home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



12

Обычно я стараюсь ничего не бросать на полпути. И болезнь — не исключение. Если уж заболевать, то хорошенько, по-настоящему. После блуждания по городу мое состояние резко ухудшилось. Глаза покраснели и слезились как бешеные, я весь обчихался. Едва мог передвигать ноги, причем предстояло еще придумать, как вернуться к отелю. Прошло уже немало времени, как я шатался по улицам, не обращая внимания на указатели и названия. Опросил, наверное, штук пять или шесть прохожих, как пройти к «Дэйз-инн», но каждый из этих скотов отвечал, что не здешний. Ну просто никуда от них не деться. Чтоб им всем сгнить на острове Читателей меню. Устав безответно просить прохожих о помощи, я вынужден был взять такси до гостиницы. Ехали минут двадцать, и я отрубился на заднем сиденье. Когда мы подъехали, водителю пришлось меня будить. Пробудившись, я заплатил по счетчику и потащился к отелю. Около отеля околачивались какие-то сомнительного социального происхождения старшеклассники и откровенно по-малолетски беспредельничали. Было весьма затруднительно проталкиваться сквозь их плотную толпу, поскольку у меня из носа текло как из ведра, приходилось то и дело утирать сопли рукавом. Выглядел я, пожалуй, как заправский бомж, и эта шпана не устояла отпустить в мой адрес кое-какое весьма непочтительное замечание. Жалко, не было сил одарить их злобным взглядом, не говоря уж о том, чтобы вмазать хорошенько, поэтому я решил забить и начисто их проигнорировать. Сейчас я жалею, что они не получили того, что им причиталось. Из дурных людей, неважно, подростков или взрослых, следует периодически вышибать все дерьмо. Снисхождения к злобным невежественным тинейджерам от меня не жди, сам с сотнями таких в школе учился. В старших классах я до слез ненавидел школу. По сути, даже сильнее, чем ненавижу колледж. Школа Форест Хиллс в Квинзе, где я учился, была раем для узколобых ограниченных отбросов. Были, конечно, исключения, но другим, чтобы не портить облик планеты, не мешало бы еще в раннем детстве покончить с собой. Каждый из этих грязных недоумков считал своим долгом заставить остальных детей почувствовать себя какими-то не такими. Я, конечно, на это никогда не велся, я-то им всем цену знаю, они — несчастные безмозглые твари, но вот некоторым детям от них доставалось по полной. Например, ребят, достаточно сообразительных, чтобы во время урока физкультуры не играть в идиотские игры типа баскетбола прямо посреди дороги, не желающих разбивать себе башку, считали изгоями. Поскольку, давайте признаем, быть умным и иметь оригинальную точку зрения — не круто. И уж Господи спаси тех, кто писал стихи или прозу. Их считали странными. Что мне кажется непонятным, поскольку то же самое безмозглое бычье, наезжавшее на этих литераторов в школе, само же, придя домой, вылизывало плакатные задницы любимых певцов или авторов песен, или своих же любимых писателей. Их логика — за пределами моего понимания, да и, пожалуй, за пределами их собственного понимания, хотя сомневаюсь, чтобы эти балбесы вообще хоть что-то понимали. Теперь я нахожу чрезвычайно забавным и даже восхитительным, что все дерьмо обернулось против этих же вонючих недоносков. Это они теперь растят незаконнорожденных детей, торчат на тухлых работах, связанные по рукам и ногам обязательствами неудавшихся браков. Теперь они — изгои общества, обреченные не совершить ничего выдающегося за свою бессмысленную и гадкую жизнь. Так им и надо, они заслуживают сгореть в аду. Школы следует упразднить. А детей — обучать на дому.

Итак, продравшись сквозь беснующуюся толпу, я обратил внимание, что вечеринка в «Луисе» еще в самом разгаре. До сих пор звучала латиноамериканская музычка, народ все еще выкидывал коленца и, точно Кадиллаки, галлонами поглощал горючее. Некоторые зависли у самого лифта, пытаясь казаться важными персонами, но я постарался их проигнорировать. Устраивать разборки не было сил, поэтому, ввалившись в этот стремный лифт, я взмыл на шестой этаж.

Когда двери открылись — стало тихо. Должно быть, все постояльцы отеля коптились в баре внизу. Энергии не было даже на то, чтобы открыть дверь, и, когда мне это удалось, я рухнул на пол прямо на пороге. Я был настолько слаб и разбит, что не мог даже сглотнуть слюну, горло горело как раскаленное железо. Я уверял себя, что поправлюсь, выйду из этой войны победителем, что нужно только пережить эту ночь и утром свалить на хрен из этого шизанутого города. Пообещав себе убраться из города как можно скорее, я почувствовал себя получше, попытался встать и добраться до постели, но мне не хватило ни физической, ни душевной энергии. Вместо этого я подтянулся, держась за дверь и прислонился спиной к стене — прямо возле воняющей корзины с мусором. Света я не включал, поэтому в комнате было совсем темно, за исключением полосы света, выбивающейся из-под двери. Но в остальном темно — хоть глаз выколи. И если не считать шума проезжавших автомобилей, было слышно только дребезжание электрической вывески «Дэйз-инн» за окном.

Не успел я и глазом моргнуть, как отрубился. Правда ненадолго, очнулся примерно через час. Открыв глаза, я обнаружил, что наполовину лежу в мусорном ведре, а пахло оно, поверьте, не фиалками. Во всей одежде, даже в пальто, я валялся на полу и чувствовал себя еще хреновее. Ну, в общем, обычные неприятные ощущения при простуде, знаете, все ломит, зябко, слабость и все такое. Все перечисленные симптомы наблюдались у меня в полный рост, в глотке, когда я проснулся, жгло как в пустыне. Сухо и жарко, так что я даже языка не чувствовал. Ничего попить в комнате не было, а сама мысль выпить воды из грязного крана настолько мне претила, что я воздержался. Собрав остатки сил, я подтянулся к столику у окна. Посмотрел на улицу, на людей и машины. Вспомнил, что так и не позвонил маме, и, поскольку телефон был под рукой, поднял трубку и набрал ее номер. Было, конечно, поздновато, она наверняка спала, но меня это не остановило, ей-то это было бы точно неважно, поэтому я и позвонил. Несколько гудков, и она подняла трубку.

— Алло? — проговорила она сонным голосом.

— Привет, ма.

— Привет, МДР! Слышала, ты сейчас в Чикаго. Что новенького?

Говорить было крайне трудно, боль в горле разошлась не на шутку.

— Местечко — туши свет, — ответил я. — Вот и все новости. Тот еще городок. Отвечаю.

— Что случилось, Майк? Что-то ты не особо разговорчив. Простудился что ли?

— Да, горло дерет. Чувствую себя, как кусок дерьма.

— Ты смотри, осторожнее там, Майк. Может, стоит подумать о возвращении…

— Да прекратишь ты это когда-нибудь или нет? Чикаго мне не подошел, ну и ладно. Завтра же уеду. Сдался мне этот Чикаго. Я позвоню тебе, когда…

Она перебила: «Майк, опять ты за свое — да ты послушай себя! Ты совсем спятил! Да когда же ты, наконец, очнешься? Сколько можно, ты же умный парень, неужели никак не можешь понять? Возвращайся домой, хватит дурить».

— Послушай, — ответил я, — я понимаю, ты в свободу не веришь, не можешь понять, как это так, искать лучшей перспективы, но это не значит, что всякий, кто понимает — уже спятил. Раскрой глаза, ма. Нельзя быть такой косной. Не все выходит, как хотелось. Мир не придет к твоей двери с букетом черных роз и не скажет: «Добрый день, мадам, да пребудете отныне в счастье и покое». Так не бывает, если ты до сих пор в это веришь, отлично — живи в своем Флашинге района Квинз и торчи всю жизнь на своей жалкой бессмысленной работе, позволяй и дальше на себя опорожняться…

— МАЙК! Что ты несешь! Ты совсем сбрендил! Боже, мне тебя искренне жаль! — А потом ее как всегда понесло изображать, будто она обращается к моему умершему отцу, а я этого на дух не переношу. — О, Боже мой, Гарри, пожалуйста, помоги своему сыну, дела совсем плохи. Я не шучу, Гарри, он совсем сошел с ума. Не знаю, что происходит с нашим сыном…

Вот этого я в своей маме просто не перевариваю, и не думайте, будто она говорит подобные вещи невинным бесхитростным тоном, вовсе нет. Она произносит это очень неприятным, гадким голосом. Вы уже имели возможность убедиться, что она королева сцены, но вытворять подобное непотребство, вроде разговоров с моим покойным отцом и заявлений, что я спятил — более чем отвратительно. Лично я считаю, что это она немножко спятила, но вряд ли она это осознает. Я ее, конечно, люблю и все такое, но у нее точно крышняк слетел, хотя она никогда этого не признает. Будет все сваливать на меня. Сумасшедшие никогда не сознаются, что они сумасшедшие. Ну неважно, это ничего не значило, я по-любому еле языком ворочал. Боль в горле сводила меня с ума, так что продолжать разговор, слушая, как мать жалуется на меня отцу, я не собирался. Сдается мне, если бы отец мог ей ответить, он бы посоветовал ей прекратить драматизировать. Вот одна из причин, по которой я не слишком одобрительно отношусь к общению с покойными. Они не могут ответить, во всяком случае, я считаю, что не могут, и посему несправедливо вываливать на них ушаты собственного дерьма.

— Ма, я вешаю трубку. Мне вредно разговаривать, позвоню тебе на следующей неделе или…

— Майк, успокойся, ладно? Послушай, приезжай домой. Будет лучше, если ты вернешься домой, вот увидишь. Я тебе обещаю, все будет хорошо, вот увидишь, только возвращайся.

— Хватит, ма! Хватит гнать, что я сам что-то увижу. Да что я на хрен увижу? И не надо меня уверять, что все будет хорошо. Хоть ты будь оригинальной, черт возьми, скажи мне правду, а? Скажи мне, что все не будет хорошо. Я знаю, что ничего хорошо не будет, меня уже с души воротит, когда все твердят, будто я сам увижу, что все будет в порядке. Ничего не будет в порядке, понятно? Мир не в порядке. Я не в порядке. Все не в порядке.

— Майк, — не унималась она, — не знаю, чего именно ты там ищешь, думаю, ты и сам не в курсе. Почему бы тебе просто не…

— Ладно, ма, мне пора идти, — сказал я и повесил трубку.

К тому времени у меня уже просто огонь шел из пасти, я был слишком болен, чтобы выслушивать ее негатив. От этого разговора мне стало только хуже, злоба и депрессия усилились. Не надо было мне звонить ей в тот вечер. Я совершил тактическую ошибку, а ведь должен был знать наперед, что никто меня не поймет. Все талдычат, что все будет хорошо. Ничего больше они сказать не могут. Даже по телевизору только это и слышно. Кто-то умирает или попал еще в какую жуткую ситуацию, а ему говорят: «Не волнуйся, дорогуша, все будет хорошо, вот увидишь. Я знаю, что у тебя рак желудка в последней стадии и через два часа ты умрешь в страшных мучениях, но все будет хорошо, вот увидишь». Это все, что им приходит в голову. Хотел бы я получать по десять центов каждый раз, как какой-нибудь олух начнет впаривать мне, что все будет хорошо, хотя это откровенная ложь. Жалкая картина. Проявите наконец изобретательность, ради всего святого, и скажите мне, что ничего не будет в порядке. Это все, что я хотел бы услышать. Неужели так сложно?

Впрочем, трубку я, может, и зря бросил, но так было надо. Поскольку горло совсем распоясалось и горело уже не на шутку, у меня родилась чудесная идея пойти и купить попить в автомате. Один как раз стоял рядом с гиблым лифтом. Не совсем понимаю, почему, но перед выходом я разделся. Должно быть, у меня был жар, потому что вплоть до сегодняшнего дня я гадаю о причинах, побудивших меня сделать эту глупость. Так что предоставьте мне и дальше ломать голову над смыслом этой остроумной выходки. Я снял ботинки, толстовку и сменил штаны на бесчеловечно изодранные джинсы. Не спрашивайте, зачем. Я уж совсем было собрался выйти без майки, но, к счастью, передумал и накинул на плечи кожан. Руки в рукава продевать не стал, слишком устал, да и тело ломило. Не сомневаюсь, что выглядел я как настоящий шизоид. Господи, даже обуви на ногах не было. И тем не менее, гордо проковылял по коридору, как побитая псина.

Автомат с напитками на моем этаже оказался грудой старого металлолома, как, впрочем, и все остальное в этом отеле. Это был дешевый доходяга из тех, что можно найти на любой захолустной бензозаправке или в больнице. Неудивительно, что в ту ночь чертова штуковина решила, что работать ей западло. И по непонятным причинам наотрез отказалась принимать мой доллар. Что, мягко говоря, очень меня расстроило. В самый критический момент автоматы всегда отказываются работать. А тогда мне необходимо было выпить чего-то прохладного, просто позарез. Я хотел раздолбить эту чертову хрень на кусочки. Хотел перевернуть ее и сбросить прямо на голову малолетней шпане под окном, но сил не было совсем. Хотелось закричать и выругаться, но я не мог даже этого. Как ни старался, ни одного звука не вылетело из моего рта. Я бухнулся перед автоматом на колени и пристально посмотрел ему в глаза. «Ну, ты, сволочь проклятая, — прошипел я. — Немедленно выполни мое требование, иначе сдохнешь», — но тот и бровью не повел. Я сел на пол, прислонился к стене и уставился на больнично-голубые двери лифта. От этого вида меня начало реально подташнивать. Рядом со мной на тонком, как бумага, ковровом покрытии валялась всякая пакость и тому подобные деликатесы, все это пристало к джинсам и ступням. Я чувствовал себя опущенным, к тому же в полном невменозе.

Вы слышали о законе Мерфи? Если нет — суть в следующем: если что-то плохое может случиться, оно случится. Но со мной этот Мерфи обошелся чересчур несправедливо — могло разве случиться что-то еще более неприятное, чем прошедший день?

Поскольку автомат с напитками на моем этаже испустил дух, а мне нестерпимо хотелось выпить чего-то холодного, я забрался в грозящий гибелью лифт и спустился на первый этаж купить воды. Там тоже стоял автомат, я надеялся, что хоть он исправен. Добравшись до первого этажа, я с облегчением обнаружил, что там никто больше не околачивается. Не хотел я ни с кем столкнуться в таком состоянии, да и облачении. Музыку в баре сделали потише, но народу особо не убавилось. Подойдя еще к одному автоматическому врагу рода человеческого, я бросил в него доллар. Но минералки в нем не оказалось, поэтому я выбрал «Гавайский пунш». Много лет назад нас пичкали этой отравой в лагере. Но теперь мне было все равно. Я бы в тот момент и на собачью мочу согласился, лишь бы была холодная. Но сразу открывать не стал. Вместо этого прижал ледяную банку ко лбу, чтобы снизить температуру, к тому же у меня бзик насчет потребления пищи и напитков в уединении. Я не могу, когда кто-нибудь смотрит, как я наслаждаюсь плодами честного труда. Мне всегда кто-нибудь мешает и все портит. Поэтому я стал ждать, когда придет смертельно опасный лифт. Мне бы быть капельку умнее и подняться по лестнице, но сил, увы на это не было.

Когда двери лифта наконец-то соблаговолили открыться, я ввалился внутрь и прислонился к стенке. И почти уж было взмыл на шестой этаж, как вдруг за мной, захлебываясь смехом, вломилось трое пьяных представителей «сливок» белого общества. Два бугая и одна телка. Было совершенно очевидно, что они только вышли из «Луиса» и порядком интоксицированы. Первый отморозок в кожаных штанах и с серебряными часами, судя по всему, строил из себя мажора. Похоже, этот недоумок не один час провел в ванной, прихорашиваясь перед вечеринкой. Второй выглядел откровенной канализационной крысой. Широкие штаны парашютами, жалкого вида усики и идиотская кепка «Чикаго Уайт Сокс»[6] козырьком назад. Рядом с ними стояла королева гламура. Она была уверена, что сногсшибательна, раз находится в компании двух наглухо бухих крутарей. Отвратительная девица, если хотите знать мое мнение, абсолютно ясно, что достоинства у нее и в помине не было. Если бы оно у нее было, она бы с этим двумя олигофренами рядом не стояла.

Короче, заходят они в лифт, и тут начинается веселуха. Так я и знал. Всегда я оказываюсь в неправильном месте в неправильное время, взять хоть, что весь день с самого начала не задался. В общем, стою я там, погруженный в свои мысли и чувствуя слабость во всем теле, и тут этот мажор открывает пасть. Не переставая при этом давиться смешками.

— Какой тебе этаж, брат? — спрашивает он.

Я ничего не отвечаю, голос-то сел, просто указываю на кнопку. Горит кнопка шестого этажа. Он нажимает кнопку нужного им этажа, затем опять поворачивается ко мне и упирается взглядом в голубой браслет у меня на запястье — тот, что мне дали в «Луисе».

— Что стряслось, брат? — опять спрашивает он.

И они с приятелем прыскают со смеху. Пьяные макаки, обоим хотелось порисоваться перед их гламурной королевой. Ответа опять нет. Ни сил, ни желания отвечать не было, я мечтал лишь поскорей добраться до своей комнаты и чтобы меня оставили в покое. Но он бы так не отстал. Он еще не закончил выделываться перед своей тошнотворной подругой.

— Да кто сейчас «Гавайский пунш» пьет, брат? Тебя что, типа, только что реабилитировали?

Его спутники так и покатились со смеху, и тут меня разбрало. Последнее, чего мне недоставало, так это затеять с кем-нибудь драку. Хотя мое состояние мало годилось для драки, даже для перебранки. Все мышцы находилась в неисправности, но у меня так и чесались руки прибить эту болтливую пьянь. Я ведь к нему не лез, с какой стати он ко мне лезет?

— Послушай, брат, — начинаю я. — Почему бы тебе на минуту, пока я не выйду из лифта, не заткнуть свой рот, договорились? Потом можешь спокойно валить в свою комнату и курить ганжу или что вы там курите, а я хочу просто дойти до своего номера, чтобы выпить «Гавайский пунш», вот и все. Мне не хочется тебя обламывать.

На эту фразу ушла вся энергия, которая еще оставалась в запасе. Я стоял, слегка согнувшись и опершись на стенку лифта. Могу представить, как я выглядел, особенно с этой курткой на плечах. Ладно, сказав, что не хочу ставить его в неудобное положение, я вдруг замечаю, что слабоумная улыбка мигом слетает с лица королевы красоты, и оно принимает совершенно серьезный вид. Должно быть, до нее доперло, что я озверел.

— «Гавайский пунш», ах, это очень мило, — щебечет она мне, быстренько нацепив слащавое выражение лица. Она пытается сгладить ситуацию, делая вид, что мальчики просто дурачатся. Крыса помойная все гогочет, не говоря ни слова, но тут опять на сцену выходит сукин сын в кожаных штанах. Ох уж эти мне синяки.

— Да ты только взгляни на себя, брат, ты ж на чучело похож! — говорит он и принимается ржать еще громче.

Уверен, вы хорошо себе представляете, как мне хотелось вмазать этому уроду промеж глаз. «Слушай, мужик, — говорю я, — я тебя предупредил. Если не успокоишься, я тебе так вставлю, что мало не покажется. Обещаю. Я все еще опирался плечом на стенку».

Тут эта овца на каблуках опять делает попытку нас утихомирить. «Ну, ладно вам, все ведь в порядке. Пожалуйста, сэр». Смотрит на меня, будто это я — бычара, который хочет затеять драку. Ну просто угар. И начинает втискиваться между френдами и мной, поскольку они угрожающе надвигаются, готовясь к драке. Только этого не хватало.

— Ладно, давай разберемся, брат! — выкрикивает мажор без тормозов в кожаных штанах. Его тупорылый дружок в кепке «Уайт Сокс», подлаживаясь под него, тоже переходит в наступление. Безмозглая телка опять пробует их остановить, но они, отталкивая ее, продолжают выкрикивать оскорбления в мой адрес. Готовясь сразиться с ними не на жизнь, а на смерть, я выпрямился и попытался держаться прямо, ни на что не опираясь. И молил, чтобы поскорей открылись двери лифта. Было ощущение, что я в этом лифте уже минут десять, хотя прошло всего секунд тридцать.

— Так, гондоны, я вас предупредил, еще шаг, и здесь сейчас будут трупы, — зарычал я. Так я пытался их припугнуть, но они продолжали делать вид, что все еще хотят приблизиться. Притворялись, что им мешает подружка. Вот тут-то до меня и доперло, что это фуфло, они просто кидают понты, а меня и пальцем тронуть не решатся. Если бы они действительно собирались меня уделать, вмиг бы отпихнули свою подругу.

— А ну отвали, если не хочешь схлопотать по яйцам, — рявкаю я на это чмо в коже.

Но он способен был лишь толкать и пихать свою телку, притворяясь, что не может пройти. Мое лицо побагровело, как свекла, я был уже так раздражен и взбешен, что начал дубасить боковую стенку лифта. Сам не дорубал, что делаю, лучше было бы фигачить по трем их мерзостным рожам. Не понимаю, почему меня тогда так заклинило. Просто стою, долбаю со всей дури в стенку и ору, что порву сейчас этих молокососов на куски и как меня все достали. Кажется, я даже обрушил часть перил, идущих по периметру лифта. Впрочем, они и так еле держались.

Девица разоралась, как идиотка, уперлась руками мне в грудь, пытаясь помешать мне наброситься на ее женихов и избить их до полусмерти. Она вела себя так, будто плохой парень тут я, а ее ухажеры — настоящие герои, вроде того недомерка Фрэнка из книжного кафе.

— Пожалуйста, сэр, не трогайте их, они просто пьяные. Оставьте нас в покое, пожалуйста. Это хорошие ребята, не делайте им ничего плохого.

Ну, конечно, отличные ребята. Это, наверное, шутка такая. Они такие же хорошие ребята, как я Санта-Клаус.

— Да убери ты от меня свои гребаные руки, — цежу я сквозь зубы и хлопаю ее по руке. И сам чуть не валюсь — представьте, как я ослаб.

И тут наконец двери милостиво открываются. Храбрые мальчики продолжают орать во все горло, матеря меня с ног до головы, но я теперь знаю, что до дела не дойдет. И, надо сказать, чувствую по этому поводу огромное облегчение, ведь пожелай они только, я бы в коме не меньше недели лежал. Поэтому я проигнорировал их оскорбления и шагнул из лифта в коридор. Оглянулся посмотреть, притворяются ли эти бугаи до сих пор, что не могут обойти свою телку. Вот прикол так прикол. Ну уж эти крутые, сколько понтов, пока близко к огню не подойдут.

— Хорошенькая у вас тут атмосфера, ребята, — сказал я перед тем, как двери захлопнулись перед их жалкими физиономиями. Когда они наконец исчезли из моей жизни, я заковылял к себе в номер. На какую-то долю секунды в голове разыгрался оркестр, исполняя симфонию на бис, но, наверное, мне просто послышалось. Не думаю, чтобы у оркестра были силы играть в ту ночь.

К тому моменту, как я подошел к двери, ноги меня практически не держали. Непонятным образом я умудрился ее открыть и ввалился в комнату. Внутри было тихо, как в могиле, я сел на стул у окна. Из сумки выглядывала одна из моих веселеньких бандан, я схватил ее и повязал вокруг головы. Что слегка облегчило боль. Затем бросил взгляд в парк и послал привет своему любимому дереву. В темноте оно казалось таким уютным, что я подумал, как бы было хорошо выдолбить его изнутри и в нем поселиться.

— За твою симпатичную мордашку и за мое здоровье, — произнес я тост, поднимая баночку с гавайским пуншем. Потом вскрыл и сделал глоток. Никогда еще не доводилось мне ощущать подобной сладости, как вливая ту холодную отраву себе в горло. Боже мой.

Я просидел на стуле довольно долго. Была уже глубокая ночь, а я все размышлял о том неудачном дне и всей моей неудачной жизни. Я подтянул ноги к подбородку и положил голову на колени. Меня обдувал легкий ветерок из открытого окна, мерно жужжала электрическая вывеска «Дэйз-инн». Движение на улице прекратилось, люди разошлись, я наблюдал, как вдали в домах гаснут окна. Я сидел, чувствуя себя изможденным и постаревшим. Пытался не раскисать, преодолеть эту ночь, чтобы утром просто свалить к чертям из этого долбаного Чикаго. Это все, что от меня требовалось. Пережить ту ночь и выбраться оттуда.


предыдущая глава | Маленький нью-йоркский ублюдок | cледующая глава