home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



9

Но вернемся в темную комнату отеля в Тинли-Парк, где я проваливаюсь в сон. Отчасти благодаря причудливому полету воспоминаний, отчасти из-за дикого голода. Во рту у меня с утра и маковой росинки не было, поэтому я, наконец, принял установку пойти поесть и отправился в «Вендис». В старой толстовке и шерстяных штанах с ворсом. В ту ночь стоял собачий холод, к счастью, — «Вендис» был всего в пятидесяти футах от отеля.

Внутри было пусто, впрочем, я по-любому заказывал еду с собой. Сидеть в этой дерьмовой забегаловке как-то ломало. И пяти минут, что я там простоял, вполне хватило, чтобы по коже забегали мурашки. Вдобавок мне нанесли еще и моральный ущерб: эти провинциальные отбросы прокололись с моим заказом, собственно, как и в Нью-Йорке. Наложили мне в куриный сэндвич всякого подножного корма и еще какого-то дерьма. Да что же такое творится во всех этих забегаловках? Похоже, персонал вообще ни слова не понимает по-английски — в каком городе ни возьми. Либо так, либо они не тем местом думают. Но сэндвич я возвращать не стал. Новый-то они бы сделали, но только предварительно в него нахаркав, поэтому я забрал заказ и вышел. Впрочем, в отель я тоже решил не возвращаться. Вместо этого засел в машине и начал поглощать пищу. Наверное, из скуки или от безнадежности. Этот городок навевал на меня какую-то безысходность. Поэтому я запланировал встать завтра пораньше и на самом деле поехать искать квартиру.

Закончив травиться своим ужином, я стал наматывать круги по Тинли-Парк и раздумывать над положением вещей. Посмотреть в городе не было на что. Темень стояла — хоть глаз выколи, следовательно, отъехать далеко я никак не мог. Я просто проколесил из конца в конец по Гарлем-роуд пару тысяч раз, ничего особенного. В тот вечер я сделал не меньше двадцати разворотов на 180 градусов. Надо же так затосковать. Наконец от этой круговерти меня затошнило, и я поехал обратно в отель. После такого долгого дня, после этого дурацкого музея, после всего того, что передумал, я валился с ног от усталости, поэтому смыл все заботы в унитаз и завалился спать.

Кажется, я еще не упоминал, что до кучи страдаю акустикофобией. А между тем, она уже несколько лет донимает меня по ночам. Например, если я дремлю в постели и вдруг услышу голоса с улицы или телефон зазвонит, подскакиваю от страха до потолка, так, наверное, и до разрыва сердца недалеко. Понятно, конечно, бред полный, но со мной правда такое происходит. Вот почему даже в холодные зимние ночи я всегда сплю с включенным вентилятором. Шум мотора и вертящиеся лопасти более-менее перекрывают остальные звуки. Но в том темном номере вентилятора, естественно, не было.

Около часа ночи, после довольно-таки продолжительного сна, меня разбудил шум, который издавало сборище надравшейся шпаны на стоянке. Сначала я чуть было не унавозил штаны, но потом успокоился, встал и подошел к окну. На стоянке кучка недоделанных бледнолицых отбросов орала во всю глотку и вела себя по полном программе по-идиотски. Представители урлового сообщества Тинли-Парк, так же как и все им подобные в любом захолустье, дошли до последнего уровня деградации, дальше катиться уже просто некуда, разве что до уровня недоносков из частных школ на Лонг-Айленде. Я пришел к выводу, что любой город, название которого закапчивается словом «Парк», — мерзкая дыра, попомните мои слова.

На стоянке спьяну орали благим матом, распевали залихватские песенки, а я торчал у окна, не спуская глаз со своей машины, еле сдерживая в себе инстинкт убийцы. Еще не хватало, чтобы один из этих отморозков проколол мне шины или типа того. Особых возражений против того, чтобы пойти и размазать этих придурков по асфальту у меня не было, но говоря откровенно — проблем на свою задницу я в том городе не искал. Я хотел лишь поспать в мире и покое, но оказалось, что я опять просил невозможного. До четырех утра эти сволочи так и не заткнулись. Потом потихоньку начали расползаться. И что вы думаете, я вот так пошел и сразу вырубился? Ни хрена. Сидел как баран и всю оставшуюся ночь крутил большими пальцами. К восходу я уже от всей души ненавидел этот скверный городишко. Пребывание в нем сказывалось на мне пагубно, угнетало. А поскольку номер был за мной еще только на одну ночь, я решил смотать удочки в тот же день. Даже если сразу не найду квартиру, лучше остановлюсь в каком-нибудь отеле в Линкольн-Парк. В этом случае убью сразу двух зайцев.

Я просидел на стуле у окна все утро, пока наконец-то не выбрался из номера. Уехал я в районе десяти и сразу погнал в Линкольн-Парк. Тем же маршрутом, что и в прошлый раз, и машину поставил в том же месте. Как раз около того парка с моим любимым деревом, но на этот раз прямо через дорогу на углу Норд-стрит я заметил гостиницу «Дэйз-инн». В прошлый раз я ее как-то не углядел, но теперь обрадовался находке, которая позволит мне сменить тот злосчастный отель в Тинли-Парк на место поближе к центру. Я решил сходить и оценить ситуацию в «Дэйз-инн» уже после завершения поисков квартиры.

Я пошел бродить по округе и разглядывать хорошенькие домики. За пределы района, обшаренного мною в прошлый раз, я так и не вышел. Прошелся, поглазел на дома возле «Р. Дж. Грантс», около «Дэйз-инн» и вокруг парка. Благодаря моей выдающейся неорганизованности не взял ни одного телефона, ни каких-либо других координат. До меня не дошло купить газету и пошарить в соответствующем разделе. Вместо этого продолжал бесплодно слоняться. Идеализм подсказывал, что нам с ним нужно: квартирка с огромным кухонным окном и очень старой деревянной дверью. И все это желательно вблизи от «Р. Дж. Грантс», что давало бы возможность по воскресеньям сваливать из дома в рваных джинсах и подкатывать за дешевым ланчем. К тому времени меня бы, конечно, там уже давно знали, только я подрулю, со мной бы здоровались и сразу вне очереди предоставляли столик. Не приходилось бы томиться в очереди, чтобы все на меня пялились, как на трехрукого урода. Вот какую картину рисовал мне мой мозг-идеалист.

И я двинул на розыски. К сожалению, нашел только один дом с большим кухонным окном, но, к моей радости, рядом с «Р. Дж.». У дома висела табличка с ценой. Она гласила: «Сдается: двухкомнатная квартира — 1600$, трехкомнатная — 1900$ в месяц». Да что за цены такие, мать вашу?! Оправданы ли они, я вас спрашиваю? От этой таблички меня просто затошнило, чуть даже не вырвало — прямо на нее. Ни при каком раскладе не найти мне простенькой работенки, за которую платили бы такие деньги. При том, что надо еще и страховку за машину оплачивать, и прочие дурацкие счета, на которые приходится раскошеливаться в этом идиотском мире. Около той таблички я простоял не меньше десяти минут. Все ломал голову, может, я чего-то недопонял или как-то неправильно прочел. Шестнадцать сотен баксов за двухкомнатную квартиру — у них что, крыша поехала? Все ли в порядке с крышей у прогнившего насквозь общества, в котором мы живем? Заломить такую цену за дерьмовую развалину — на мой взгляд, просто откровенный грабеж. А людям, загибающим такие цены, необходимо отрезать языки и скормить стервятникам. Ненавижу жадных никчемных подонков.

Ну вот, стою я там, снова и снова перечитывая табличку, и вдруг неожиданно чувствую, что-то трется об мою ногу. Я аж чуть не выскочил из своих тяжелых ботинок. Опустил глаза и увидел большую коричневую раскормленную псину, которая нюхала мои штаны и терлась об них своим грязным носом. Ее социально неадаптированный хозяин не сказал мне по этому поводу ни слова. Просто стоял, как урод. Этому охламону повезло, что я большой любитель собак. Несмотря на то, что пес представлял из себя отвратительно запачканный комок шерсти, он мне все же понравился. Он был вполне дружелюбным и совсем не собирался кусаться или что-то в этом роде. Просто здоровался. Я спросил у хозяина-лентяя, как зовут собаку, он ответил, что Маллиган. Похлопав Маллигана по голове, я тут же стал в шутку немножко его драконить. Хозяин, доложу я вам, был человек выдающихся личных качеств. Ни слова не сказал, пока я возился с Маллиганом, шлепая и поддразнивая. Впрочем, Маллиган тоже радовался. Я ему понравился. Говорят, собаки чувствуют любителей животных. Но пару минут спустя меня все-таки торкнуло, что я тут играю с собакой, а этот нелепый персонаж не произнес ни слова. Потом, ради прикола, я решил его спросить, не живет ли он поблизости. Подумал, может, даст мне полезный совет насчет квартиры, несмотря на то, что человек он был, очевидно, дерьмовый.

— Послушай, ты ведь здесь живешь? — спросил я его.

— Да, здесь, за углом, — ответил он плаксивым и несчастным голосом.

— А я только приехал в город и вот подыскиваю жилье. А тут везде так дорого? — спросил я, указывая на табличку, которую я читал до того, как Маллиган начал обхаживать мою ногу.

— Этот район вообще дорогой. Зря время тратишь, дешевле полутора штук баксов ты тут ничего не найдешь, ковбой.

Он был настоящей находкой, этот парень. Очень оригинальный. Расхаживал в таком уродливом спортивном костюме, в каких всякие придурки без шеи ходят на тренировки по воскресеньям с утра пораньше. Выглядел он как две тонны хлама, которые запихали в сумку, рассчитанную только на одну, пузо в стиле «Санта-Клаус» нависало над ремнем, вызывая отвращение. Этакий толстенный слон с застрявшими в зубах кусочками пищи. Наверняка, перед прогулкой он тщательно набил свое брюхо. На запястье болтались кричащие серебряные часы, благодаря которым он чувствовал себя неотразимым. И — будто всего этого было недостаточно, — перед выходом он, похоже, еще и попарился в ванне с вазелином, а на безымянном пальце красовалось вульгарное обручальное кольцо, от которого меня чуть не вырвало. Готов поспорить на свои штаны с ворсом, что женат он был на очень красивой англичанке, которая носит штаны с карманами по бокам. Она, конечно, не могла быть чрезмерно очаровательной, но одна эта мысль убивала. Такой вонючий ублюдок не заслуживает даже Маллигана. И можно поспорить, когда он вернулся домой, выгуляв Маллигана, жена попросила с очаровательным британским акцентом: «Дорогой, вернись в постельку, согрей меня». А он, точняк, посоветовал ей заткнуться и оставить его в покое. А затем, наверняка, подошел к Маллигану и врезал ему ботинком в зад, чтобы тот не путался под ногами. Такие мерзавцы всегда умудряются заарканить какую-нибудь красавицу. Отчего так происходит? Может кто-нибудь объяснить? Либо все подобные женщины ненормальные, либо я не в своем уме и меня нужно срочно сдать в дурдом. Одно из двух.

Понятно, никакой важной информации я от этого жирдяя и не надеялся почерпнуть, поэтому не стал попусту тратить слова.

— Пока, Маллиган, смотри не писай себе на хвост, — сказал я и пошел дальше, не потрудившись попрощаться с этим бездельником.

После этого я почувствовал себя подавленным. Я уже начал разочаровываться в Чикаго и его жителях. Сделал попытку прийти в себя, намотав пару кругов вокруг квартала, рассматривая умопомрачительно дорогие дома и расхаживающих вокруг яппи. Все никак не мог понять, что со мной. Кайф от собственной свободы начал потихоньку меня отпускать. Я шагал по этим улицам с двумя штуками баксов в кармане и чувствовал себя страшно несчастным. Явственно ощущалось приближение приступа меланхолии независимости, мотор в голове завелся, и передачи стали с бешеной скоростью переключаться туда-сюда. Я прямо физически ощущал эти переключения. Чтобы немного сбалансировать происходящее, я замедлил шаг и представил, будто мои родители идут сейчас рядом со мной. Представлял, будто только-только поступил в Чикагский университет и, как все, подыскиваю жилье, а родители мне помогают. Руки я держал в карманах, дабы выглядеть поприличнее, будто просто прогуливаюсь для собственного удовольствия. И каждые две секунды поворачивал голову то налево, то направо и улыбался. Прошатавшись таким макаром минут двадцать, я пришел в себя и решил спустить кое-какие деньги на еду. Не то, чтобы я особо проголодался, но убить немного времени за ланчем в «Р. Дж. Грантс» показалось мне свежей идеей, и я направил стопы в ту сторону.

Внутри было пусто, так что меня сразу же усадили за столик. Опять работал тот же чванливого вида козлиный метрдотель. Я одарил его своим фирменным злобным взглядом, но не думаю, чтобы он меня вспомнил. В принципе, он мне, можно сказать, доброе дело сделал. Посадил меня вблизи столика с тремя красивыми кошечками, а одна так просто была динамит. Этот метрдотель, каким бы козлом он ни был, усадил меня туда специально. Возможно, ему стало жаль меня, одинокого. Ах, какой бедняжка. Впрочем, его побуждения были мне глубоко безразличны. Главное, место попалось удачное.

Меню я, естественно, читать не собирался. Наперед зная, что закажу, сидел в ожидании чудаковатого официанта в шапочке, который возьмет мой заказ. К моему великому изумлению, к столику подошла симпатичная официантка. Намного меня старше, наверное, лет под тридцать, по мне это было неважно. С хорошими манерами, очень приятная девушка, она не посмотрела на меня, будто со мной что-то не так. На нагрудном значке стояло имя «Малкерринс», очень привлекательная девушка. Руки просто восхитительные. Никакого мерзкого лака на ногтях, а на пальцах такие серебряные колечки, которые очень мне нравятся. И волосы хорошие. Черные, вьющиеся, как проволока, даже немного грязноватые, выветренные. Будто она уже недели две не мыла голову. Мне это очень нравится. Люблю, когда женщины не слишком трепетно относятся к своему внешнему виду. Умнейшие женщины мира знают себе цену и не зацикливаются на физической привлекательности. Весь этот внешний лоск — просто дешевое трюкачество для тех, кто хочет сканать за артисток и актрис и тому подобной дряни. Самое смешное, что женщины, которые не заботятся об этой косметической ерунде, выглядят куда лучше, чем те идиотки, которых вы видите по телевизору с макияжем и прическами, как у королевских особ. Смех, да и только. Официантка Малкерринс знала толк в жизни куда лучше их всех.

Короче, заказываю я то же, что и в прошлый раз: бургер с индюшкой, картофель фри и тарелку супа, и приступаю к детальному изучению динамитной блондинки за соседним столом. Она сидит в плотно облегающих голубых джинсах и, наклонившись вперед — практически лежа грудью на столе — болтает со своими подружками. И самое замечательное во всей истории то, что ее трусики выглядывают полностью. Господь всемогущий, мне было видно даже ложбинку между двумя половинками ее задницы. И бордовые стринги. Потрясающе. Что за зрелище! К счастью, у меня в кармане были солнечные очки, так что, надев их, я мог незаметно пялиться на ее очаровательный задок, сколько душе угодно.

Через несколько незабываемых минут полной прострации моя официантка поставила еду на стол.

— Спасибо, золотко мое, — сказал я ей. Она рассмеялась.

— Золотко? — переспросила она. — Так меня еще никто не называл. Но мне нравится. Ты не отсюда, так ведь?

— Да ладно, — сказал я. — Неужели по одному слову так сразу и вычислила? — Мне она очень понравилась. Мне всегда нравятся открытые и дружелюбные люди. Их сейчас днем с огнем не найти.

— Я нью-йоркцев сразу распознаю, ковбой, — ответила она. — У вас у всех такой подчеркнуто агрессивный вид.

От ее последней фразы я тут же пришел в экстаз. Хотя таких людей, как она, как доктор Вол, как тот парень с бензоколонки, что помог мне разобраться с картой, можно по пальцам перечесть, они все же делают мир немного лучше, заставляя забыть обо всех окружающих тебя баранах.

— Какая проницательность! Очень тонкое наблюдение, Малс. Да ты прикольная. А мне вот пришлось на время смотаться из Нью-Йорка. Бывала там?

Улыбнувшись, она ответила: «Нет, пока такого удовольствия не имела, но ужасно хочу съездить, просто нет слов. Чикаго — это, конечно, да, но все-таки хочется побывать в Нью-Йорке, узнать, как поживает остальная половина человечества, понимаешь?»

— Ну, не верь всему, что говорят в рекламе, — сказал я. — Попроси мужа, может, свозит тебя как-нибудь.

Естественно, я не знал, замужем она или нет, просто закинул эту фразу с целью немного прощупать почву.

— Приятного аппетита, — с улыбочкой сказала она и удалилась. Хитрая такая, но меня устраивала. Здорово, когда женщина взрослее тебя ведет себя незаносчиво и позитивно. В девяноста процентах случаев, когда молодой парень разговаривает со старшей женщиной в таком фривольном тоне, как я разговаривал с Малс, та ведет себя, как напыщенная дура. Проверьте на деле, если не верите словам. Попробуйте поговорить таким образом с официанткой постарше, если выпадет случай. Гарантирую, что нарветесь на грубость и получите порцию слюны в свой сэндвич.

Тем временем я не спеша разделывался с едой. Все еще наслаждаясь созерцанием красавицы-блондинки в стрингах. Она снабдила меня снарядами, какое там, целым складом боеприпасов для предстоявшей мне по возвращении в отель мастурбации. Запас персонала для мастурбации занимает большую часть человеческой жизни. Очень большую, попомните мои слова. Но не суть, покончив с обедом, я заплатил по счету, оставив на столе пять долларов на чай. И даже записал на банкноте телефонный номер моей комнаты в гостинице для этой красивой официантки. Я совершенно не рассчитывал на то, что она позвонит, но сама мысль об этом меня прикалывала, так что я от души насладился играми своего эксцентричного сознания. Иногда удается поплавать в бассейне, не замочив одежды, если вы понимаете, что я имею в виду. Но сразу же после этого мне пришлось рвануть в сортир облегчиться. После бургера из индейки кишечник просто разбушевался.

Туалет в этом заведении представлял из себя узкий карцер, не оставляющий места для маневров. Там было так тесно, что в результате я обоссал себе джинсы в районе молнии, поскольку в этой кабинке трудно было даже шевельнуться. Выходя из туалета с забрызганными в паху джинсами, я чувствовал себя законченным идиотом, и, само собой, именно в этот момент эффектной блондинке в стрингах тоже приспичило в туалет. По сути, я чуть ее не расплющил. Когда я выходил, она как раз входила, и я почти вмазал ей дверью. — «Осторожнее!» — громко вскрикнул я, увидев ее. Отчасти от неожиданности, отчасти от смущения. Видите ли, мои джинсы правда были залиты мочой.

Красавица-блондинка в стрингах испуганно схватила меня за плечо и сказала: «О Боже, я на секунду подумала, что в мужской захожу!» И расхохоталась, все еще держась за мое плечо. А я переживал нелегкие мгновения. Мне тут же захотелось на этом самом месте как следует о ней позаботиться, но прежде чем я успел вымолвить хоть слово, она уже зашла внутрь. Я задумался и усмехнулся над собой. Бедный МДР — опять спугнул добычу.

После всего этого мне уже нечего было делать в том районе, разве что пойти в «Дэйз-инн» на Норд-стрит и забронировать номер. Мне не терпелось выбраться из темного номера отеля в Тинли-Парк, сама мысль провести там еще один день пугала меня до смерти. Так что я повернул к «Дэйз-инн», который стоял на углу через улицу от моего любимого парка. Отель был не из самых приятных, но мне было все равно. По крайней мере, он находился в городе и на достаточно далеком расстоянии от этого проклятого окошка «Вендиса». Естественно, в ту же секунду, как я вошел, весь понтовый народ, толпившийся в холле, почувствовал себя обязанным повернуться и оглядеть меня с ног до головы. Ну что за люди пошли! У всех просто какая-то мания пялиться. Я натянул военное выражение лица — с целью отразить удары направленных на меня злобных взглядов и чтобы выразить недовольство царящим там невежеством. Когда я подошел к ресепшену, еще одна нацистская морда подскочила ко мне с вопросом, чего мне угодно. Выглядела она самодовольной идиоткой, поэтому я решил от души постараться поставить ее на место.

— Меня зовут Майк Раскин из «МДР Энтерпрайзис, Нью-Йорк, — сказал я ей. — Мне нужна комната на одного на пару ночей. Будьте любезны, номер для некурящих, если можно. Я питаю отвращение к нездоровому образу жизни».

Выдал я ей эту тираду с совершенно спокойным выражением лица, а она, чего и следовало ожидать, посмотрела на меня, будто я чокнутый. На физиономии ее бродила такая, знаете, гаденькая туповатая ухмылка.

— О-о-о-кей, сэр, если угодно, можем дать вам комнату на шестом этаже. Одноместный номер стоит девяносто девять долларов за ночь, в стоимость включена удобная стоянка для вашей машины, а также завтрак, куда входят кофе и пончики.

Кофе и пончики. Это, должно быть, шутка. Девяносто девять долларов за ночь — и у них хватает наглости предлагать мне на завтрак кофе и вонючие пончики? Я знал, что стану здесь жертвой финансового насилия, но и предположить не мог, что мне дадут такую пощечину, предлагая на завтрак кофе и пончики. Это все равно, что превратить человека в кровавое месиво, отрубить ятаганом руки, а после этого предложить упаковку жвачки. Где же справедливость? Где же ваша долбаная справедливость?

— Договорились, — ответил я. — У меня к вам просьба, я буду писать всю ночь и весь день, не хотелось бы, чтобы меня беспокоили. Если мне будут звонить, прошу вас, направляйте их напрямую в мое агентство, я оставлю всю необходимую информацию завтра, когда приеду. Скажите, возможно ли это, мэ-эм?

— Конечно, абсолютно. Да, сэр, без проблем.

Теперь, когда она принимала меня за VIP клиента, она очень быстро стерла со своего лица тупоумный оскал. Затем протянула мне визитную карточку «Дэйз-инн» и написала на ней что-то типа номера подтверждения. Сказала предъявить эту карточку нацистке, которая будет дежурить завтра, когда я буду въезжать.

— Замечательно, — сказал я, — теперь можете быть свободны.

Я не мог не заржать, выйдя оттуда. Прямо физически прочувствовал, что такое хохотать до коликов. Можете считать меня неприятным типом за подобные выходки, но позвольте не согласиться. Я просто слегка поприкалывался. Я такими баранами, как она, каждый день завтракаю. В каком-то смысле это умственно неполноценные. Если и правда нехорошо издеваться над умственно неполноценными, ладно, так и быть, сознаюсь, что иногда позволяю себе подобное. На мой извращенный взгляд, наблюдать, как дураки захлебываются в пучине хаоса собственного сознания — наиприятнейшее занятие. Да, такой вот я фрукт.

До машины было недалеко — она стояла через дорогу. Должен признать, что забравшись в нее, я опять почувствовал себя опустошенным и лишенным всякой надежды. Я болтался в этом городе уже несколько дней, и все, с кем мне довелось пересечься, оказались такими же напыщенными козлами, как и в Нью-Йорке. Меня не устраивал ни один город из тех, где я успел к тому времени побывать. Тинли-Парк — полный отстой и, по сути, насколько я узнал, весь Чикаго тоже. Я не мог врубиться, какого хрена тратил время и деньги, переезжая в этот «Дэйз-инн». Выезжая из Линкольн-Парк и колеся по всем этим незнакомым дорогам, я раздумывал, удастся ли мне хоть когда-нибудь выправить кривую колею судьбы. Уже столько дней я колесил Бог знает где, и если вам не доводилось бывать в тех краях, вам не понять, насколько безнадежным может казаться мир, когда целыми днями разъезжаешь по незнакомым шоссе, прослушивая одни и те же песни по радио. Поверьте, на самом деле положение было куда более плачевным, чем может показаться с моих слов. Надежда испарилась так же внезапно и быстро, как и появилась. Мисс Надежда — скользкая особа. По пути в Тинли-Наци-Парк, я размышлял, а не послать ли вообще весь этот Иллинойс к чертям собачьим. Может, выйти опять на межштатную трассу 80 и двинуть в Калифорнию. Я считал, что смогу найти там счастливое местечко с милыми доброжелательными людьми и все такое. Хотя, конечно, стопроцентной уверенности на этот счет у меня не было, но мысль была свежей, и я смаковал ее всю дорогу в Тинли-Парк.

Вряд ли вы мне поверите, если я скажу, что подъезжая к тому месту на парковке, где я обычно ставил машину, я увидел андроида, который курил у входа. Ну, и как вам это нравится? Я просто глазам не поверил. Смех, да и только. Уже в третий раз, возвращаясь в отель, я напарывался на него, попыхивающего сигаретой. Впрочем, на этот раз я повел себя умнее. На этот раз я засел в машине и стал выжидать, когда это исчадие ада наконец исчезнет. Похоже, он меня тоже заметил. Поскольку мусолил сигарету целую вечность. Минут пятнадцать, не меньше, в течение которых я вынужден был сидеть в машине как баран. Ну и гимор! После того, как он ушел, я закрыл машину и пошел в свою комнату. Горничная уже прибралась, и в комнате воняло нашатырем, чего я терпеть не могу. По мне, так пусть уж лучше пахнет дерьмом собачьим, чем аммиаком. От запаха нашатыря мне всегда кажется, будто я иду по безлюдным коридорам какой-нибудь больницы в Хэддонфилде, а за мной охотится Майк Майерс. Ну этот, из «Хэллоуина», знаете?

Я сразу принялся собирать вещи. Не терпелось выбраться из этого вшивого заведения как можно скорей. Эта темная комнатушка, запах нашатыря, голоса из «Вендиса» и андроид придавали гостинице настолько неповторимую атмосферу, что я там больше ни секунды не мог вытерпеть. Слава Богу, паковать особо было нечего. Всего пара грязных вещей, вот, в общем-то, и все. Сборы заняли не больше десяти минут, к тому моменту было уже два часа дня. Закончив сборы, я позвонил Мэри. Позвонил на работу, поскольку она там просто, можно сказать, жила. Хотел договориться о встрече, чтобы хоть поговорить осмысленно. Мэри была настоящей матерой интеллектуалкой, поэтому я знал, что она не откажется. Трубку взяла какая-то идиотка, я попросил ее позвать Мэри к телефону. Вероятно, она решила, что я плохо себя вел, и в наказание заставила меня прослушать грузильную музычку, которую теперь все учреждения принуждают вас слушать в режиме ожидания. Видимо, в двадцать первом веке стало слишком трудно попросить звонящего подождать, положить трубку на стол и пойти позвать, кого надо. Людям просто необходимо усложнять друг другу жизнь. Если вам так нравится усложнять — идите проектируйте ракеты, только, ради Бога, не подключайте нас всех к собственному идиотизму. Ну, ладно, в конце концов, Мэри все-таки подошла к телефону.

— Алле-о-о? — протянула она, как бы зная заранее, кто звонит.

— Мар, как делища?

— Привет! Господи, а я подумала, это Роб. Извини, пожалуйста, — проговорила она рассмеявшись. Роб был ее парнем.

— Да уж, и ты извини. Ну и чем ты там, умница-красавица, занимаешься?

Она ответила, что разносит «особый кофе Старбакс» придуркам-посетителям, чем очень меня рассмешила. Ненавижу звонить людям на работу, всегда такое ощущение, что я их раздражаю, так что я старался быть краток и перейти прямо к делу. Не хотелось испортить ей карьеру в этом кафе.

Она сказала, что выходной у нее через день, тогда и пересечемся. Вот за что я ее люблю. В отличие от многих сволочных представительниц прекрасного пола, она облегчила мне жизнь, сразу предложив встретиться с утра за завтраком и провести экскурсионный тур по городу. И еще посоветовала посетить пару музеев в центре города. Над чем я мысленно посмеялся. Знаю я, как обстоят дела с музеями у вас в Чикаго.

Мэри слегка меня взбодрила. Обычно, когда, закончив разговор по телефону, я кладу трубку, у меня возникает ощущение, будто я на полной скорости врезался в кирпичную стену. Потому что многие люди так поразительно глупы, что стараются придумать ненужные отмазки. Бывало, звонишь кому-нибудь, девушке, например, предлагаешь встретиться, поговорить на вечные темы или вроде того, не обязательно при этом подразумевая свидание, может, мне просто скучно и я не прочь с кем-нибудь потусоваться. И чаще всего эти невежественные фекалии с однотипным мышлением начинают грузить нелепыми отмазками типа: «Ой, мне сперва надо своего парня спросить» или «Ой, ты знаешь, мне заниматься сегодня надо и еще у меня живот болит из-за месячных на этой неделе». Такой вот бред сивой кобылы. Эти современные девушки — готовые пациентки дурдома. Думают, если парень с ними поздоровался или позвонил, это автоматически означает, что он из кожи вон лезет, чтобы их заполучить. Не надо себе льстить, мои дорогие неуравновешенные нарциссистки. Господи Иисусе, неужели так трудно поверить, что некоторые люди хотят просто бескорыстно пообщаться? Да придите в сознание, наконец!

Ну вот, закончив разговор с Мэри, я обнаружил, что заняться мне сегодня больше нечем. Было еще рано, а минуты тащились настолько медленно, будто у них со мной какие-то личные счеты. В Нью-Йорке дни и ночи несутся с безумной скоростью. Поэтому там я чувствовал себя старым. Но дни и ночи в Тинли-Наци-Парк были просто непреодолимым препятствием. Они тянулись, тянулись и тянулись. И чтобы убить время, я решил прочесть мамино письмо. Меня мучила совесть, что я раньше не удосужился его прочесть. Было время, когда я полагал, что письмо — самая личная вещь, которую кто-либо может тебе дать, потому что оно требует усилий. А также помогает определить, кто идиот, а кто нет. Но я всегда бываю очень польщен, когда получаю от кого-нибудь письмо, поэтому мне было не по себе, что я до сих пор не прочел маминого. Наверняка, оно отняло у нее время, и наверняка, ей тяжело было его писать. Поэтому я приступил к чтению. Я храню его до сих пор, вот его содержание:

Моему любимому сыну Майку.

По идее, я должна сейчас делать уборку, но хотела сначала написать это письмо. Сейчас у меня такое же чувство, как когда ты уезжал учиться в колледж — знаешь, такое тянущее ощущение где-то в животе. Майк, я буду ужасно по тебе скучать. Не хочу, чтобы ты уезжал, но знаю, что ты должен это сделать. И я уважаю тебя за это, но не обязана притворяться, будто мне это нравится. Не думала, что в двадцать два года ты объявишь мне, что уезжаешь. Надеюсь, ты найдешь все, чего бы ни искал… и если ты сам не знаешь, что именно, в этом ты не отличаешься от всех остальных. Наслаждайся, но будь осторожен, звони мне, пиши, будь счастлив, но самое важное — возвращайся домой. Я тебя люблю всем сердцем. В глубине души я уверена, что ты такой же, как я — то есть боишься. Ты не признаешься, но я-то знаю. Знаю, что происходит у тебя в голове, хоть ты и уверен в обратном. Мы одинаковые. Мы боимся. Но пытаемся держаться мужественно, чтобы никто не догадался, что под внешностью взрослых мы — лишь маленькие дети. Я хорошо помню, как был напуган папа, когда умирал. Он не мог понять, что происходит. Я никогда не смогу этого забыть, да и не хочу, потому что если забуду, потеряю понимание того, что мы лишь дети в обличим взрослых. Приезжай домой в целости и сохранности, я люблю тебя, Майк.

Люблю, Мама.

Ну, что я говорил? Говорил же, что письмо будет тяжелое. Мама любит мне напоминать, что отец умер. В принципе, все любят. Мне кажется, некоторые люди настолько невменяемы, что думают, будто я не в курсе, что он мертв. А можно предложить другое объяснение всем этим постоянным напоминаниям и намекам? Отец умер несколько лет назад. Мне не доставляет особой радости об этом распространяться, но я точно никогда этого не забывал и не забуду. А те, кто постоянно напоминает — просто долбанутые. Видимо, это они никак не могут пережить и смириться с тем, что он умер. Он умер внезапно, вот почему, наверное. Господи, ведь ему было всего сорок, он был совершенно здоров и все такое. Но однажды ночью вдруг умер, без всякой причины. Доктора сказали, у него была аневризма или что-то вроде того, да кто там к черту разберет. В ту самую ночь, как он умер, у меня и началась тяжелая акустикофобия. Среди ночи я вдруг услышал, как мама орет во все горло: «Гарри! Гарри!» — и проснулся. Сперва не понял, что происходит, поэтому несколько минут просто прислушивался. Но услышал только дикие крики, как в агонии — вроде того, как стонала Клео, когда умирала. Кричала мама. Так кричала, что и не передать. Вбежав в гостиную, я увидел, что папа умирает. Не люблю это обсуждать, но именно с этой ночи берет начало моя акустикофобия. Вот почему, если я ночью услышу хоть малейший шорох — пиши пропало. Собственно, поэтому мне и сложно быть в толпе или просто в компании. Люди ведут себя слишком шумно, а когда я слышу, как кто-нибудь орет и дурачится на улице, особенно по ночам, сразу вспоминаю ту ночь. Меня сильно удручает и кажется довольно странным, что ни до кого не допирает, почему меня не тянет ни в толпу, ни в компанию. Когда отец отправился в мир иной, месяца четыре или пять все вокруг ходили на цыпочках, осторожничали, как бы, не дай Бог, случайно не прикольнуться надо мной, например, назвав одним из шутливых язвительных прозвищ, как раньше. И когда я не приходил на какие-нибудь сборища типа вечеринки в честь моего же дня рождения, все понимали и говорили: «Бедный Майк, надеемся, он переживет». Но затем прошло какое-то время, и эта тенденция начала сходить на нет, все вокруг в срочном порядке выработали у себя амнезию и забыли. Казалось, амнезию они решили выработать одновременно, поскольку однажды, точно сговорившись, все разом стали опять звать меня этими дурацкими прозвищами и обижаться, когда я не являлся на их дурацкие сборища и бессмысленные вечеринки. Все вдруг неожиданно забыли, что мои раны еще не зажили, все словно ждали, что я, как ни в чем не бывало, возьму и натяну сияющее выражение лица, приведу в порядок прическу и буду вести себя, будто все у меня пучком. То же произошло, когда умерла Клео. Меня и сейчас достают упреками, что я, мол, нигде не появляюсь, никому не звоню. Они что, думают, я буду кипятком писать по поводу всех их новостей и событий? Такое ощущение, что всем просто память отшибло, я иногда подумываю, а не махнуть ли в Австралию и жить там в глуши среди крокодилов. По мне, так иметь дело с крокодилами куда приятнее, чем с забывчивыми людьми и их отвратительными сборищами.

В общем, покончив с чтением, я отложил мамино письмо в сторону. Вообще-то я из тех, кто обычно перечитывает письма по три-четыре раза, но это было слишком тяжелым, чтобы еще и перечитывать его. Уж не знаю, как бы себя повели химические элементы в моей голове, если бы я перечел его еще хоть раз, к тому же я хотел, чтобы в этом темном отеле и ноги моей больше не было, так что закопал письмо обратно в сумку под одежду. А затем, чтобы переключиться, занялся мастурбацией, размышляя о красивой блондинке в стрингах из ресторана. Она меня и правда зацепила за живое. К тому же атмосфера в этой несчастной комнате весьма располагала к подобным действиям.

К счастью, обделав это дельце, я сразу вырубился, а проснувшись, обнаружил, что за окном уже темно. Впрочем, из кровати я и не подумал вылезать. Зарылся лицом в две грязные подушки и стал думать о завтрашнем дне. Думал о том, что будет завтра, и о том, что будет через месяц. Я чувствовал себя совсем никудышним и жалким. Никак не мог дорубиться, какого хрена выделываю со своей дурацкой жизнью и куда подевался кайф от ощущения свободы и независимости. Черт возьми, я чувствовал себя таким жалким и никчемным! И от сознания, что у меня в кармане две штуки баксов, я чувствовал себя нисколько не лучше. Деньги — это наглое надувательство. Большая подстава. Они никогда не выполняют условий договора — не приносят морального удовлетворения. Даже будь у меня в кармане миллион, я, наверное, все равно продолжал бы чувствовать себя дерьмово.

Короче, ладно, всю оставшуюся ночь я просто пролежал в кровати. Заснуть уже не мог — мешал шум из долбаного «Вендиса». Отморозкам в Тинли-Парк было, должно быть, чрезвычайно скучно, судя по тому, что внизу все ходуном ходило, а по доносившимся голосам я разобрал, что оттягивалась молодежь, тинейджеры и им подобные. Этим ублюдкам было до такой степени нечем заняться, что одна компания подросткового сброда на тачке сначала позвонила в это дурацкое окошко заказов, а потом смылась. Можете поверить? Они реально заказали еду, сделали вид, что собираются заплатить, а потом с дикими воплями укатили. Поясню, что такой вывод я сделал не из наблюдения, а просто из услышанного. Этот эпизод напомнил мне об одном случае, который произошел за полгода до моего отъезда из Нью-Йорка. Случилось это в октябре, в субботу, так точно я помню потому, что мама была в гостях у сестры, а я весь день проторчал в своей комнате, пытаясь дождаться, когда по радио сыграют одну песню «K’s Choice». По субботам всегда ставят не очень известную музыку, но лучшего качества. Так вот, пока я валялся, какой-то сукин сын позвонил в дверь. Для тех, кто никогда не слышал мой дверной звонок, поясню, что звук у него страшно громкий и назойливый. К счастью для нас, он практически никогда не был расположен функционировать, как надо, нет, он был не таков, он работал строго по составленному им необъяснимому личному графику, но в основном отлынивал от работы. Так вот, кто-то позвонил в дверь. Когда я вышел в гостиную и спросил, кто там — никто не ответил, я выглянул в окно, но на улице тоже никого не увидел. Решив, что у звонка опять приступ шизофрении, развернулся и пошел к себе в комнату. Но не успел я дойти до двери, долбаный звонок опять сработал. Я был босиком, тем не менее сбежал по лестнице и, распахнув дверь, увидел трех убегающих с хохотом шалопаев. Я так разозлился, что кинулся наверх, нацепил обувь, рванул вниз и погнался за ними по улице. Помню, я был настолько взбешен, что у меня язык отнялся. Помню, бегу и думаю, что наверняка пропущу эту дурацкую песню из-за их выходки, ну и хуй с ней. Все равно за ними погнался. Пробежав всю Шестьдесят восьмую аллею, я свернул налево, на Шестьдесят девятую-роуд. Я бежал изо всех сил и так быстро, что у меня чуть сердце не выскочило. Притом не просто бежал, но еще и матерился, как сумасшедший. В результате настиг эту троицу, когда они пытались отпереть калитку в свой дворик. Помнится, когда погоня закончилась, я почувствовал себя, мягко сказать, по-идиотски. К тому моменту я уже не понимал, какого, собственно, хрена вообще бросился за ними. Это оказались ортодоксальные еврейские ребятишки, жившие по соседству, и обернувшись, один из них начал орать. Все повторял: «Мамочка говорит, нужно всегда звонить, когда уходишь. Мамочка говорит звонить, когда уходишь». Причем орал он по-настоящему громко, я даже не сразу разобрал, что он там несет. Сперва подумал, что с ним, наверное, не все в порядке, было похоже, что у него эмболия или что-то еще в этом роде. Меня это даже слегка испугало, поэтому я стал его успокаивать, говорить, что в общем-то не хотел за ними гнаться, что не собираюсь никого бить и все такое. Но его это нисколько не остановило, он продолжал голосить как резаный, так что я в итоге развернулся и пошел домой. Господи, мне было так не по себе. Дойдя до поворота на Шестьдесят восьмую, я обернулся посмотреть, успокоился ли крикун и его компания. Но их не было. Они уже вошли в дом.

Лежа в кровати и слушая, как заказывают еду в «Вендисе», я перебирал в памяти подробности того эпизода. Не мог отделаться от мысли, что, разозлившись на ребятишек, повел себя как полный идиот. Ведь я сам, когда был ребенком, тоже названивал соседям в дверь, а потом убегал. Должно быть, и меня не раз ловили. И я все ломал голову, что имел в виду этот крикун, когда орал: «Мамочка говорит, нужно звонить, когда уходишь. Мамочка говорит звонить, когда уходишь». Может, этот мальчик был с прибабахом, а может, это просто какой-то новый оборот, которого я никогда не слышал. Как бы там ни было, чувствовал я себя по поводу этой истории отвратительно. Даже начал подумывать, а не написать ли крикуну письмо с извинениями, но потом сообразил, что у меня нет адреса.


предыдущая глава | Маленький нью-йоркский ублюдок | cледующая глава