home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



2

На следующее утро мне пришлось проснуться рано — незаслуженно и беспричинно. Наступил вторник, надо было тащиться на идиотские занятия. Видимо, те, кто составлял расписание, просто кончали от мысли, что каждый долбаный вторник заставят студентов подниматься ни свет ни заря. Первая пара начиналась в восемь; пытаясь найти логическое объяснение, почему именно вторник и почему так чертовски рано, мой мозг вставал в тупик. В этих вонючих колледжах окончательно свихнулись, если думают, что полусонные студенты в состоянии воспринимать информацию в восемь утра. Впрочем, я нисколько не удивляюсь, что в Квинз-колледже ввели эту утреннюю пытку, потому что это ужасное учреждение — самое бесполезное, самое дилетантское и самое жалкое подобие института, которое я видел в жизни. Какое же это отвратное место! Даже на здание смотреть противно. Грязное, старое, все в какой-то ржавчине, обшарпанное и серое, точно как и весь город — и в нем обретались тысячи одинаковых двадцатидвухлетних посредственностей, у которых лица от задницы не отличишь. Даже преподаватели были какие-то аморфные и ограниченные. Все — раздраженные горожане, навеки застрявшие (и они это прекрасно знали) на паршивой работенке, настолько низкооплачиваемой, что они не могли позволить себе даже новой машины. Помощи там было не дождаться. Я перевелся сюда из другого колледжа — и это был мой самый глупый в жизни поступок. Уверяю вас, хуже Квинз-колледжа просто не бывает. Если думаете, что я преувеличиваю, сходите удостоверьтесь сами. Заходите, чувствуйте себя как дома. Расположен он на бульваре Киссена во Флашинге.

Гарантирую, стошнит сразу же. Поганую атмосферу этой богадельни чувствуешь с порога.

Короче, проснулся я ужасно рано, чтобы не опоздать к восьми. Слава Богу, нужный мне корпус был в пяти минутах ходьбы от дома, вылез из постели — и уже там. В то утро я уже не понимал, какого рожна меня носит туда каждый день. Единственное, что я там приобрел, так это раздражение и разочарование в людях. А то, что я за это еще и платил, представлялось мне дикой нелепостью. Удивительно, что я вообще в тот день пошел в колледж. Удивительно, что как обычно не прибавил «идиотский».

И как всегда пришел я на несколько минут раньше. Была история. По доброй воле я бы на нее не пошел, но мне приходилось посещать все эти вшивые предметы, потому что в этом семестре я зачислился поздновато. Сама история мне даже нравилась, но преподавала ее типичная нацистка, прибывшая прямиком из Освенцима. Я ненавидел ее до мозга костей. Рядом с ней, как и со всеми студентами с моего потока, я просто умирал со скуки.

Большая часть этих омерзительных тварей была с Лонг-Айленда, как и те четверо девиц, которые с утра сидели в аудитории, когда я зашел. Если бы спросили меня, я бы пожелал Лонг-Айленду провалиться ко всем чертям. Вас интересуют отталкивающие типы — там-то их как раз и разводят. Район изобилует понтовыми частными школами, полными умственно отсталых придурков, которые убеждены, что от их дерьма пахнет не иначе как розами. И что весь долбаный мир крутится вокруг их жалких слюнявых любовных историй и крутых тачек. Все тамошние девицы — пустоголовые близнецы, которые встречаются только с «классными» парнями и передвигаются исключительно стайками, и все как одна уверены, что папочка способен решить любую их проблему. Все накрашены как куклы и одинаково одеты — так они пытаются держать марку и не отставать одна от другой. Ну и народец на Лонг-Айленде. Просто воротит.

К моей великой радости, аудитория просто кишела слабоумными с Лонг-Айленда. Я примостился на заднюю парту. Четыре представительницы этой касты сидели как раз передо мной, они смеялись как ненормальные и вели себя как первоклашки, чем, собственно, и занимается день-деньской любой идиот моего возраста. Я положил голову на парту, пытаясь утихомирить растущее раздражение. Невозможно передать, но я чувствовал себя словно в капкане. Понимал, что если не выберусь отсюда — на мне можно ставить крест, — и не мог перестать об этом думать. Я понимал, что в моих силах — взять и сорваться из Нью-Йорка, тогда все изменится. Я хотел поехать туда, где просторно, где хорошо и где осень. Хотел поехать туда, где люди доброжелательны и умны, где я мог бы жить незаметно и вне всяких социальных рамок. Да уж. Мы с моим идеализмом та еще парочка.

И вот, сидел я себе и думал. Но и двух минут не прошло, как меня потревожили. Эта четверка с Лонг-Айленда в попсовых дутых куртках и с удручающим клоунским макияжем уставилась на меня и принялась давиться от смеха. Наверное, им казалось, что задумавшийся человек — это нелепо. Ведь Господь запретил кому-либо думать в наши дни. Я заметил, что они прикрывают рты ладошками, шепчут что-то на ухо друг дружке (должно быть, что-то искрометное), потом глянут на меня — и опять ржать. Думали, я ничего не замечаю, и казались себе такими хитрыми. Я уж было встал, чтобы подойти и каждой съездить по башке металлическим стулом, коих в аудитории множество, но я все-таки законопослушный гражданин и решил, что не стоит. Вы бы мною гордились. Вместо этого я сел на место и окинул их убийственным взглядом. После этого они отвернулись и точно дебилки уставились перед собой. Теперь видите, какой непроходимой тупостью я был окружен в этом чертовом месте? Все это настолько меня раздражало, что я плюнул, встал и вышел. В этом смысле четверка дур с Лонг-Айленда (чтоб им всем растолстеть) неплохо поработала, сделав доброе дело. Мне не хотелось торчать на этой несчастной паре, и они предоставили мне отличный повод смотаться.

Было бы глупо возвращаться домой, через два часа предстояла еще одна пара, а я знал, что если пойду домой — в кампус в этот день не вернусь. Сила воли у меня хреновая. Вместо этого я решил пойти со всей своей фрустрацией в кафетерий и погреться. На улице была холодина и ветер вдобавок. В Нью-Йорке невыразимо холодно и ужасно ветрено. Да и во всем долбаном штате тоже.

А в Квинз-колледже вообще пиши пропало, он стоит на возвышении, так что ветродуй всегда просто дикий. Причем такой, что все студенты коротко стриглись. Готов поспорить, так они и делают до сих пор.

В то утро в кафетерии было довольно тихо. Я знал, что это временно, так как обычно эту свалку до отказа заполняли всякие олигофрены, лишь отдаленно напоминающие людей. Уверен, так было и в том колледже, который вы посещали или посещаете. Эти долдоны даже разработали современную кастовую систему и разделились на подклассы. Здесь собрались все расовые группы, какие только можно себе представить, и каждая занимала свою территорию. Чудовищная атмосфера, подавляющая творческую активность и мешающая учебному процессу. Очутившись здесь, вы бы и не догадались, что находитесь в Америке. В довершение всего группки друг с другом даже не разговаривали. Вообще никак не пересекались между собой. А если вы еще и отщепенец вроде меня, вам бы каждый день приходилось отвоевывать возможность сесть за грязный столик и, никого не трогая, съесть разнесчастный ланч. За это я и ненавидел свой институт. Я-то думал, что как только окончу школу (еще одно крысиное логово), больше уж не встречу всего этого дебильного расового и кастового деления — оказалось, я ужасно заблуждался. И сколько бы нам ни пускали пыли в глаза, колледж — это плачевное зрелище, самое ничтожное место. Кто поумнее, сразу оттуда сваливает, пока еще остались здравый рассудок и деньги. Вы получите лучшее образование в попытках заработать себе на жизнь в этом отвратительном обществе, чем в каком-нибудь несостоятельном и разделенном на касты колледже, уж поверьте.

Я прошел и сел за столик в самом конце. Надеялся, что меня оставят в покое. Решил немного поработать, потому что столик получил в свое распоряжение на целый час. Ничего особенного я, правда, не делал, за исключением безнадежных попыток написать что-то — хоть что-нибудь — в чистом блокноте, который захватил с собой, и наблюдал за этими придурками, которые кидались едой, как в детском саду. И тут началось — поток орущих безмозглых зомби, которые сотнями повалили в столовую. В это время они всегда заявлялись всем скопом, ведь это был час бесплатного обслуживания или типа того. Все без исключения отбросы со всего колледжа толпами сбегались сюда. Абсолютно все. Они врывались, шумно базаря на негритянском сленге и, поигрывая своими сотовыми, пытались произвести впечатление друг на друга. То еще представление. Будто сесть и попытаться сделать хоть что-то продуктивное им всем запретил Господь. Полезная деятельность, несмотря на все, что вы слышали, в современных колледжах не приветствуется.

Ну и вот, сидя в самом дальнем углу, как и тогда, в «Белом замке», я попытался сделаться незаметным, чтобы ни один из моих тупоумных знакомых не вздумал подойти и использовать меня, чтобы убить время. Так все сейчас делают в колледжах. Никто ни с кем не дружит. Если думаете, что это не так — вы сумасшедший. Все, чем они занимаются, это используют друг друга, чтобы убить время и показать остальным придуркам, какие они популярные — у них, мол, есть друзья. Один к одному как в школе. Итак, я попытался не стать жертвой этого маразма, но, как и на бульваре Белл, это было неизбежно. В мгновение ока я был замечен и взят на прицел. Это был мой знакомый, Крис — настоящая чума. Я видел его здесь каждый божий день, и всякий раз он непременно подходил ко мне и принимался жаловаться, как он ненавидит свою разнесчастную жизнь. Очень бледный, с длинными темными волосами, он всегда ходил в футболке с надписью «Я хочу умереть». От его присутствия, как, собственно, и от любого другого студента вблизи, мне становилось худо.

Крис подошел ко мне и незамедлительно начал жаловаться. Даже поздороваться не потрудился.

— Чувак, как же мне сегодня здесь влом, — заныл он своим раздраженным плаксивым голосом.

— Спасибо, у меня тоже все о’кей, — ответил я, чтобы хоть немного его тормознуть.

Он в ответ рассмеялся. Точнее, выдавил «ха-ха». «Серьезно, ну нет у меня сегодня желания здесь ошиваться». У этого зануды никогда не было подобного желания.

— А чего не свалишь? Забил бы.

— Да вот надо через час работу одну передать. А профессор — такая сука, чувак, ты себе не представляешь.

Жалуясь, он энергично тер глаза. Клянусь, у этого сукиного сына каждый день были разные поводы для жалоб. Жалоба de jour. Крис был бы в общем ничего, но, честно говоря, глуповат. К тому же жуткий зануда. Я никогда не слышал от него веселого слова, ни единожды. Собственно, я и не знал-то его толком. Как и с большинством тамошних студентов, с ним можно было скоротать время, не более. Мы никогда не встречались после занятий и всякое такое, я даже не знал его фамилии. Что не удивительно, впрочем, поскольку фамилий я вообще не запоминаю. Они как-то проскакивают мимо меня.

Несмотря на всю тщетность надежды, я попытался вывести его на интересную и пробуждающую мысль беседу.

— Хочу тебя спросить, Крис, — начал я. — Тебе никогда не приходило в голову свалить отсюда к чертовой матери?

— Откуда отсюда — из института?

— Да, чувак, но я имею в виду из города тоже, понимаешь? Из Нью-Йорка. Сменить место жительства.

— Да не. Я, типа, сначала степень получу, а потом, может быть, и свалю. Не знаю, мне Нью-Йорк как бы правится. Такого места на свете больше нет, и, ты врубись, у меня ведь со Стефани и все такое — мы вроде как скоро поженимся.

— Я тебе вот что скажу, старик, — не сдавался я. — Я этот город уже видеть не могу. В натуре. В гробу я это все видел. И людишек здешних и улицы грязные и богадельню эту долбанную. Меня, чувак, все тут уже достало. Сливаться пора.

Я чувствовал, что он меня понял. Видно было, что слушал внимательно, к тому же я говорил простые вещи, но мне показалось, они его никак не затронули. В наши дни люди совсем отвыкли слышать речь, наполненную реальным смыслом. Как же мне это обрыдло.

— Да, я слышу тебя, МДР, слышу, — Крис произнес самую оригинальную фразу, на какую только был способен. Тут в глазах его появился характерный огонек оживления. — Эй! Не хочешь пойти сегодня в «Гантрис»? Я слышал, у них вечеринка, красивые телки, все такое. И напитки бесплатно.

Это был сигнал к моему отступлению. Вот из-за подобной тупости и бессвязного вздора я и ненавижу некоторых людей. Все, о чем сейчас говорят, это бары и доступные девочки. И место, которое он помянул, «Гантрис» — мерзкое заведеньице. Наглухо задраенное помещение, вроде ядерной подлодки, на углу Юнион-Тернпайк и 177-й стрит, где собирались бейсболисты и прочие дегенераты из тренажерных залов. Между прочим, скорее всего они до сих пор туда ходят. Я раньше по дурости играл в теннисной команде и помню, как буквально каждую ночь разные орангутаны из спортивных секций ходили туда, напивались в хлам и затевали драки друг с другом, как в первом классе. «Гантрис» рай для подобного дерьма — как раз подходящий для моего колледжа.

Так что я сказал Крису, что в ближайшее время меня в «Гантрисе» ждать не стоит, найду, мол, занятие поинтересней.

— Круто, оторвемся по полной, — ответил он, насмешив меня, поскольку из его реплики следовало, что из всего, сказанного мной, он не понял ни слова. Разговор, длившийся лишь пару минут, прекрасный пример идиотизма, с котором мне приходилось бороться изо дня в день. В большинстве случаев я разговаривал с людьми не дольше двух минут, но лишь потому, что никто не мог сказать чего-то более или менее зрелого и осмысленного. Вытянуть из кого-нибудь разумный ответ все равно, что рвать зуб.

Я распрощался с Крисом и ушел. Естественно, к долбаной двери мне пришлось продираться сквозь ряды теребящих мобильники недоумков. В тот день было холодно, а кампус был как обычно переполнен бездельниками. Разумеется, по пути к Клэппер-холлу, где было следующее занятие, мне пришлось пожать пятнадцать рук пятнадцатью разными способами. Сейчас пожать руку не такое простое дело, как раньше. Теперь это целая наука, в зависимости от того, чью руку жмешь, приходится следовать последним веяниям и нововведениям в области трюков и кручений. Наиболее продвинутые предпочитают сложные, продуманные комбинации. Представляете? Те, кто родился до семидесятых, наверняка считают наше поколение полными долбаками, и они правы, уверяю вас. Сомневаюсь, чтобы хоть кому-то из них приходило в голову, что он доживет до того дня, когда обычное рукопожатие станет старомодным.

Несмотря на это, в конце концов я добрался до Клэппер-холла. Пока я шел, руки и ноги совсем закоченели, байкерский кожан и джинсы не особо греют. Пара должна была скоро начаться, я решил подождать в пустой аудитории, сел и уставился в окно. Особого настроения торчать в колледже в тот день я, как вы понимаете, не ощущал. Я ненавидел это здание, хотя оно было единственным новым строением во всем чертовом кампусе. Спроектировал его явно какой-то баран, потому что, не имея внутреннего плана, понять, как пройти — даже если бы от этого зависела жизнь, — было невозможно. Я, по крайней мере, не мог. В общей сложности я сделал пять или шесть кругов, прежде чем нашел свою аудиторию, а обычно я посылал все к такой-то матери еще на третьем и шел домой, не достигнув цели. Впрочем, это строение чудесным образом гармонировало с предметом, который в нем преподавали, потому что этот курс я ненавидел больше всех остальных вместе взятых. Семинар был идиотским, типа британской литературы, хотя в любом другом университете это могло быть увлекательно. Но наш профессор был полный ноль. Он был таким жалким, уныло серым и смертельно скучным. Не помню уже, как его звали, но по сравнению с его семинарами даже гольф показался бы захватывающим зрелищем. Он не только заунывно бубнил себе под нос, но и выглядел как на похоронах. У него всегда был такой вид, будто перед лекцией он раздумывал, а не перерезать ли себе горло. Может, он так и делал, не знаю. Мало ему было того, что он профессор, так он еще и в литературные агенты записался, сам нам сказал. Просто отчаянный. И каждый раз рассказывал нудные истории, что обычно занимало минут пять, о том, как такие литературные агенты как он, на дух не переносят «незрелые молодые таланты». То есть этот кусок дерьма даже не почесался бы прочесть писателя, который раньше не публиковался. Какой же это был гнусный хорек! Ему давно уже пора было отбросить коньки и отправиться к чертям. Как, скажите пожалуйста, можно стать «зрелым талантом», если никто не даст напечататься? Господи! Никто же не рождается уже опубликованным! И этот удод был литературным агентом. Уже смешно!

В общем, и профессор, и здание были совершеннейшим отстоем, как и студенты английского отделения, посещавшие этот предмет. Они ничем не отличались от народа в столовой. Все приходили затем, чтобы лизать задницу этому упырю, смеялись его шуткам и веселились, как дети малые. Если препод произносил слово «дерьмо», они были просто на грани сердечного приступа. Просто животы надрывали от смеха. Уверен, что и на вашем потоке такие были. Они вездесущи.

Они очень скоро нарушили мое уединение, появляясь один за другим — как обычно хихикая. Каждый пытался занять место рядышком с приятелем, прям как в начальной школе, когда в коридоре нас заставляли держать товарища за руку. Пока эта ватага проносилась мимо меня, шарики у меня в голове потихоньку перестали крутиться, лицо покраснело и начала потеть шея. Я чувствовал, что готов проломить стену, но каким-то образом сдерживался. Поскольку у меня есть особый дар оказываться не в том месте и не в то время, ко мне подвалила одна очень назойливая, хотя и привлекательная девица, уселась рядом и принялась болтать. Под привлекательной я подразумеваю, что она была типичной блондинкой, бестолковой голубоглазой куклой. Ее звали Соня Мак или что-то наподобие этого идиотского имени, друзьями мы не были, но почему-то перед занятием она всегда прилипала ко мне. Она была невероятно глупа и постоянно жаловалась на того, с кем на тот момент встречалась. Прямо Крис в женском исполнении, только еще тупее. Ну вот, подсела она ко мне и сходу начала грузить.

— Как жизнь, МДР? — спросила она. Нагнулась и обняла меня с такой патетикой и так театрально, будто я лет десять пробыл в плену у врагов, а она все это время меня дожидалась. Не успел я поздороваться, как она уже принялась допекать меня своим навязчивым бредом. «Господи! Мне просто необходимо тебе рассказать, что было вчера вечером, ты просто не поверишь!» — взволнованно тараторила она. Она настолько сползла со своего стула, что почти перенесла свою долбаную задницу ко мне на колени. И продолжала: «Ну, короче, встречаю я вчера этого парня, он, типа, такой хорошенький, ну, типа, ты понимаешь? И он мне как бы понравился, ну, я танцевать с ним пошла, ну и все такое, там, ну знаешь? Я думаю — на самом деле ему правится Сабрина, но мы, короче, несколько часов танцевали, представляешь? А потом, короче, вышли на улицу и начали, типа, разговаривать обо всем, мы такие пьяные были. Господи, я его просто обожаю. И он вроде такой отличный парень. Но по-любому все супер. Короче, что мне делать, как думаешь?».

Я смотрел на нее как на человека, совсем выжившего из ума. Слова типа и короче она употребляла так часто, будто они вот-вот выйдут из моды, собственно, как и все дуры этого сорта, которых сейчас полно. Вот как люди стали выражать свои чувства. Меня особенно прикололо, что она назвала того пария хорошеньким. Невозможно передать, до какой степени я ненавижу, когда люди несут подобный бред. Почему сейчас все хорошенькие? Не думаю, что они осознают то, что говорят, или хотя бы понимают, насколько тупо это звучит. Действительно пора задуматься — с людьми творится что-то неладное. Уверен, что парень, о котором она говорила, был именно таким отличным! Когда подобные девицы говорят такое, готов поспорить, что парень — самый ничтожный ублюдок, который не в состоянии оплатить даже кайф, на котором сидит. Обычно такие девушки кончают тем, что их забивают насмерть эти самые «отличные парни». Честно говоря, мне их даже не жалко. По-моему, если ты настолько глуп и беспомощен, что не можешь выбраться из этой убогой среды, то и гроша ломаного не стоишь.

Ну ладно, я ей даже ничего не ответил. Просто посмотрел, как на идиотку, кем она и была, но тут вошел зануда-профессор и избавил меня от этой пытки. Ему не нравилось, когда на его драгоценной лекции кто-то разговаривает, так что, едва он вошел, все эти подхалимы моментально заткнулись, после того, как поздоровались, конечно.

Хоть убей, не могу вспомнить, что они на том занятии обсуждали. За миллион долларов не сказал бы. Знаю только, что это было нудно и тускло, как и сам профессор. Все это время я просто смотрел в окно и мечтал о том, что будь у меня плащ супергероя, я бы вылетел в окно и полетел далеко-далеко от Нью-Йорка и от тех, кто меня здесь окружает. Я представлял, как приземляюсь в каком-нибудь прекрасном уединенном парке и завязываю умную беседу с англичанкой в штанах с накладными карманами.

И тут меня прервали. Как из ниоткуда прозвучало мое имя, произнесенное упырем-профессором.

— Майк Раскин? Ау, Майк Раскин, вы сейчас с нами? Сказал он это очень нетерпеливым и саркастическим тоном. Естественно, остальные подумали, что он сказал нечто до жути оригинальное и смешное, я слышал, как эти ничтожные придурки прыснули со смеху.

— Да, я здесь, командир, — ответил я. Сперва я подумал, что он просто проверяет, все ли на месте. Я был так поглощен мечтами и разработкой планов скипнуть из города, что абсолютно пропустил мимо ушей всю ту чушь, которую они несли.

— Ну и что думаете вы по этому поводу? — спросил он.

Супер. Я и понятия не имел, о чем он меня спрашивает. Я смотрел так, будто он с другой планеты. К тому же меня взбесило, что у него хватило наглости спросить меня, хотя я не поднимал руку. Так мерзко и несправедливо со мной всегда поступали в начальной школе. «Майкл Р., — говорили при всех, — ты прочел вечером ту книжку, которую собирался? Наверняка не прочел, поэтому на вопрос ты, конечно, ответить не сможешь». Это происходило каждый божий день. Я никогда этого не понимал и не понимаю. Если рассуждать здраво, то если я руку не поднял, значит, сказать мне нечего, так? Что в этом такого чертовски сложного? Я имею в виду, что с этими людьми не так?

— Честно говоря, у меня нет мнения на этот счет, — ответил я упырю. При этом ухмыльнулся. Все это меня забавляло и раскручивало мое извращенное чувство юмора.

— Ну давайте же, мистер Раскин, должна же у вас в голове быть хоть какая-нибудь идея, а?

— Постойте-постойте, — сказал я. — Руки я вроде не тянул, так? Я хорошо знаю правила: есть что сказать — тяну руку, а когда ваша глубоко интеллектуальная речь ставит меня в тупик — держу ее при себе. — Мне показалось, я дал ему прочувствовать его собственный сарказм. Когда нужно, я могу быть не менее ироничным, чем эти подонки.

После этих слов он завел нудную дидактическую волынку.

— Зачем вы ходите на занятия, мистер Раскин? Пожалуйста, не тратьте ни мое время, ни время всей группы, попусту глядя в окно. Если вам не хочется принимать участие в нашей дискуссии, почему бы вам…

— Отличная идея, — перебил я его. Поверьте на слово, с меня было довольно. — Не свалить ли мне к черту с этого дерьмового занятия, так?

Я встал и двинулся к выходу. Мое лицо побагровело как свекла, я чувствовал себя готовым разбить морду этому страдающему нарциссизмом фашисту. Конечно, я бы никогда этого не сделал, ведь я законопослушный, но мысль свою я все же высказал: «Очнитесь вы наконец, — бросил я ему. — Не будьте таким мертвецом, ради Бога»!

Выходя, я все еще бурчал ругательства себе под нос, и все эти жадные до сплетен индюшки, разумеется, смотрели на меня так, будто я кого-то убил, и, вытягивая свои километровые шеи, испуганно кудахтали.

Даже размазня-профессор выглядел изрядно шокированным, проходя мимо, уж я не преминул кинуть на него пристальный, полный ненависти взгляд. Почти у самой двери я повернулся и добавил: «Конечно, вы тут создали прекрасную атмосферу».

Раз и навсегда покидая аудиторию, я вышагивал в такт музыке с барабанным боем, звучавшей у меня в голове, — я слышал тысячи воображаемых симфоний в исполнении великолепных оркестров. «Непременно свалю отсюда», — бубнил я себе под нос. И все оборачивался, проверяя, не преследует ли меня кто. Похожая история произошла со мной как-то на одном занятии, и та жирная тварь, наш профессор, реально побежал за мной и полез в драку. Клянусь жизнью, это было на самом деле. Преподавательский состав Квинз-колледжа безупречен и высоко квалифицирован.

Выходя из корпуса, я опрокинул в холле парочку урн, и один из охранников погнался за мной с намерением задержать. Большинство охранников знало меня по имени, а этот не знал. Он был новеньким, и мне пришлось объяснить, куда именно я советую ему отправиться. Я глубоко презирал это место. Это был ужасный, отвратительный институт. Ладно, я вышел наружу и двинул в кафетерий.

Если честно, после того, что произошло, я немножко воодушевился. Для начала это дало мне возможность почувствовать уверенность и подпитать мое чувство юмора, но самое главное — вдохновило на самом деле бросить учебу и сдернуть из Нью-Йорка подальше от этих идиотов. А они, как вы уже заметили, были там повсюду. Но больше всего удручало и печалило то, что если бы я даже объяснил этому долбанутому профессору, что глубоко задумался, что у меня в голове были другие мысли, он все равно бы не понял. Некоторым нравится думать, что они святые. Некоторые забывают, что и они могут размечтаться среди бела дня. Совершенно неожиданно все вдруг стали святыми.

Светлая сторона этого происшествия была в том, что оно переполнило чашу моего терпения. Подало сигнал, что пора искать место получше. Да пошли они все, решил я. Пусть они задохнутся в клубах пыли, которую я подниму, уезжая. Хватит с меня их тухлой атмосферы, хватит отравлять мне мозги и принижать мое чувство собственного достоинства.

Пошло все к черту.

С такими мыслями в голове я перенаправил стопы в тренажерный зал. Мне нужно было зайти туда, чтобы забрать вещи из шкафчика. Там лежала пара моих любимых толстовок, и я хотел взять их оттуда прежде, чем эти мелкие диктаторы решат сорвать замок и забрать мои толстовки себе, любимым. Шкафчик у меня был лишь потому, что, как я уже докладывал, какое-то время назад я играл в теннисной команде и просто поленился от него избавиться.

Я постарался как можно незаметней пробраться в раздевалку. Не хотел наткнуться на нежелательных персонажей, чтобы не разозлиться еще больше. Хотя звал, конечно, что так и произойдет. Предопределено, как и в столовой. На самом деле я это понял, сразу как вошел, потому что всего через два ящика от моего стояло двое тупорылых бейсболистов, с которыми я был слегка знаком. Они стояли в одних защитных бандажах на своих причиндалах и выпендривались друг перед другом. Эта парочка занималась тем же, чем и остальные «классные парни» — они напрягали мышцы и хвастались, кто сколько раз отжался от скамейки. Словом, выказывали верные признаки умственной неполноценности. Не переношу подобного скудоумного трепа.

Только я вошел, они сразу меня заметили. Вероятно, я им помешал, и они сразу начали хвалиться передо мной, какой кому вчера сделали минет и как каждый планирует пробежать по десять кругов до базы в завтрашней игре. Я слишком спешил, чтобы выслушивать эту фигню, так что забрал толстовки и пулей вылетел оттуда. Я ненавидел этот спортзал и всех этих недоделанных долбанутых качков. Весь институт заполонили.

Когда я вышел на улицу, было все так же ветрено и холодно. День был вообще поганый, мне было еще минут пять до дома, а там уж начать паковать вещи. Мне до смерти надоело ходить по одному и тому же проторенному пути каждый день. Я ускорил шаг и стал разговаривать сам с собой, убивая время. В основном ругался, конечно. Бормотал непристойные и довольно неприятные пожелания в адрес кое-кого из отвратительного институтского народа. Я даже не обращал особого внимания на тех идиотов, что шли по улице, вместо этого пробежал оставшиеся несколько метров до дома бегом.

Мамы дома не было. Обычно она раньше шести с работы не возвращается. Так что я решил сразу же начать паковаться. Знал, что если затяну с этим делом до ее прихода, она непременно впадет в истерику и устроит драматическую сцену, чем собьет мне весь боевой настрой. Не то, чтобы я намеревался брать с собой тонну вещей, но все же не хотелось, чтобы меня потревожили во время сборов.

Был у меня в шкафу кусок нейлонового хлама, называемый рюкзак. Весь старый, вонючий и местами разложившийся, но мне по фигу. Тут я должен раскрыть одну ужасную тайну — я просто тащусь от запаха плесени. Он напоминает мне о далеком детстве, которое я провел в походах. Поскольку я знал наверняка, что в Нью-Йорк не вернусь, решил не брать много вещей. Вам, вероятно, моя логика покажется странной, и вы, должно быть, считаете меня идиотом, но тогда я правда решил, что если уж линять оттуда, то на новом месте надо обосноваться, начав все с нуля, и выстраивать свою могущественную империю из ничего, наблюдая, как она разрастается день ото дня. Поэтому я взял с собой всего лишь тройку маек, несколько голубых джинсов, парочку жизнеутверждающих бандан, штаны с накладными карманами, те толстовки, что забрал из спортзала, и мой байкерский кожан. Больше мне ничего и не надо было. Я представлял, как буду бездельничать каждый день и носить белые майки с голубыми джинсами, как время от времени буду стирать их в допотопных общественных прачечных. На все остальные вещи, не представлявшиеся мне жизненно необходимыми, я забил. У меня нет абсолютно никаких организаторских способностей. Я себе и чашки чая толком сделать не сумею.

Далее по плану мне предстояло сгонять в центр и купить шерстяные штаны с ворсом, которые пару недель назад я приметил в одном магазинчике, а потом провести остаток вечера, упаковывая вещи и понемногу промывая матери мозги. Я знал, что она начнет сходить с ума, посчитав, что это конец света. Назавтра я пойду в банк и сниму со счета все свои сбережения, затем отдохну и ночью уеду. Я испытывал по этому поводу неописуемый ажиотаж. Чувствовал себя так, будто запланировал побег из тюрьмы. И оставалось только бежать, не оглядываясь.


предыдущая глава | Маленький нью-йоркский ублюдок | cледующая глава