куда?

Снизу ему махал рукой Иван – все в порядке. К черту, нет никакого порядка. Кругом ужасающая путаница, в которой никто никому не верит. Венецианский флот крейсирует вдоль далматинских берегов. А здесь, по Перистилю, в центре Сплита расхаживают копейщики, подозрительные ко всем, кто не носит их мундира. В миг раскола власть возлагает надежду только на воинскую силу, не отравленную теологической заразой.

Возле последней колонны аркад Доминис увидел доктора Альберти, который спорил с венецианским офицером. Звонкую итальянскую перепалку дополняла яростная жестикуляция. Фанатик хотел, чтобы щеголеватый воин зарубил себе на носу папский указ, а тот уже начинал раздраженно поглядывать на свой караул. Однако разошлись они благополучно. Подойдя к балкону архиепископа, разволновавшийся доктор крикнул:

– Что же осталось от нашей автономии, высокопреосвященный? Мы – последняя из всех провинций, подчиненных этим наемникам!..

У сплитских аристократов были основания возмущаться. В момент, когда государству угрожала опасность, венецианский провидур пренебрег их автономией, авторитетом Большого совета, как будто они никогда прежде не играли никакой роли. И солдаты вовсе перестали обращать внимание на дворянские галуны и шпаги. Очевидно, вся Далмация была равна, считаясь в одинаковой степени потенциально опасной, когда этого требовала военная обстановка.

Провидур, ожидавший владыку на своем корабле, привез ему важное послание от Паоло Сарни. Архиепископ знал, с чем обращается к нему духовный вождь Сената. Церковные иерархи в светлейшей Республике были полны сомнений, и Марк Антоний мог бы существенно повлиять на их решения; потому-то сам провидур и встал на якорь в заливе, любезнейшим образом поджидая его, в то время как солдаты патрулировали вокруг архиепископского дворца.

– Tempora mutantur![39] – воскликнул доктор Альберти вместо приветствия, появляясь теперь в дверях балкона.

– Будь здоров вовеки! – откликнулось несколько менее взбудораженных гостей. Хмельная компания, собравшаяся за трапезой архиепископа, никогда не испытывала особой охоты к переменам, которых, напротив, алкал автор «Страстей Господних».

– Проклятая провинция, – вторил Доминис своему гостю, – эти мерзкие развалины, где булькают каналы с мочой, всю ночь звенят цикады, а люди храпят в лужах…

– Сплитская кафедра первая в Далмации… – долетел вдруг до его слуха знакомый голос.

Вот оно что, теперь, когда приходится брать на себя бремя ответственности, он принимает мою власть, жонглер.

– …теперь архиепископ тут хозяин, – спешил оторваться от опасного авангарда архидьякон, – и капитулу надлежит исполнять его заповеди.

Смотри-ка, признает, старая лиса!

– Ну да, – поддакивал каноник Петр, – наш Маркантун сам по себе решает, слава господу!

Доминис вернулся в библиотеку, где дым стоял коромыслом. Высказываться откровенно всегда было погибельно, ведь единому богу ведомо, кто окажется победителем завтра… Утвердившись вновь во главе своего большого стола, обычно занятого рукописями, а сейчас уставленного кувшинами с вином, он с отвращением наблюдал, как лицемерили гости. Конечно, они не столько любили святого отца, сколько монетки, которые приплывали к ним после крещений, венчаний, отпеваний, молебнов или панихид, и рвать с Римом им не хотелось. Пусть примас ведет их! Vivat! Такая их покладистость, сетовал про себя прелат, напоминает хлебный мякиш, расползающийся в пальцах;

– Дьявольское искушение! – завопил доктор Альберти, услыхав, что кто-то заговорил о церковных доходах. – Неужели алчность сокрушит веру?

За столом архиепископа он представлял аристократию, державшуюся в стороне от конфликта, подобно некоторым другим осмотрительным гражданам. Его наставник патер Игнаций куда-то загадочно исчез, должно быть отправился распространять папские прокламации, запрещенные венецианскими збирами; и вот теперь он один выступал здесь, возбужденно и резко, против корыстолюбивого духовенства:

– Идя сюда, я спросил воина на Перистиле, знает ли он, что его дож проклят. И слышу в ответ: какое мне дело, я подчиняюсь провидуру. Скажите, пожалуйста, пастыри духовные, чем вы лучше этого наемника?

– Ну, ну, – успокаивали каноники старого друга, который, однако, не позволил заткнуть себе рот и продолжал с глубокой убежденностью клеймить их за нерешительность:

– Папа адресовал свое послание каждому католику. Вы не можете прятаться за спины своих предстоятелей, а тем более ссылаться на венецианскую власть, преданную анафеме. Раскольники в Венеции несут угрозу католическому единству. Ваш священный долг, чтимые епископы и каноники, укреплять нашу веру. Того же, кто колеблется или ловчит, постигнет анафема, именем господа!

– Deus omen avertat![40] – воскликнул кто-то из епископов, напуганный подобной перспективой.

И тягостная тишина воцарилась в душной комнате. Исполняя свои обязанности, священники забывали об интердикте, воспоминание о нем исчезало где-то глубоко во тьме часовен. И хотя автор мистерий сурово обрушился на них за алчность и отнюдь не христианский эгоизм, призыв к единству католического лагеря тем не менее достиг заплывших жиром ушей.

– Верно, верно, – бормотал разобиженный каноник Петр, – все мы добрые католики, – а потом вдруг отважился вслух высказать свои сомнения: – Да, только Рим далеко. Положения здесь не понимает. Ладно, пусть мы закроем церковь, но придут ведь другие попы, вот она в чем штука-то!

– Конечно, конечно, – загомонили сидевшие вокруг стола. – Придут, как пить дать, придут! Те самые, с гор. Кривоверники! Первейший долг законных пастырей оберегать священные обряды. Надо продолжать in majorem Dei gloriam![41]

Пылкого доктора сразил этот аргумент, и он было умолк, но один из собеседников в злую минуту помянул о корабле, вставшем на якорь в заливе, и тогда доктор Альберти снова воспламенился:

– Воистину, воистину, говорю вам, Венецианская республика погибнет под папским интердиктом. Разве вы не слышите, барышники, как она трещит по всем швам?

– Вовсе не обязательно ей погибать, – возразил Петр своему приятелю. – Теперь не времена папы Григория Седьмого, когда таким образом сокрушали правителей. Тут надобно как следует пораскинуть мозгами, мой доктор!

– Трусы, – неистовствовал доктор Альберти. – Так вы и дальше стали бы покоряться отлученному от церкви правительству?

– Сенат провозгласил интердикт недействительным и неопасным.

– Это нарушает суверенитет государства, – вметался в разговор бывший падуанский теолог. – Республика защищает свою державную независимость от посягательств папы.

– А мы, высокопреосвященный, – бесновался доктор обратив на него воспаленные глаза, – что мы защищаем? Венецианское государство или свое собственное существование? Зачем поддерживать завоевателя, если можно сбросить его? Наше побережье сейчас готово освободиться с благословения папы и с помощью императора! Мы объединимся с хорватскими дворянами на севере, возродим свое отечество…

Его слова заставили вздрогнуть архиепископа. Автор мистерий выразил его давнюю мечту, вдруг ставшую возможной благодаря нынешним политическим комбинациям.

– Из пепла проклятой Венеции, – прорицал фанатик, – восстанет исчезнувшее древнее королевство…

Это не выглядело недостижимым. Мечта могла бы осуществиться, если б все здесь были заодно… Однако пылкий призыв побудил осторожных епископов и не менее лукавых членов капитула подняться из-за стола. Архидьякон оправдывался застарелым ишиасом, не позволявшим ему долго сидеть; Петр невнятно поминал какие-то утренние обязательства. Каждый подозревал в другом шпиона, сложившего чьей-нибудь власти, или этой, что находилась рядом и могла поставить копейщиков у входа, или той, что издалека осыпала проклятиями.

– Ты здесь – законный владыка, – льстил лукавый архидьякон хозяину.

– Тебе тут распоряжаться, Маркантун, – прощался другой лис. И оба про себя прикидывали: куда ни кинь, тебе одному расплачиваться.

Доминис настежь распахнул двойные балконные двери, чтоб поскорее проветрить помещение после своих гостей. Ночь поглотила силуэт собора святого Дуйма. За разрушенной аркадой горел на стене одинокий фонарь, и пьяная песня летела над пустынной площадью. Винные братья! Окошко таверны было единственным оазисом в полном призраков мраке. О, хоть бы в таверну выбраться из этих скорбных развалин!

Чьи-то осторожные шаги послышались у него за спиной. Он был не один. Пришедший последним гость, доктор Матия Альберта, вновь подавал признаки жизни. Колеблется фанатик, покашливает и скользит к дверям балкона. Мерцающие звезды и свежая прохлада предвещали ураган. Потом сильный порыв ветра донес шум из таверны, и одновременно лица Доминиса коснулось чистое дыхание каменного великана на севере.

– Первопрестольный! – так необычно обратился к нему лукавый названный гость. – Пришел час, первопрестольник Хорватский! Вы приняли законный титул. В момент гибели проклятой Венеции вы единственный можете напомнить о древнем хорватском праве.

Примас Далмации и Хорватии – незнакомая до сих пор сила прозвучала в обветшавшем титуле. Да, выпрямился он, у него на руках преемственное право старого королевства; и когда все вокруг рушится, здесь стоит он, суверенный его обладатель. Разве не венецианцы столько раз этим правом пренебрегали? И что, если он останется верен старым связям? Хитростью сейчас можно большего добиться, чем последовательностью. Сжигаемый пламенем страстей, доктор бесшумно подошел к нему сзади.

– Все местные дворяне соберутся вокруг вас. И святой престол будет к вам милостив… – заговорил он.

Да, сейчас много можно было бы выторговать у Рима, ослабленого наступлением на католическую республику. И пока две сильные державы истязают друг друга, он собрал бы здесь в единое целое клочки древнего государства. Представитель интересов дворянства и компаньон иезуитов предлагал ему встать во главе заговора.

– Первопрестольник Хорватский! Наследник примаса короля Томислава![42] Провозглашайте присоединение нашей земли к венгеро-хорватскому королю!

Однако он-то сам, Доминис, думал вознестись выше. Не примас венгеро-хорватского короля, наследника Габсбургов, но… король Хорватии. Именно это было целью заветных его мечтаний, и вдруг оно высказано, вот так, одним движением губ. Распахнутые в ночь двери зияли перед ним, тьма жадно внимала их разговору. В отсветах фонаря улыбался сфинкс, лежащий у ног святого Дуйма.

– От мечтаний фараонов, хозяин, остались только пирамиды! Пирамиды на краю пустыни…

Так проходит мирская слава!

– Вы готовы поставить меня примасом короля хорватов и венгров, Габсбургов, а здесь вы лишили меня всего.

Доктор Альберти, снедаемый лихорадкой, прислонился к шкафу с книгами. Его также грызли сомнения. Он пришел со своим предложением к ученому, которого подозревал0 в ереси с самого момента его прибытия сюда. В его глазах Доминис видел себя и Понтием Пилатом и королем Хорватским. Дьявольское искушение для автора «Страстей Господних»! Судорога сводила кости доктора при мысли о том, не напрасно ли он кадит этому государю. А Марк Антоний, решив довести до конца начатый разговор, продолжал:

– Мои соборные проповеди, доктор, вы доставляли Риму через трогирского епископа Андреуччи.

Шпион этого не отрицал. На миг ему захотелось исчезнуть, он весь покрылся липким потом, но лишь горько усмехнулся, словно надеясь найти защиту в своей усмешке. Ведь для него это означало одновременно и грех и покаяние, говорило его искаженное лицо. Пылкий освободитель Клиса и хранитель хорватского слова вступил в союз с мерзким чужеземцем, развратником и лихоимцем Андреуччи, против него, своего пастыря, стакнулся с ним самым подлым образом.

– С-с-священная ка-а-анцелярия – самый ком-м-мпе-тентный судья нашим мнениям. В Конгрегацию инквизиции входят кардиналы, крупные теологи. Сам святой отец… Не обязаны ли мы все свои сомнения выносить на их суд? – позеленев, с трудом смог он выдавить из себя.

– Вы могли это делать со своими сочинениями, посылать их куда угодно, но вы посылали мои проповеди, и я не знаю, как вы их переиначили.

– Вы правы, но вы смутили меня, как и многих других благочестивых верующих, своими проповедями. Не было ли это единственным спасительным решением, архиепископ, полностью довериться Священной канцелярии, верховному и непогрешимому суду?

Нахмурившись, примас без обиняков выразил свое мнение на этот счет. Сплитский дворянин попеременно краснел и бледнел, однако преданность делу церкви побеждала в нем стыд. Горячий защитник авторитета папы в коллегии кардиналов, он готов был отречься от самого себя и в равной мере унизить и погубить любого другого.

Страшная сила выросла внутри христианства, содрогался Марк Антонии. Церковь овладела имуществом и душами верующих. При полном господстве этой иерархия не было места свободной мысли человека. Как разрушить фараонову пирамиду? Как сделать, чтобы люди жили вольнее, пользуясь большими правами и испытывая большие радости, как раскрыть настежь двери для творчества и научных исследовании?

– Мгновение катарсиса, – проталкивал слова сквозь судорожно сведенное горло верный слуга церкви. – Только что вы видели здесь сборище масок. Вскоре станет ясно, кто есть кто. Я падаю перед вами на колени, первопрестольный, если я в дьявольском помрачении ума узрел неверный образ. Моя вина! Моя величайшая вина!

И он упал на колени. С отвращением отвернувшись от распростертого на полу человека, Доминис снова устремил взгляд в ночь. Кто есть кто? Густой мрак затянул все лица. Автор пиесы о страстях господних был готов провалиться сквозь землю, если он, примас, окажется тем, кого он здесь столь преданно ожидал. Медленно рассеивалась перед архиепископом тьма и возникали знакомые черты. А прихвостень шептал, корчась на полу:

– Я отдаюсь вам вместе с другими сплитскими дворянами, первопрестольиик, если вы провозгласите отделение от проклятой Венеции.

– Я здесь один, а кругом венецианские наемники и корабли!

– Так же, как освободители Клиса десять лет назад. Император вас поддержит, и хорватские дворяне примчатся сюда с войском, как встарь. И папское благословение будет с нами! Испанцы придут на кораблях…

Да, конечно, император поддержал бы его, если б, подобно клисским героям, он развернул знамя венгеро-хорватского короля; испанцы с юга Италии тоже охотно бы сюда приплыли; и Рим бы его благословил, конечно же! Все помазанники божьи могли теперь терзать проклятую республику, а что осталось бы ему, предстоятелю? И что бы вообще уцелело при новом разделе?

– А кто поручится, доктор, что в конце концов первым здесь не окажется боснийский паша?

– Освободившись от проклятого союзника османов, мы пойдем на Клис, а оттуда, вместе с хорватскими дворянами…

– Слишком вы много хотите, слишком много! Или слишком мало… Да, слишком мало вы мне предлагаете.

Устало смотрел он на Перистиль, обрубленный обвалившейся колоннадой. И вдруг его поразила мысль о том, сколь невелико само по себе это место его «королевской" прогулки. От выхода до противоположной стены пятьдесят шагов, и всегда так, пятьдесят вперед, пятьдесят обратно. Можно сойти с ума в огороженном камнем дворе! Потому он и беснуется тут, подобно этому автору мистерии о страстях господних, играя с призраками минувшего королевства!

– Поднимитесь, господин Альберти, я не тот, кому вы должны поклоняться.

– Но кто же вы? Кто? Вы не провозгласите отделение?

– Это не поможет обновлению нашего края. Венецианская республика ныне защищает принципы гражданского права, с помощью которого единственно можно покончить с политическим и религиозным самовластием Было бы ужасно, если б повсюду духовная и светская власть слились воедино.

– Вы, наместник папы, – пришел в ужас его недавний поклонник, – хотите отказать в послушании первосвященнику?

– Я здесь предстоятель. И веления епископа римского не приемлю.

– Ты равен ему?

– Завтра я отправляюсь на корабле в Венецию, чтобы стать бок о бок с защитниками человеческого права…

Ветер наполнял паруса, свистел и играл в снастях над головой. Поддувая с северо-востока, он помогал длинным рядам гребцов под палубой. Ожидался ураган. Большой деревянный челн скрипел, натужно одолевая волны. Удары ветра становились сильнее, и Марк Антоний держался за канат, повернувшись лицом к изжелта-серому Мосору. У подножия каменного исполина, в свете солнечных лучей, создававших контрастную игру теней, притулилась его епархия. В четырехугольнике огромного дворца поднимались башенки разной формы, а над ними высилась белая квадратная колокольня со сдвоенными романскими окнами, сужавшаяся кверху. Опустела резиденция примаса.

Но он вернется сюда, упрямо повторял Доминис, словно споря с ветром, подгонявшим корабль. Он вернется сюда примасом со всеми неотъемлемыми от его титула правами. Истинным главой церкви целого побережья, с признанными законом обязанностями перед севером страны! Ветер яростно бил его по лицу, трепал канат, за который он цеплялся, но он чувствовал себя равным ему и был полон решимости бороться со всеми фуриями…

Тихими и теплыми осенними вечерами на площади Святого Марка бурлил возбужденный люд. Устоять под интердиктом или сокрушенно пасть ниц перед гневным Павлом – в этом заключалась тяжелейшая дилемма для отлученных, которые как никогда прежде стремились доказать свою приверженность католичеству. Выстроенный в византийском стиле собор обрушивал на площадь медь всех своих колоколов, извергая из своего чрева бесконечные процессии. Лишив духовенство Республики права служить мессы совершать крещения и венчания, причащать, устраивать крестные ходы и осуществлять прочие церемонии и обряды пришедший в исступление римский первосвященик ожидал взрыва всеобщего отчаяния и затем сокрушенного покаяния, однако он только раздул давно сдерживаемое негодование. На раздраженные послания его, плебейскую брань и яростные угрозы венецианские правоведы отвечали учтивыми рассуждениями и вескими возражениями Сенат, руководимый мудрым богословом Сарпи, старался вести и поддерживать принципиальный спор, в то время как римские поборники веры во главе со святым отцом глубже и глубже утопали в грязи. Интердикт не заставил венецианцев нарушить верность своему правительству, наоборот, они словно состязались друг с другом, стараясь выглядеть лучшими католиками, нежели надменные римляне. То обстоятельство, что столь высокопоставленные прелаты, как примас Хорватский, отвергли папскую грамоту, явилось серьезной поддержкой для Республики.

Вокруг сплитского архиепископа собирались наиболее убежденные антипаписты, важные чиновники Республики и многие его земляки; в шумных дискуссиях рождались проекты будущих ответных эпистол и грамот.

Безоблачными ночами площадь Святого Марка, замкнутая с трех сторон бесконечными аркадами Прокураций, а с четвертой открытая Дворцу дожей и морю, ограниченная базиликой с восточным орнаментом, выглядела более величественной, чем когда-либо. Когда Хронос вынуждал народ разойтись по домам, возле Марка Антония оставались самые жаркие спорщики и авторитеты ордена «бодрствующих», и среди них чаще всего его ученик Бартол из Падуи и сплитянин Иероним Вендрамин, настоятель церкви святого Маврикия, самый ревностный автор ответов Сената Риму. В тишине, наступавшей после жарких споров, архиепископ чувствовал себя так, будто он оказался в огромном зале со звездными сводами, где вот-вот начнется дискуссия между ним и папой, и с самого дна его души, униженной и алчущей борьбы, рвалось слово бунта:

– Борьба против главенства папы ведется сейчас не. только за сохранение самостоятельности независимого государства, это не только конфликт между двумя правительствами, как иные хотят его изобразить. Здесь решается будущее христианской Европы. Именно потому, что мы католики, а не греки или протестанты, мы можем лишить светской власти римский престол, извечный очаг схизмы ересей и войн. Разодранная на клочки, измученная Европа исцелялась бы в христианском согласии, избавилась бы от турецкого нашествия. Мы, что собрались в этом городе отныне целиком взяли на себя бремя истории. И мы должны выдержать его, выдержать вопреки проклятиям, вопреки сомнениям колеблющихся!

– Выдержим, клянусь своей верой! – уверял Бартол. – С нами все католические государи, кроме Габсбургов, да и народ…

– Хотя многие государи поддерживают позицию нашего Сената, особенно Генрих Четвертый, – осторожно заметил Пьетро Контарини, – однако никто из них в открытую не станет рвать с Римом. Они готовы столкнуть нас в огонь, чтоб нашими руками добывать для себя определенные выгоды. А народ, дорогой Бартол, лучше оставить в покое!

Весь вечер прекрасно осведомленный Контарини бросал иронические замечания и сыпал мрачными прорицаниями. И хотя вряд ли можно было усомниться в его преданности Республике, он тем не менее вызвал недовольство радикальной партии. Его уклончивая позиция свидетельствовала о противоречиях в правящей, хранившей пока молчание, верхушке, что встревожило решительно настроенного Марка Антония.

– Венецианские купцы уже готовы торговать принципами, сеньор Пьетро?

– Высокопреосвященный, – улыбнулся конфидент Сеньории, – конфликт идет между двумя правительствами, а не между принципами.

– Дьявольски точно! – выругался Бартол. – Любое правительство прикрывается принципами, которые ему на руку.

– Поэтому не стоит терять голову из-за принципов, – в той ему продолжал Контарини.

– Я вижу это, – задумчиво произнес Иероним Вендрамин и сочувственно повернулся к своему другу. – Мы оба из Сплита, Маркантун, и мы выше всех поднимаем здесь знамя венецианской независимости от Рима. Ты обращаешься к богословам, а я составил кучу бумаг для тайного совета, однако члены его, кажется, испугались собственной: храбрости.

– Не в том дело, – возразил сеньор Пьетро, – заколебались в курии.

– Я говорю, – не позволил сбить себя настоятель святого Маврикия, – анафемы испугались и Сенат и курия, они боятся, как бы не вмешался народ.

– А если можно найти разумное соглашение? – Венецианец внимательно изучал своих собеседников и многозначительно повернулся к Доминису. – Сенат должен побеспокоиться о том, чтобы горячие головы не помешали достигнуть соглашения в интересах Республики.

– Это относится ко мне? – рассерженно бросил прелат.

– Ни в коем случае, монсеньор! Мы вам все здесь глубоко благодарны, однако наш долг ограничить спор жизненно важными для нашей Республики моментами.

Отчаянным взглядом ответил Доминис своему другу и земляку. Им вдвоем было не под силу убедить венецианских купцов в своей правоте, ведь, по существу, они сами служили Венеции до тех пор, пока это было выгодно Сеньории. И если Вендрамин, который был постарше, мирился с этим, то в душе далматинского прелата накапливалась злоба на Республику за ее двуличие. То, что ее вожди в это смутное время следовали велениям момента, объяснялось просто-напросто борьбой за престиж одного правительства против другого.

С ранней весны 1603 года, когда Доминис впервые изложил представителю папы свои претензии на епископат в Дувно, Босния стала подоплекой его политических выступлений. Осторожный Приули присоединил тогда к его диоцезу несколько приходов по ту сторону гор, однако сделать больше ему не позволила курия, да и Венеция воспротивилась, разделяя повсеместные опасения, как бы примас не утвердил свой авторитет в старой Хорватии. Интердикт нарушил прежнее равновесие сил, и Марк Антоний мог теперь снова требовать соблюдения своих прав.

Доступ во Дворец дожей оставался для него свободным в любое время, хотя в красивых парадных залах и кабинетах для конфиденциальных бесед его встречали уже не так, как в начале конфликта с Римом. Большинство сенаторов старались избегать новых осложнений в начавшихся переговорах, однако находились и такие, кто продолжал принимать его с неизменной сердечностью. Дворец на берегу лагуны тысячами глаз через тысячи своих окон следил за каждым движением Доминиса, в то время как его взор не мог проникнуть дальше наслоений дипломатической мишуры. Никто не желал сказать ему ничего определенного, и все исчезало в лабиринтах таинственной государственной машины. Перед собором святого Марка и на набережной толпились иностранные представители, солдаты, матросы купцы, их разноязыкая речь и пестрые одежды придавали еще большее очарование кружевным зданиям из многоцветного мрамора. В архитектуре огромного Дворца дожей о трех фасадах, замкнутого на четвертой стороне кафедральным собором, сочетались элементы далекого заморского зодчества; благородный мрамор всевозможных оттенков изысканные украшения из золота – творения рук восточных ювелиров – создавали причудливую орнаментику внутреннего и внешнего убранства. Город бурлил, словно охваченный ярмарочной суетой, возбужденный и взбудораженный обилием новостей.

Сарпи тоже куда-то спешил, когда Доминису удалось его перехватить в промежутке между двумя важными заседаниями. И хотя они были единомышленниками в научных и религиозных вопросах, фра Паоло нахмурился, услыхав о притязаниях далматинского примаса. На его тонком выразительном лице гордый проситель уловил тень подозрения. Правда, Сарпи с прежним радушием усадил его рядом с собою за большой стол, однако Доминис временами вдруг начинал отчетливо видеть в нем иного человека, чей образ возникал после ознакомления с бумагами секретных архивов; прелату на миг стало не по себе при мысли о том, кто же на самом деле сидит рядом с ним. Красноречивые доводы Марка Антония государственный муж умело приглушал, ловко уводя в сторону от сути дела, а на конкретные предложения отвечал уклончиво: «Посмотрим, пока не время, надобно тщательнее изучить…» Искушенный ходатай по делам ускоков, отбивший немало поклонов при европейских дворах, отчетливо понимал, что ему отказывают, однако продолжал словесный поединок с коварным другом, с которым однажды уже скрестил шпаги по поводу вакантной кафедры в Нине, а теперь пытался бороться за сохранение своего престижа и за право своего народа на существование. Поднявшись, он выпрямился во весь свой рост перед тщедушным сервитом.

– Мне льстили здесь. Мне льстили здесь, пока я защищал праведное дело Венеции, мне льстили…

– Ты остаешься нашей гордостью, Марк Антоний! – прервал его сердечно фра Паоло. – Мы многого ожидаем еще от тебя, особенно от твоих оптических исследований. Я как физик ничто в сравнении с тобою и Галилеем, это вы создаете новую науку…

– Оставь в покое науку! Сейчас, когда я в качестве примаса Хорватского защищаю свое право, вы отсылаете меня, подозреваете и даже обвиняете в государственной измене.

– Ты не прав, пойми!

– Неблагодарная и своекорыстная Сеньория! Вы породите всеобщую ненависть благодаря своей премудрой дипломатии. Вы боитесь, как бы мы не стали сильнее на далматинском берегу, боитесь, что вместо союзников в борьбе с турками создаете себе врагов…

– Погоди, погоди, дорогой друг! – пытался остановить его глава венецианского Сената. – Как это ты говоришь: мы и вы? Разве все мы не принадлежим одной Республике?

– Для вас важна только вот эта ваша столица! А Далмацию вы разорвали на куски, поставив во всех провинциях разных своих провидуров и комендантов.

– А чего бы ты, примас, хотел? – подозрительно осведомился сенатор. – Чтобы мы, венецианцы, платили налог за право плавать по морю, как во времена хорватских королей?

– Я хотел бы равенства и восстановления своей власти хорватского примаса.

– Твоей власти… до каких границ?

– До тех самых, Паоло, где говорят на моем родном языке.

– У вас нет своего языка, – задумчиво возразил Сарпи. – И сейчас нет народа с таким именем. Примас Далмации и Хорватии. Эти времена навсегда ушли. И вообще все это сплошное недоразумение в истории. Пусть лучше твои земляки поскорее примут венецианские обычаи и законы!

– Ты плохо осведомлен, брат Паоло! Я собрал документы, писанные глаголицей во времена хорватских королей. А мои ученики ездили по стране далеко на север от Адриатики, где говорят по-хорватски…

– По-хорватски! Не обольщайся, Марк Антоний, своим титулом!

– Итак, ты все отрицаешь, абсолютно все, в то время как в Италии после появления «Государя» Макиавелли вы раздуваете национальную гордость, надеясь освободиться от испанцев во имя дальнейшего объединения. Эта ваша политика под девизом sacro egoismo d'elia patria[43] вызовет ненависть к вам у других народов, особенно у тех, кто обесправлен и кого вы обираете… Я боюсь, что вскоре вслед за религиозными воинами последуют столь же кровопролитные межнациональные войны.

Разочарование и растерянность охватили старого гражданина Венецианской республики, которому с универсальных высот своего мировоззрения пришлось опуститься на бесплодную землю, где жил его дядя и кум, бывший свидетелем гибели своих соплеменников, истребляемых и турецкой саблей, и пером дипломатов. В этом заключается судьба носителя пышного титула?! Или просто-напросто он пронес воспоминания о далеком прошлом, сохранив их нетронутыми в иезуитских семинариях? Бог знает… Притязания его имели корни, основу которых не понимали ни он сам, ни другие.

Предсказания осмотрительных сбылись в точности. И Рим, и Венеция очень скоро словно сами испугались интердикта. А взбунтовавшийся примас после достигнутого между ними соглашения, которым, кстати сказать, гарантировалось прощение всему духовенству, очутился в худшем положении, чем прежде, подвергшись новой опале со стороны курии, окруженный римскими соглядатаями и придавленный выплатами налога Андреуччи. Клещами была стиснута концепция обновления хорватского королевства; нехватка денег лишила движения и мысль об академии. Венецианский лев и римская волчица наложили свои лапы на доходы сплитской общины, а вскоре и страшная эпидемия чумы нагрянула из турецкой Боснии, уничтожая все живое на своем пути.

Черная смерть отодвинула на третий план позорное возвращение Доминиса из Венеции. Он вернулся вовсе не так, как представлялось ему тогда, на корабле провидура. Епископы избегали своего предстоятеля, которого помиловали, что всегда предвещало близкую опалу; подобным же образом стали вести себя по отношению к нему капитул и Большой совет. А он чуть ли не с радостью встретил чуму, которая разогнала этих суетливых пестрых насекомых, копошившихся вокруг него. В сопровождении неустрашимого Ивана шел он от дома к дому, стараясь поднять дух гибнущей общины и следя за осуществлением хоть каких-нибудь мор. Он выдержал перед лицом черной смерти, в то время как храбрые рыцари спешили поскорее убраться подальше из города; он выстоял вместе с народом, которому некуда было деваться, выстоял именно потому, что был столь унижен и оклеветан.

И тем не менее ему ничего не простили…

Вылезшие из своих нор каноники и аристократы еще более люто возненавидели его, уязвленные его мужеством. С чего бы ему, господи, помилуй, посещать больных и убогих?! Опасный умысел таится в этом. Успешнее всех его начинаний действовали сплетни и оговоры. Недруги выжидали случая, чтоб нанести удар по его возросшему авторитету, и вот тогда-ro он и обнаружил перед ними свое самое слабое место.

Повсюду шептались: он сделал свою боснийку настоятельницей в монастыре святой девы Марии! Эту бесстыдную куртизанку, дважды по ошибке принятую в орден, дважды осквернившую святые таинства! Подлинное исчадие ада возглавит обитель, где воспитываются наши девочки, помоги и помилуй, пресвятая Мадонна!

На сплетни он бы, пожалуй, не стал обращать внимания, однако к нему обратился Большой совет, который учтиво и достойно, проявляя рыцарственное понимание, просил его ради покоя паствы воздержаться от вызывающего соблазн назначения; священник монастыря запер на ключ в ризнице драгоценности, дабы новая мать-аббатиса не похитила их – о небеса великие, гром небесный порази сей разбойный вертеп!

Обладай он таким же характером, как его предшественник Фокони, он ответил бы отлучением дворянскому совету и продолжал гнуть свою линию, взимая дань с монастыря и препираясь с непослушным стадом. Только бесстыдство Фокони могло противостоять подобному лицемерию. Старый развратник проклинал общину, опираясь на папскую буллу «In Caena Donini»,[44] и жаловался курии, будто налицо угроза свободе религии. А впечатлительный его преемник замыкался в себе, надеясь обрести равновесие в небесных сферах. И чем более сужалась область его действия, тем выше воспаряла его мысль. Все вокруг рушилось: имение находилось под секвестром, устремление в Боснию не получило поддержки в лабиринтах ватиканских канцелярий, обновление метрополии застряло на изрезанном заливами побережье. Его собственный капитул, епископы-суфраганы, орден иезуитов, венецианский провидур, Рим и Венеция – все, точно сговорившись, раздирали паруса на его корабле, понимая, что именно он, один-одинешенек, способен вывести Далмацию в открытое море эпохи, и опасаясь этого. Все его начинания завершались крахом. А он продолжал оставаться на доступной лютым ветрам вышине. Одиночество и окружавшая пустота рождали мстительную ярость ко всему, в том числе и к самому себе. Что бы он ни предпринимал, все оканчивалось неудачей все вызывало сопротивление, да и он сам оказывался недостаточно ловким. Не было для него точки опоры в этом тесном, охваченном распрями мире. Престол далматинского примаса находился в пустоте, архиепископу не удавалось поддержать свой титул конкретными действиями не только на берегах Адриатики, но и в крохотной, забытой богом и людьми сплитской общине. Он не сумел подчинить себе своевольный соборный капитул и не привлек на свою сторону Большой совет, а старый союзник в Венеции не захотел внять его законным претензиям. Повсюду сопротивление и всегда подлые удары в спину! Воздвигавшиеся веками бастионы были сильнее его, и они постепенно сталкивали его в пучину.


предыдущая глава | Еретик | cледующая глава