на главную | войти | регистрация | DMCA | контакты | справка |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


моя полка | жанры | рекомендуем | рейтинг книг | рейтинг авторов | впечатления | новое | форум | сборники | читалки | авторам | добавить
фантастика
космическая фантастика
фантастика ужасы
фэнтези
проза
  военная
  детская
  русская
детектив
  боевик
  детский
  иронический
  исторический
  политический
вестерн
приключения (исторический)
приключения (детская лит.)
детские рассказы
женские романы
религия
античная литература
Научная и не худ. литература
биография
бизнес
домашние животные
животные
искусство
история
компьютерная литература
лингвистика
математика
религия
сад-огород
спорт
техника
публицистика
философия
химия
close

реклама - advertisement



Глава X

Год 1921-й: война продолжается

История сохранила свидетельства очевидца вступления красных войск в Симферополь: «Войдя в город, солдаты набрасывались на жителей, раздевали их тут же, на улице, напяливали на себя отнятую одежду, швыряя свою изодранную солдатскую несчастному раздетому. Бывали случаи, что один и тот же гражданин по четыре раза подвергался подобному переодеванию, потому что следующий за первым солдат оказывался еще оборваннее и соблазнялся более целой одеждой своего предшественника и т. д. Кто только мог из жителей, попрятались по подвалам и укромным местам, боясь попадаться на глаза озверелым красноармейцам.

В каждый дом вошел постой красноармейцев. Они располагались всюду как дома, заставляя хозяев прислуживать им, убивая всю живность, как-то: свиней, птицу, которых несчастные хозяева месяцами выкармливали. Из имущества все, что приходилось им по вкусу, красноармейцы забирали себе.

Город в это время имел печальный вид. Всюду валялись трупы лошадей, полусъеденные собаками, кучи мусора… Окна в магазинах были перебиты, тротуары возле них были усеяны стеклом, грязь всюду, куда ни глянешь.

На следующий день, во вторник, начался грабеж винных магазинов и повальное пьянство красных. Вина, разлитого в бутылки, не хватило, стали откупоривать бочки и пить прямо их них. Будучи уже пьяными, солдаты не могли пользоваться насосом и поэтому просто разбивали бочки. Вино лилось всюду, заливало подвалы и выливалось на улицы. В одном подвале утонули двое красноармейцев, а по Феодосийской улице от дома виноторговца Христофорова тек довольно широкий ручей смеси красного и белого вина, и проходившие по улице красноармейцы черпали из него иногда даже шапками и пили вино вместе с грязью. Командиры сами выпускали вино из бочек, чтобы скорее прекратить пьянство и восстановить какой-нибудь порядок в армии. Пьянство продолжалось целую неделю, а вместе с ним и всевозможные, часто самые невероятные насилия над жителями».

Красноармейцы, размещавшиеся в уже заселенных квартирах, старались освободиться от жильцов. «Началось безжалостное изгнание стариков, женщин и детей из их квартир, часто даже ночью, когда уже грянули морозы. Изгоняемым позволялось брать с собой лишь по одной перемене белья и одежды. Ни мебели, ни посуды брать нельзя было»718.

С прекращением пьянства началась организация власти. 14 ноября формируется новый Крымский революционный комитет – высший и чрезвычайный орган власти во главе с Бела Куном (его заместитель – Ю. П. Гавен, члены: С. М. Меметов, С. И. Идрисов, А. М. Лидэ (Лиде), С. Д. Вульфсон-Давыдов). Приказом № 1 Крымревкома от 16-го ноября «всем рабочим и служащим правительственных, общественных и частных учреждений и предприятий предписывается оставаться на своих местах и подчиняться всем распоряжениям революционной власти. Уклонение от выполнения сего распоряжения будет рассматриваться как саботаж и будет преследоваться по законам военно-революционного времени»719.

Вскоре сеть ревкомов покрыла полуостров. Это были: уездные, районные (для заштатных городов), волостные и сельские.

В теснейшем контакте с Крымревкомом работал Крымский областной комитет РКП(б), секретарствовать в котором с 30 ноября была прислана из Москвы профессиональная революционерка Р. С. Самойлова (Залкинд, Землячка). В Областком вошли: Ю. П. Гавен, Д. И. Ульянов, О. А.-Г. Дерен-Айерлы (Ибрагим) и Л. П. Немченко.

Полномочия борьбы с контрреволюцией возлагались на особые отделы 4-й армии, Морского ведомства (Черного и Азовского морей), политотделы на местах, подразделения ВЧК. Причем все эти органы действовали параллельно, зачастую по собственному усмотрению. 19 января 1921 года на полуостров прибыл С. Ф. Реденс, полномочный представитель ВЧК на территории Крыма. 18 апреля принято решение ликвидировать особые отделы 4-й армии и Черного и Азовского морей, а также реорганизовать Симферопольскую городскую ЧК в Крымскую областную ЧК с особым отделом при ней и с непосредственным подчинением ВЧК.

В распоряжении ЧК (затем ГПУ) имелись собственные вооруженные силы, со временем развернутые в Крымскую отдельную бригаду ВЧК720. 17 июня 1921 года в Крыму сформированы части особого назначения (ЧОН), расформированные только летом 1924 года. Помимо этих структур, карательные функции выполняли части Красной армии, милиция, «рабочие отряды» и «отряды сельской самообороны». Действовала система революционных трибуналов. Крым был разделен на семь судебных округов с образованием в каждом из них уездных бюро юстиции, в административном подчинении которых находились: участковые народные суды, народные следователи, пункты бесплатной юридической помощи и места заключения.

Действия различных репрессивных органов по борьбе с антибольшевистскими выступлениями в 1921 году координировались Особым совещанием по борьбе с бандитизмом при Крымревкоме, в 1922-м – Чрезвычайной тройкой по борьбе с бандитизмом, позднее – СНК Крымской АССР721.

Вся работа проходила под лозунгом: «…Заколотим наглухо гроб уже издыхающей, корчащейся в судорогах буржуазии»722 (из воззвания Джанкойской организации РКП(б)).

Была организована Чрезвычайная комиссия по переселению рабочих в дома буржуазии. Имущие слои беспощадно обирались, при этом под видом изъятия излишков осуществлялся банальнейший грабеж. Проводилась повсеместная национализация предприятий промышленности, транспорта, банков, земли и ее недр, лесов, имений, театров, учреждений культуры и образования, памятников старины и искусства.

Началось восстановление хозяйства. 17 декабря Крымревком издал приказ об ускорении работ по постройке железнодорожной ветки Сюрень (ныне станция Сирень) – Бешуйские угольные копи, начатых еще при П. Н. Врангеле. При этом «всякий, самовольно оставивший постройку, будет считаться дезертиром и предаваться суду по законам военного времени». Узкоколейка до с. Коуш была проложена к 24 апреля 1921 года723. Вскоре по ней пошли составы с добытым углем.

Нехватка разменных денежных знаков вынудила возобновить печать банкнотов с использованием клише денежных знаков второго Крымского краевого правительства.

Началось решение аграрного вопроса. Провозглашалось незыблемое право на пользование землей всего трудового населения. Начался учет земли и численности сельского населения. 15 августа I Всекрымский съезд представителей уездных и районных земельных отделов принял примерные нормы обеспечения крестьян землей по различным регионам полуострова. 13 декабря Областком признал полезной практику создания в Крыму комитетов бедноты, активными сторонниками которых выступили татарские работники И. К. Фирдевс и С. М. Меметов. Противником «комбедизации» крымского села был Ю. П. Гавен. Несколько позднее он подчеркивал: «Наша общая политическая линия в отношении крестьянства на данном этапе развития революции несовместима с политикой применения административного принуждения в целях расслоения крестьянства»724.

8 января 1921 года Крымревком решил переименовать Ялту в Красноармейск, поскольку, во-первых, Ялта оказалась конечным пунктом наступления Красной армии в 1920 году на юг и, во-вторых, «с названием Ялта связывалось представление о городе-курорте, являвшемся прежде центром разврата и разгула кутящей буржуазии»725. Однако при обсуждении правомерности этого переименования 25 августа 1921 года в Областкоме 10 голосами «за» против 2-х и 3-мя за двойное название – Ялта-Красноармейск решено было вернуть городу его историческое имя726.

В городском саду Симферополя властями был снят с постамента памятник Екатерине II. Из цемента, гипса и арматуры срочно были сооружены символический пролетарий, разбивающий оковы земного шара, бюсты К. Маркса, Ф. Энгельса и В. И. Ленина.

Одновременно предпринимаются меры по сохранению материальных и культурных ценностей, находившихся в бывших имениях знати на Южном берегу Крыма. Для этого уже

18 ноября 1920 года создается специальный орган – Южсовхоз. Его культурно-просветительский отдел возглавил профессор Таврического университета, ботаник В. И. Палладин, академик Российской академии наук727.

14 февраля 1921 года Крымревком издает приказ об учете памятников и предметов старины. Приказом Крымревкома от

11 августа 1921 года национализированы и переданы в ведение Крымохриса (отдела по делам музеев и охраны памятников старины и искусств Крымнаробраза) «все художественные, исторические и бытовые памятники прошедших культур». Без разрешения Крымохриса учреждениям и частным лицам запрещалось раскапывать, использовать, переделывать и перестраивать памятники. Органы власти и милиции обязаны были «следить за исполнением настоящего приказа и привлекать нарушивших его к строжайшей ответственности, оказывая всевозможное содействие Крымохрису и его районным отделениям»728.

При этом следует иметь в виду, что вопросы учета художественных ценностей имели и чисто утилитарный характер. Часть их планировалось вывозить за границу. 21 марта 1921 года в Красноармейск отправлена телеграмма Крымревкома о необходимости в связи с заключением торгового договора с Англией срочной подготовки «сырья для экспорта». Под этим самым «сырьем» подразумевались предметы культурного наследия729.

Активное участие в сохранении культурного наследия принимает поэт М. А. Волошин, получивший охранное свидетельство на свою библиотеку в Коктебеле и «охранную грамоту» на дом, отведенный (за исключением трех комнат) «для устройства Коктебельской художественной колонии для членов Всерабиса (Всероссийского профессионального союза работников искусств. – Авт.)»730. Правда, при этом в духе времени он ратует за уничтожение безвкусных, с его точки зрения, дворцов богатых предпринимателей на набережной в Феодосии, предлагает запретить «костюмы буржуазного типа» – особенно мужские, пишет стихи, посвященные Сибирской 3-й дивизии, занявшей Феодосию, Ф. Энгельсу, участвует в проектировании памятника «Освобождение Крыма» на месте снесенного монумента Екатерины II в городском саду Симферополя731, 18 марта 1921 года на концерте, посвященном 100-летию Парижской коммуны, в 1-м Советском театре в Симферополе читает свои переводы из В. Гюго732.

Власти начинают работы по борьбе с неграмотностью.

Но исключительное место в их деятельности заняла борьба против иных политических сил. Не один раз рассматривался вопрос об очищении крымской парторганизации от бывших членов других партий. В результате чистки 1921 года из 4608 коммунистов исключено было 1533 человека733.

Что касается меньшевиков и эсеров, то их решено было попросту выслать из Крыма. Среди высланных оказался

В. А. Базаров. Под таким политическим прессом перерегистрация профсоюзов в 1921 году передала, естественно, бразды правления в них большевикам. Меньшевистский Крымпроф был распущен. Всекрымский съезд меньшевиков, проходивший в августе 1924 года, принял решение о самороспуске организации и коллективном вступлении в РКП(б). В апреле того же года самораспустилась и эсеровская организация.

В 1921 году было арестовано 49 членов Союза русского народа, из них 23 сразу же расстреляны, другие заключены, видимо, на время, в тюрьму734. Правда, черносотенцы были открытыми и непримиримыми врагами. Были изолированы и высланы из Крыма члены армянской партии Дашнакцутюн.

В январе 1921 года попытались легализоваться вчерашние союзники большевиков – левые эсеры. Областком, куда был направлен этот запрос (усмешка истории: одна партия просит легализации у другой), наложил вето. В декабре 1920 года Симферопольская инициативная группа анархо-синдикалистов, среди которых были активные участники революции и гражданской войны (например, знаменитый А. В. Мокроусов), обратилась в Крымревком со своей платформой с просьбой о разрешении деятельности группы. Им было отказано.

Еще 14 ноября 1920 года на заседании в Харькове с участием Л. Д. Троцкого и Л. П. Серебрякова была решена судьба махновцев. 17 ноября М. В. Фрунзе отдает приказ на передислокацию войск для перехода к действиям их по ликвидации. Отдельный конный корпус Н. Д. Каширина сосредотачивается в Евпатории, где дислоцировалась Крымская группа войск Союза революционных повстанцев Украины (махновцев) под командованием С. Н. Каретникова, участвовавшая вместе с красными в штурме Перекопа. Операцию против этой группы возглавил лично Фрунзе, 25 ноября прибывший в Симферополь. В этот же день сюда были вызваны Каретников и начальник полевого штаба махновцев П. Гавриленко, которые были арестованы и вскоре расстреляны. 26-го в приказе по армиям Южного фронта сообщалось о том, что Н. И. Махно и все его отряды объявляются врагами Советской республики и революции, подлежат разоружению, а оказывающие сопротивление – уничтожению. Крымская группа, оказавшаяся теперь под командованием А. С. Марченко, снялась с позиций у Евпатории утром

27 ноября, двинувшись на север, присоединяя к себе группы красноармейцев, и смогла с боями вырваться из Крыма. За три дня боев махновцы потеряли 4-й кавалерийский полк, его остатки (107 человек) вместе с командиром попали в плен. В плену также оказались небольшие махновские части в Симферополе и Джанкое, в том числе штаб Каретникова в количестве 40 человек735.

Преследовались сионисты. Некоторые из них были расстреляны. Правда, до поры до времени сохранялись организации вроде Гехолуц и Ахдус, действовавшие через различные товарищества, артели, сельскохозяйственные кооперативы, клубы и т. д. До 1922 года в Симферополе существовал клуб Маккаби. В сельхозкооперативах вела работу Сионистско-социалистическая партия. Определенное оживление сионистского движения в начале 1920-х годов связано с тем, что через

Крым продолжал проходить значительный поток эмигрантов в Палестину, а также с началом еврейской колонизации. Впоследствии сионистское движение на полуострове было разгромлено736.

Единственной партией, которой удалось на время добиться легализации в Крыму (4 февраля 1921 года), была Коммунистическая Поалей-Цион (Еврейская коммунистическая партия, выделившаяся из Поалей-Цион в 1920 году). Однако в 1922 году произошел очередной раскол: ряд руководителей ЕКП отказался от «палестинизма», то есть пункта программы об активном содействии эмиграции евреев в Палестину, и в декабре 1922 года ЕКП приняла решение о разрыве со Всемирным еврейским коммунистическим союзом Поалей-Цион и «безоговорочном вступлении в РКП(б)» со всем имуществом и архивными материалами.

Областком поставил своей целью достижение «полного контроля» над советами, профсоюзами, хозорганами и кооперативами. Устранение политических конкурентов максимально облегчило эту задачу.

Закручивались гайки и в сфере образования и культуры. С целью очистки от «неблагонадежных» преподавателей и студентов Таврического университета 23 декабря 1920 года областной комитет РКП(б) постановил предложить Крымревкому немедленно ликвидировать факультет общественных наук, филологический, а списки студентов и преподавателей передать КрымЧК, распустить весь университет, за исключением медицинского факультета, за которым установить наблюдение, и начать реорганизацию этого учебного заведения. Реализация данного решения не заставила себя долго ждать. Заодно ликвидировались Юридический институт в Севастополе и Боспорский университет в Керчи. В этих условиях 12 января 1921 года от должности ректора Таврического университета отказался академик В. И. Вернадский, вместо него был назначен профессор А. А. Байков. Таврический университет был преобразован в Крымский университет имени товарища М. В. Фрунзе. 25 января комиссия Крымского отдела народного образования приняла решение о «перемене пребывания в Крыму» большой группы профессоров и отправке их в Москву. 23 февраля В. И. Вернадский в составе этой группы под усиленной охраной ЧК отбыл из Симферополя в Москву737.

Не сумел задержаться в Крыму и писатель С. И. Гусев-Оренбургский. 18 декабря 1920 года вместе с женой Е. И. Хатаевой, камерной певицей, они прибыли на полуостров в надежде на литературные и концертные заработки и с целью укрепления здоровья. Сообщениям о кровавом терроре они не верили, но вскоре выяснилось, что это правда. Да и заработков в Крыму не оказалось. В январе 1921 года супруги покинули негостеприимный полуостров738.

Решением ГПУ от 23 августа 1922 года выслан за границу известный правовед, доктор международного права А. Л. Байков. В конце декабря 1922-го по требованию властей вместе с семьей из Севастополя отбыл в эмиграцию выдающийся мыслитель С. Н. Булгаков739.

Областком разворачивает работу среди национальных меньшинств, пытаясь вовлечь их в коммунистическое строительство.

Крымские татары, большинство которых составляла беднота, встретили новые власти надеждой на изменение своего положения к лучшему. 25 ноября 1920 года в Крымревком с докладной запиской обращаются семь членов ЦК Милли-фирки во главе с председателем ЦК С.-Дж. Хаттатовым. В записке содержится любопытная концепция о противостоянии европейскому империализму двух сил – Советской России и «порабощенного мусульманского мира». Отсюда следует вывод: Советская Россия «является первым верным и естественным союзником угнетенного мусульманства…» Правда, оговаривается далее, между этими двумя силами имеется расхождение – «не в принципах, а лишь во времени, месте и способах осуществления» «коммунально-коммунистического» идеала». Здесь просматривается прямой намек на то, что «быт, особенности, психология и традиции мусульман» несовместимы с идеей диктатуры пролетариата. Далее в записке обрисованы заслуги Милли-фирки: «… В результате 3-летней деятельности партии сегодня уже можем утверждать, что татарский народ приближается к окончательному освобождению от предрассудков, рабского подчинения влиянию фанатичных мулл, властолюбивых мурзаков-помещиков. (…) Милли-фирка освободила женщину-татарку от тысячелетнего семейного, общественного и религиозного рабства…» Созданы начальные училища в каждом уезде, женская учительская школа в Симферополе, татарское среднее художественное училище и учительская семинария в Бахчисарае, реформирована Бахчисарайская высшая духовная семинария. «Если будет признано, – заключает записка, – что Милли-фирка вела в Крыму общественную борьбу и сыграла революционную роль, то Милли-фирка добивается: 1) легализации Милли-фирка, 2) передачи татарских религиозных, просветительских дел и вакуфов в ведение «Милли-фирка», 3) разрешения издания газеты «Миллет», литературных и научных журналов и книг». И все это – в тесном сотрудничестве с Советской властью740.

Крымревком, видимо, передал записку в Областком, где она и была рассмотрена 30 ноября 1920 года. Резолюция: «1) о Милли-фирке. 1. Резолюцию (принять. – Авт.), отвергавшую соглашение с группой в целом как вредным и ненужным пережитком. 2. Начать кампанию против «Милли-фирке» (так в тексте. – Авт.) устной и письменной агитацией. 3. Издать брошюру, направленную против «Милли-фирке». Поручить написать ее тов. Фирдевсу»741. Это означало запрещение партии.

Следует отметить, что крымские татары не слишком охотно пополняли ряды коммунистической партии. Посетивший с 13 февраля по 29 марта 1921 года Крым в качестве представителя Народного комиссариата по делам национальностей РСФСР казанский татарин М. С. Султан-Галиев в своем докладе наркомнац И. В. Сталину (копия – в ЦК РКП(б)) отмечал: «Слабо поставлена работа и среди национальных меньшинств, особенно среди татар. (…) В частности, одной из главных причин слабости партийной работы среди татар является, как на это указывают и сами татарские работники, отсутствие у Областкома какой бы то ни было позиции в определении социальной базы, опираясь на которую, татарские работники могли бы вести работу».

Некоторые меры, проводившиеся в Крыму, не могли не возмущать крымско-татарское население. Так, по словам М. С. Султан-Галиева, греки – сотрудники особых отделов – на Южном побережье Крыма используют свое положение «в целях сведения личных счетов «национальной вражды» с татарами и турками и, путем ложных доносов на них и симуляцией их контрреволюционности, добиваются посылки на них карательных отрядов и экспедиций». Не согласен Султан-Галиев и с преследованием бывших «курултаевцев», особенно тех, «кто при Врангеле активно боролся с ним и поддерживал красно-зеленых». Репрессивная в отношении крымских татар политика, считает он, терроризирует местных жителей и способствует тому, что «татарское население, опасаясь арестов и облав, ночует вне дома – у соседей или в соседних деревнях. Многие уходят в горы и присоединяются там к зеленым. В некоторых селениях до половины населения уже ушло в горы». Впоследствии такая политика была изменена.

Отметил Султан-Галиев и неудачи в деле национального образования и культуры в Крыму, поскольку «90 % помещений Наробраза занято под военные учреждения, казармы и лазареты», татарская учительская семинария закрыта, «так как помещение ее занято под какую-то воинскую команду», татарская драматическая студия «помещается в одной грязной комнате, которая одновременно служит и общежитием для курсантов». Имеют место и ошибочные действия русских работников в сфере образования по отношению к коллегам – крымским татарам.

Плачевная ситуация сложилась и в деле здравоохранения среди крымских татар. «В татарских селениях Крыма нет ни одной больницы, ни одной лечебницы, ни одной лаборатории», а новая власть «не принимает, да и не может принять при теперешнем своем состоянии, необходимых радикальных мер» к изменению данной ситуации742.

В обзоре «О происхождении и развитии национально-освободительного движения татар в Крыму», подготовленном крымским ГПУ, видимо, в конце 1922—начале 1923 года и подписанным его председателем С. Ф. Реденсом и другими, отмечалось: «Для отношения крымских татар к коммунизму характерно, что из их среды почти никто не пошел в партию.

Татарские партийные работники в Крыму почти все казанские татары. Немногочисленных крымских татар коммунистов татарское население категорически не признает своими представителями. Татары активно пошли работать в национальные отряды Наробраза, Собес, поддерживая всячески культурные начинания, воздерживаясь от политической поддержки Совввласти…», но «под сильным татарским влиянием делались татарам всяческие авансы». Бывших членов Милли-фирки, обладавших необходимыми знаниями, пришлось вовлекать в представительные органы, но они «занимаются резкой критикой мероприятий власти»743.

В этот период возникает проблема статуса Крыма. Активно дебатируются вопросы: в составе какой республики (РСФСР или Украины) находиться, иметь ли собственную автономию и если иметь, то какого уровня, считать ли, помимо русского, государственным языком на полуострове крымско-татарский язык? Активисты крымско-татарского движения (Б. В. Чобан-Заде, А. С.-А. Озенбашлы, Х. С. Чапчакчи, С.-Дж. Хаттатов и др.) отстаивают концепцию национальной «полной автономии» с правом самостоятельного сношения с заграницей и ведения внешней торговли. На «полную автономию» претендовали и немцы-колонисты744. Возникает идея превращения полуострова во Всероссийскую здравницу. 21 декабря 1920 года В. И. Ленин подписывает декрет Совета Народных Комиссаров РСФСР «Об использовании Крыма для лечения трудящихся». На следующий день Д. И. Ульянов, с 1921 года особоуполномоченный наркомздрава РСФСР и начальник Центрального управления курортами Крыма, на заседании Крымревкома делает доклад об организации в Крыму Всероссийской здравницы, на основании которого в качестве основы дальнейшей работы по реализации этой идеи утверждается приказ об объявлении Сакско-Евпаторийского, Севастопольского, Ялтинского и Феодосийского уездов курортными местностями, имеющими государственное значение745.

М. Х. Султан-Галиев имеет свое мнение на этот счет: «Еще до поездки в Крым я находил, что объявление Крыма КРАСНОЙ ЗДРАВНИЦЕЙ до ее (так в тексте. – Авт.) политического самоопределения было ошибочным». Он предлагает осуществить «декларирование Крыма автономной Советской Социалистической Республикой с Конституцией, соответствующей Конституции Дагестана и Горской Республики»746, то есть фактически территориальной автономией с учетом особенностей полиэтничного региона (в 1921 году в Крыму проживало 719 531 человек, из них: 298 666 (42,2 % от всего населения) русских, 196 715 (26 %) татар, 72 352 (9,5 %) украинца, 49 406 (6,9 %) евреев, 42 350 (5,9 %) немцев, 23 868 (3,4 %) греков, 12 017 (1,7 %) армян, 10 572(1,5 %) болгарина, 5734 (0,9 %) поляка и других747).

Областное совещание татар-коммунистов (в том числе казанских) 13 мая 1921 года принимает резолюцию, в которой констатируется: «Совещание считает вполне революционноцелесообразным государственной формой для Крыма – провозглашение его интернациональной республикой, входящей в Российскую Федерацию, взяв за основу конституцию одной из существующих республик»748.

Забегая вперед, отметим, что последнее слово осталось за Центром. 18 октября 1921 года В. И. Ленин, М. И. Калинин и А. С. Енукидзе подписывают постановление ВЦИК и СНК об образовании автономной Крымской Социалистической Советской Республики. 10 ноября I Всекрымский Учредительный съезд советов принимает Конституцию автономной Крымской ССР, являющейся территориальным многонациональным образованием в составе РСФСР. Создание республики в Крыму обусловливалось как внутренними условиями, так и международными. Приграничная территория в качестве автономии должна была играть роль своеобразного «буфера» между Советской Россией и сопредельными государствами, служить «витриной» достижений политики Советского государства, особенно национальной, а также являться плацдармом для продвижения мировой революции на Восток749.

Первым председателем КрымЦИК избран Ю. П. Гавен, председателем Совета народных комиссаров – казанский татарин С. Г. Саид-Галиев. Из 50 членов КрымЦИКа 18 были татарами (в том числе Б. В. Чобан-Заде; С.-Дж. Хаттатов избран кандидатом в члены КрымЦИК), в первом составе СНК из 15 членов – 4 татар (коммунисты: У. Ибраимов, нарком земледелия; В. Ибраимов[10], нарком рабоче-крестьянской инспекции; К. Хамзин (казанский татарин), нарком просвещения; а также Х. С. Чапчакчи, нарком здравоохранения; все – члены КрымЦИК)750.

Самым страшным преступлением коммунистической власти стало возобновление террора, от которого полуостров и так уже пережил немало. Заводной ключ к его механизму находился в Москве. Отсюда были присланы заправилы – Бела Кун и Землячка, а также один из руководителей государства – Ю. Л. Пятаков, направленный для общего руководства акцией.

Расправы начались буквально сразу после занятия Красной армией крымских городов. Производились они по приказам военных. Так, в Феодосии в ночь с 16 на 17 ноября на железнодорожном вокзале было расстреляно до 100 раненых офицеров и солдат Виленского полка751.

17 ноября 1920 года Крымревком издает приказ № 4 о необходимости в 3-дневный срок явиться на регистрацию иностранноподданным, лицам, прибывшим на полуостров после падения власти коммунистов в 1919 году, офицерам, чиновникам военного времени, солдатам, работникам в учреждениях белых. Не явившиеся будут рассматриваться как контр-революционеры и предаваться суду Ревтрибунала по всем законам военного времени752. Итак, категории будущих жертв были определены.

Думается, ЦК РКП(б) не случайно остановился на фигуре Бела Куна. Венгерский революционер, переживший поражение революции в своей стране, он считал, что вправе ненавидеть буржуазию и ее «ставленников» лютой ненавистью. Не случайной была и фигура Землячки. Верный солдат партии (один из партийный псевдонимов – Демон), она готова была выполнить любой ее приказ. М. С. Султан-Галиев дал такой отзыв о ней: «…тов. САМОЙЛОВА (Землячка) – крайне нервная и больная женщина, отрицавшая в своей работе какую бы то ни было систему убеждения и оставившая по себе почти у всех работников память «Аракчеевских времен». Не нужное ни к чему нервничание, слишком повышенный тон в разговоре со всеми почти товарищами, чрезвычайная требовательность там, где нельзя было ей предъявлять ее, незаслуженные репрессии ко всем тем, кто имел хотя бы небольшую смелость «сметь свое суждение иметь» или просто «не понравиться» ей своей внешностью, – составляли отличительную черту ее «работы». Высылка партийных работников из Крыма обратно на Север… приняла эпидемический характер. «Высылались» все без разбора, кто бы то ни был, и не единицами, а целыми пачками – десятками и сотнями. Такая терроризация организации дала самые отрицательные результаты. В бытность тов. САМОЙЛОВОЙ в Крыму буквально все работники дрожали перед ней, не смея ослушаться ее хотя бы самых глупых или ошибочных распоряжений»753.

Если таковые были отношения Землячки со своими партийными товарищами, то можно представить ее ненависть к «классовым врагам», в число которых мог попасть, да и зачастую попадал, любой человек, имеющий несчастье родиться и воспитываться в «неправильной» социальной среде либо сомневающийся в правильности линии партии, причем в понимании самой тов. Самойловой.

Бела Куна и Землячку принято видеть главными вдохновителями и организаторов террора в Крыму. Это не совсем так. То, что они непосредственно причастны к нему, – это факт. Но начались карательные акции, несомненно, по приказу из Москвы. Непосредственными исполнителями их были разного рода особисты, чекисты и военные, командовать которыми ни Бела Кун, ни Землячка не могли. А вот М. В. Фрунзе командные полномочия имел и, разумеется, ими пользовался, поощряя особенно отличившихся. На наградном списке заместителя начальника особого отдела Южного фронта Е. Г. Евдокимова, одного из главных палачей, имеется его резолюция: «Считаю деятельность т. Евдокимова заслуживающей поощрения. Ввиду особого характера этой деятельности (выделено нами. – Авт.) проведение награждения в обычном порядке не совсем удобно».

С местными работниками сложнее. Позиция «либерала» Ю. П. Гавена хорошо известна. Не думаем также, что активными проводниками политики террора стали крымско-татарские совработники С. М. Меметов и С. И. Идрисов. Явно не тянул на такого и Д. И. Ульянов.

25 декабря 1920 года Крымревком издает приказ № 167, согласно которому всем отделам управления уездных и городских ревкомов в 10-дневный срок со дня опубликования данного приказа необходимо произвести регистрацию всех бывших офицеров, военных чиновников, полицейских, жандармов, сановников, занимавших при царской и врангелевской власти ответственные посты, духовенства, собственников фабрик, заводов, усадеб, садов, домовладельцев, владельцев магазинов, винных погребов, складов, фруктовых лавок, булочных, ресторанов, кафе, гостиниц, директоров фабрик, заводов, театров, и прочих предприятий, стоимость которых по мирному времени превышала 25 тысяч рублей, всех граждан, приехавших в Крым в периоды от 1 февраля 1918 года до второго прихода Советской власти и от 1 июня 1919 года до вступления Красной армии ныне, в качестве эвакуировавшихся при Деникине и Врангеле, проживающих в данное время в Крыму. «Все вышеуказанные лица обязаны явиться на регистрацию в отделы управления. Не явившиеся на таковую будут рассматриваться как контрреволюционеры и предаваться суду Революционного трибунала», – грозно предупреждалось в приказе. Исключение делалось только для лиц, находившихся на службе в Красной армии не менее 3-х месяцев, и членов РКП(б). К претворению в жизнь данного приказа привлекались квартальные комитеты, домовые комитеты, милиция и соответствующие советские учреждения.

Приказом Крымревкома от 3 января 1921 года № 192 всем жителям Симферополя и окрестностей предписывалось сдать оружие в КрымЧК, не исполнившим сие грозил расстрел. Домовым комитетам и лицам, хранящим домовые книги, категорически воспрещалось таковые уничтожать, портить вырывать из них листы. Все домовые комитеты, заведующие гостиницами, номерами, коменданты зданий под личную ответственность обязывались ежедневно сообщать в КрымЧК о лицах, прибывающих на квартиры и комнаты и выбывающих из них. Кроме того, КрымЧК обращалась «ко всем честным гражданам с призывом исполнить свой гражданский долг и помочь ей в деле очистки Крыма от остатков контрреволюционных банд и отдельных белогвардейцев» и просила «всякие сведения о скрывающихся белогвардейцах, контрреволюционерах и примазывающихся к Советской власти, пролезших в советские учреждения» направлять в КрымЧК, «не стесняясь формой изложения», но с подписью и с указанием адресов заявителей, фамилии которых обещалось сохранить в тайне754. Таким образом, всячески приветствовалось и поощрялось доносительство.

Были забыты все обещания амнистии. Никого не интересовало и то, что оставшиеся в Крыму врангелевские офицеры были в большинстве не профессионалами (кадровые уплыли), а мобилизованными, вчерашними служащими, студентами, «людьми свободных профессий». Работали они в тылу, как, допустим, больной туберкулезом сын писателя И. С. Шмелева – подпоручик артиллерии С. И. Шмелев, и пороху, как говорится, не нюхали, тем паче, ни в каких расправах не участвовали. С. И. Гусев-Оренбургский попытался было хлопотать за Сергея Шмелева, но безуспешно. С. Я. Бабахан, узнав, что тот был офицером, прямо сказал: «Значит, незачем хлопотать о нем, был приказ расстрелять всех офицеров…»755.

Военные являлись на регистрацию, которая продолжалась в Симферополе несколько дней. «Всех записывали, опрашивая о времени службы, о части, в которой служили и т. п., – свидетельствует очевидец событий, – и группами отправляли в казармы, где содержали под стражей в продолжение недели. Обходились с арестованными очень деликатно, беспрепятственно пускали к ним на свидание родственниц, женщин и детей. Мужчин не пускали, оправдываясь тем, что под видом родственников могут уйти из казармы и арестованные. Позволялось без ограничения приносить одежду, провизию, книги. Все ждали решения о высылке, строили предположения, куда кого пошлют, и уже привыкли к своему положению; многие надеялись, что большевики смилуются и не ушлют их далеко. Ничто, казалось, не предвещало ничего страшного. Город понемногу стал принимать прежний вид, и граждане, мало-помалу, приспособились к новой обстановке, к уплотнениям, к новому правительству, стали мирно заниматься своими обыденными делишками.

Но дней через шесть после ареста совершенно неожиданно перевели группу человек в двести офицеров из казарм в городскую тюрьму. Свидания с этой группой были прекращены.

Прошло три дня… И вот, среди бела дня, когда даже родственников было мало около тюрьмы, открылись тюремные ворота, выехал конный отряд красноармейцев, за ним пешком в полном составе вышла вся переведенная в тюрьму группа офицеров, плотно окруженная двойным кольцом пеших и конных красноармейцев. Их повели по Алуштинскому шоссе и вели пять верст в сад Крымтаева, где жили только двое татар-сторожей, которые и явились единственными нейтральными очевидцами расстрела этих несчастных. Эти татары рассказали, что приведенных сначала отвели в дом, где всю ночь допрашивали. Оттуда раздавались стоны и крики от пыток, которым их подвергали. На рассвете всех офицеров вывели из дома в сад, где разделили на пять групп. Первую группу заставили вырыть себе братскую могилу, и когда она была вырыта, их поставили перед ней и залпом расстреляли. Большинство расстрелянных попадало прямо в могилу.

Вторую группу заставили стащить туда остальных расстрелянных товарищей и закопать могилу.

После этого заставили их вырыть новую могилу для себя. Затем расстреляли новым залпом вторую группу, заставив третью делать то же, что и вторую и т. д. На другой день из казармы была уведена новая партия офицеров, и с ней повторилось то же самое. Таким образом, через короткое время исчезли все арестованные офицеры из казармы. В общем их было свыше тысячи. Расстреливали не только в саду Крымтаева, но и в других местах, например, за вокзалом».

Родственники и друзья вначале шли вместе с колоннами, гонимыми на расстрел, но возле имения «Салгирка» конвойные запрещали им следовать далее. Из двух татар-сторожей, ставших свидетелями казней, один сошел с ума756.

Массовые экзекуции проходили по всему Крыму. Истребляли в тюрьмах, чаще – вывозили сотнями за черту города (в Феодосии это мыс Св. Ильи, «Чумка» близ Карантина, места у Лысой горы; в Судаке – гора Алчак; в Ялте – усадьба казненного нотариуса А. Ф. Фролова-Багреева – «Багреевка», в Севастополе – Максимова дача) и там расстреливали или топили в море.

«Но что особенно обращает на себя в этих расстрелах, – пишет М. Х. Султан-Галиев, – так это то, что расстрелы проводились не в одиночку, а целыми партиями, по нескольку десятков человек вместе. Расстреливаемых раздевали донага и выстраивали перед вооруженными отрядами. Указывают, что при такой «системе» расстрелов некоторым из осужденных удавалось бежать в горы. Ясно, что появление их в голом виде почти в сумасшедшем состоянии в деревнях производило самое отрицательное впечатление на крестьян. Они их прятали у себя, кормили и направляли дальше в горы. Насколько это соответствует действительности, трудно сказать, но так утверждают почти все Центральные и местные работники»757.

Не следует думать, что жертвами стали только деникинские, врангелевские военные и чиновники. Достаточно было «не рабоче-крестьянского» происхождения, прежней службы в царской армии, в любых небольшевистских вооруженных силах. Упомянутый Евдокимов удостоился ордена Красного Знамени и был награжден им в соответствии с рекомендацией Фрунзе, без публичного об этом объявления за то, что «во время разгрома армии ген. Врангеля в Крыму… с экспедицией очистил Крымский полуостров от оставшихся там для подполья белых офицеров и контрразведчиков, изъяв (! – Авт.) до 30 губернаторов,

50 генералов, более 300 полковников, столько же контрразведчиков и в общем до 12 000 белого элемента, чем предупредил возможность появления в Крыму белых банд»758.

Среди лишенных жизни во время террора в Крыму встречаются адвокаты, артисты театра, банкиры, беженцы, дворяне, инженеры, интенданты, казаки, крестьяне, купцы, лесники, матросы, писари, помещики, прислуга, предприниматели, рабочие, бывшие сановники, солдаты, священнослужители, служащие, студенты, торговцы, учителя, чиновники военные и гражданские, юристы, бывшие полицейские, пограничники, стражники, судебные следователи, тюремные надзиратели, представители самых разных национальностей.

Юрист Л. М. Абраменко, опубликовавший выявленные (далеко не полные) списки репрессированных и расстрелянных, приводит данные о терроре в отношении членов семьи и «пособников» контрреволюционеров; лиц, сочувствующих белому движению; бойцов и командиров Красной армии, мобилизованных и служивших когда-то в Белой армии, но задолго до Перекопско-Чонгарской операции перешедших на сторону красных; расстрелах махновцев, которых зачастую уничтожали без всякого документирования; медицинских работников, сестер милосердия и служащих обществ Красного Креста; раненых бойцов Русской армии, находившихся на излечении в госпиталях, включая инвалидов, пленных (с 24 ноября 1920 года только в Симферопольском регионе расстреляно более 1700 пленных); рабочих и служащих на строительстве железнодорожной ветки Сюрень – Бешуйские угольные копи; о заключенных в концентрационные лагеря и расстрелянных женщинах за содействие в укрывательстве офицеров; о репрессированных возвращенцах, ранее служивших в белых войсках, но решивших в 1921 году вернуться в Крым из-за границы.

В числе погибших – министры второго Крымского Краевого правительства А. А. Стевен, за которого пытался безрезультатно ходатайствовать ректор Таврического университета В. И. Вернадский, и А. П. Барт; редактор «Таврических Губернских Ведомостей» Н. П. Чоглаков; соредактор либеральных «Южных Ведомостей», подвергающийся репрессиям при белах, А. П. Лурье; общественный деятель караим А. Я. Хаджи; бывший командир 1-го Крымского мусульманского полка «Уриет» («Свобода») Дж. Аблаев; полупарализованная княгиня Н. А. Барятинская, статс-дама двора Императора Александра III, 1847 года рождения, вместе беременной дочерью и зятем И. С. Мальцовым, внесшим немалый вклад в создание Симеизского курорта759; поэт, художник и искусствовед В. С. Бабаджан; протоиерей Андрей Косовский, настоятель Екатерининской церкви в Феодосии (несмотря на 275 подписей прихожан и 112 ходатаев-крестьян760) и многие, многие другие.

Менее, чем о самом терроре, известно о проявлениях недовольства и противодействия, которые вызвала эта чудовищная акция. Открытое возмущение происходящим могло стоить жизни. Так, 5 января 1921 года в Евпатории «за публичное осуждение репрессий» был расстрелян священник В. И. Сластовников, 1849 года рождения. Преданными казни могли быть и ходатаи за арестованных. Это, в частности, случилось с членами церковного совета В. Х. и С. К. Канаки, вступившимися за арестованного в Бахчисарайской округе священника И. Л. Спано. Несмотря на значительное число подписей в их защиту, собранных на деревенских сходах, все трое были расстреляны761.

Самойлова подписывает документ: «Путем регистрации, облав и т. п. (под «и т. п.» скрываются, прежде всего, доносы. – Авт.) было произведено изъятие служивших в войсках Врангеля офицеров и солдат. Большое количество врангелевцев и буржуазии было расстреляно (напр., в Севастополе из задержанных при обыске 6000 человек отпущено 700, расстреляно 2000 человек), остальные находятся в концентрационных лагерях (семьи расстрелянных высылались из Крыма. – Авт.). Действия Особых отделов вызвали массу ходатайств со стороны местных коммунистов – благодаря связи их с мелкой буржуазией – за тех или иных арестованных. Областкомом было указано на недопустимость массовых ходатайств и предложено партийным бюро ни в коем случае не давать своей санкции подобным ходатайствам, а, наоборот, оказать действительную помощь Особым отделам в их работе по окончательному искоренению контрреволюции»762 (начало декабря 1920 года).

О недовольстве и растерянности населения свидетельствует, в частности, протокол № 1 заседания бюро Севастопольской парторганизации (декабрь): «Об отношении организации РКП к создавшемуся положению в городе в связи с арестами и обысками. Повести агитацию среди рабочих масс о необходимости искоренения контрреволюционеров»763. Итак, участие в бойне в той или иной форме стало (отличие от 1918 года) прямой партийной директивой.

Кун и Самойлова настаивали на том, чтобы убрать из Крыма «мягкотелых»: довольно популярного Гавена, «ввиду недостаточной твердости и устойчивости»764, С. Я. Бабахана, И. К. Фирдевса, П. И. Новицкого, друга Гавена Л. П. Немченко и других (реляции в ЦК РКП(б). Вызывало неудовольствие и поведение Д. И. Ульянова, злоупотреблявшего спиртным. В конце концов, 7 мая 1921 года президиум Крымского обкома РКП(б) обсуждал вопрос «о случае появления тов. Ульянова в нетрезвом виде», на следующий день пленум обкома обратился к ЦК с просьбой об его отзыве из Крыма765. Ходатайство было удовлетворено.

В руководстве Крыма назревает конфликт, закончившийся отозванием в начале 1921 года «варягов» – Куна и Самойловой.

После отзыва Землячки из Крыма на время ее заменил член Реввоенсовета 4-й армии А. М. Лидэ, замещавший также должность председателя Крымревкома. М. Х. Султан-Галиев в упомянутом докладе отметил: «Тов. Лиде – больной психически, сильно утомившийся и нуждающийся в отдыхе работник. У него парализованы оба плеча и одна нога, и он с большим трудом двигается. Исследовавшие его недавно врачи утверждают, что переутомление его организма достигло крайних пределов, и что если он не будет лечиться, то через несколько месяцев может сойти с ума. Ясно, что требовать от такого работника умелого руководства партийной работой было нельзя. Он пошел по пути т. Самойловой, правда, временами с некоторыми ослаблениями, но это «ослабление» носило непостоянный характер и лишь раздражало организацию (областную партийную. – Авт.), вызывая в ней внутренние трения»766.

С 21 февраля Крымревком возглавил присланный в Крым М. Х. Поляков. По решению оргбюро ЦК РКП(б) от 3 марта на полуостров был направлен И. А. Акулов, ставший секретарем областного комитета РКП(б) и членом Крымревкома, также настаивавший перед ЦК РПК(б) об отзыве из Крыма Ю. П. Гавена, С. Я. Бабахана, И. К. Фирдевса, С. М. Меметова и других. М. Х. Султан-Галиев считал, что он вместе с некоторыми руководителями проявлял «вредную для классового расслоения татар политику «крайней левизны» в национальном вопросе».

Также, по мнению Султан-Галиева, «слишком широкое применение в Крыму красного террора» являлось «первой и очень крупной ошибкой», породившей ненормальность становления советской работы. «Самое скверное, что было в этом терроре, – продолжает он, – так это то, что среди расстрелянных попадало очень много рабочих элементов и лиц, оставшихся от Врангеля с искренним и твердым желанием честно служить советской власти. Особенно большую неразборчивость в этом отношении проявили чрезвычайные органы на местах. Почти нет семейства, где кто-нибудь не пострадал от этих расстрелов: у того расстрелян отец, у этого брат, у третьего сын и т. д. (…) Такой бесшабашный и жестокий террор оставил неизгладимо тяжелую реакцию в сознании Крымского населения. У всех чувствуется какой-то сильный, чисто животный страх перед Советскими работниками, какое-то недоверие и глубоко скрытая злоба»767.

Газетные сообщения об ужасах крымского террора 1920–1921 годов (пароксизм расправ приходится на зиму, потом волна начинает понемногу спадать, до конца 1921 года) собрал и систематизировал С. П. Мельгунов в 1923–1924 годах768. Он же приводит различные сведения о количестве уничтоженных. Максимальное число жертв: 120 тысяч (по И. С. Шмелеву), «он утверждает, что официальн. большевистские сведения в свое время определяли число расстрелянных в 56 тыс. человек…»769. Современный исследователь С. А. Усов делает вывод о не менее 40 тысячах погибших770. Цифра крымского историка В. П. Петрова – 20 тысяч (как минимально доказуемая)771. Не исключено, что жертв было еще меньше. Во всяком случае, до настоящего времени не обнаружено их массовых захоронений. Не нашли их даже в период оккупации Крыма в 1941–1944 годах, когда нацистам очень хотелось таковые найти. Судя по некоторым сведениям (см., например, стихотворение М. А. Волошина «Террор»), родные и близкие имели возможность извлекать трупы убитых из расстрельных ям с целью их перезахоронения. По рассказу автору дочери А. А. Стевена М. А. Стевен, родственники перезахоронили тело бывшего министра на кладбище в Симферополе. Окончательный итог числу жертв террора подведет только тщательное изучение сохранившихся документов. Нам представляется, однако, что скрупулезные подсчеты жертв (бесфамильно) только притупляют реальное восприятие трагедии.

В связи с недобросовестными политизированными публикациями, расплодившимися в последнее время (о расстрелах чуть ли не десятков тысяч крымских татар и т. д.), подчеркнем, что сельского населения репрессии практически не коснулись.

Чрезвычайное положение сохранялось в Крыму до конца ноября 1921 года. Оправданием его существования служило стремление покончить с остатками «зеленых», теперь уже отчасти «бело-зеленых», в крымских горах и лесах. К декабрю 1920 года их численность составила до 8—10 тысяч человек772. В их число вошли и активные противники власти большевиков, и обыкновенные грабители, и лица, скрывающиеся от развернувшегося террора. «Идейные» «бело-зеленые» старались опереться на крестьянство, привлечь его к антибольшевистскому вооруженному движению. Группы «бело-зеленых» стали расти к середине апреля 1921 года, в основном концентрируясь в районе Алушты и Красноармейска (Ялты). Количество таких групп исчислялось десятками, от 20 до 70 человек в каждой из представителей разных национальностей. Но существовали и отряды, целиком состоящие из крымских татар.

В конце апреля 1921 года Крымревком объявил широкую политическую амнистию в отношении лиц, скрывавшихся от властей. Она продлевалась до 1 июня 1921 года, однако ожидаемых результатов не дала. Наоборот, на май – июнь приходится пик антибольшевистского движения. В это время «бело-зеленые» смогли не только нарушить транспортное сообщение между уездами Крыма, но и в значительной степени парализовать работу местных органов власти. Тем не менее, широкое народное восстание на полуострове поднять не удалось. Этому способствовали как репрессивные меры, так и замена, наконец, продразверстки продналогом. Отметим, что у «белозеленых» так и не появилось своего руководящего центра. Среди «зеленых» произошел раскол, часть групп, в которых численно преобладали мусульмане, повели переговоры с представителями властей о переходе на их сторону. При этом И. А. Акулов выступал за «силовые» меры в отношении «зеленых» повстанцев, неохотно шел на переговоры и компромиссы с ними, в отличие от Вели Ибраимова, в июле 1921 года назначенного уполномоченным представителем от комиссии Всероссийского ЦИК по делам Крыма на переговорах с бандами, действовавшими в горах полуострова. К концу июля сложило оружие 228 повстанцев, прекратили существование пять весьма активных вооруженных формирований773.

Правда, с сентября бандитизм вновь активизировался в Крыму. К концу 1921 года волна «бело-зеленого» движения охватила весь полуостров, с наибольшей остротой оно проявилось с сентября в Бахчисарайском и Ялтинском округах, а позднее – в Феодосийском. Стимулятором этого обострения послужила новая надвигающаяся трагедия – голод. В этих условиях власти пошли на свертывание соглашений о сдаче, подписанных с руководителями «бело-зеленых». Началось «изъятие» тех, кто ранее добровольно сложил оружие, бывших активистов арестовывали, остальных высылали за пределы Крыма. Однако антибольшевистские выступления не прекращались. 8 ноября 1921 года восстали крестьяне Симеиза, вступив в вооруженные столкновения с отрядами ЧОН и КрымЧК, они отступили в горы. Осенью и зимой 1921/1922 года движение «бело-зеленых» продолжалось, его рецидивы отмечались и в 1923 году.

Добавим, что в 1921 году в Крыму действовали и другие подпольные организации антибольшевистской направленности.

Тем временем полуостров охватило страшное бедствие. С сентября – октября 1921 года на полуостров стал неудержимо накатываться голод. В чем причины этого бедствия?

Первостепенная: последствия гражданской войны, разрушившей хозяйство полуострова, которое не выдержало новых нагрузок. В своей докладной записке М. С. Султан-Галиев сообщал, что многочисленные воинские части, прибывавшие на полуострове, «питались за счет Крыма и каждая из них, покидая Крым, увозила с собой очень большое количество «трофейных продуктов», а также лошадей. Отдельные красноармейские отряды занимались грабежами, и никто их от этого не мог остановить (это подтверждали мне и Лиде). Характерно, что в Симферополе, где в мирное время вмещалось не более 80 000 населения, в настоящее время с пребыванием 4-й Армии помещается до 200 000 человек. Ясно, что все это, вместе взятое, создает ужасный экономический кризис во всем Крыму. Продовольственное положение ухудшается изо дня в день. Весь Южный район (потребляющий), населенный преимущественно татарским населением, в настоящее время буквально голодает. Хлеба дают лишь Советским служащим, а остальное население, как в городах, так и в деревнях, абсолютно ничего не получает. В татарских деревнях наблюдаются уже случаи голодной смерти. Особенно усиливается детская смертность. На Областной Конференции женщин Востока делегатки татарки указывали, что татарские дети “мрут как мухи”»774. И это весной 1921 года.

А тут грянули климатические катаклизмы: невиданная за последние 50 лет засуха 1921 года, нашествие саранчи, проливные дожди 1922 года.

Положение усугубила безграмотная, нацеленная на «преодоление» кризиса путем грозных распоряжений, расстрелов и конфискаций, вплоть до сапог у рыбаков, термометра у доктора, как пишет И. С. Шмелев, политика местных властей.

Упомянутая выше артистка Е. И. Хатаева оставила свидетельства ликвидации буквально на ее глазах рыночных отношений в Крыму. 18 декабря 1920 года она записывает в своем дневнике впечатление о рынке в Симферополе: «Ну, базар! Чего-чего там нет! Горы фруктов – яблок красных, розовых, желтых, белых; чудесных душистых груш; каштана, мушмулы, винограда [неразборчиво] всякой, всякой «вкуснятины». А какие духи и пудра! И Coty, и Houbigant, и Pugaunt, и Institut de Beaute…

Да чего только нет, черт возьми! И материи, и ботинки, и шелковые чулки. И все очень недорого по сравнению с Харьковом. Но цены уже и здесь за последние два дня повышаются. Я никогда не бывала на базаре, а тут каждый день брожу и покупаю что надо и не надо. Конечно, фрукты, конечно франц[узские] духи, пудру, ботинки и вообще всякую житейскую чушь». Но уже в январе она сообщает «о поднявшейся дороговизне, об отсутствии всякого заработка, о грошовой оплате труда, об исчезновении базара, об отсутствии каких-либо пайков…»775

В своей автобиографической повести «Арлекинада. Дневник артистки в дни революции» Хатаева сообщает некоторые подробности. Живописав изобилие Симферопольского рынка, она с горестью констатирует: «Но через неделю наше блаженство кончилось. Какая волшебная палочка есть, махнули ею, и все исчезло. Ничего не осталось, признаков никаких не осталось. Магазины сразу заколотились, базар – пустыня. И куда горы съестного подевались – неизвестно. Не иначе волшебная палочка. И ни за какие деньги ничего не достанешь: ни за деникинские, ни за врангелевские, ни за донские, ни за керенские, ни за романовские, ни за советские, ни за украинские. Одним словом, ни за какие. И опять «шрапнель», и даже без масла»776.

М. С. Султан-Галиев с возмущением докладывал о безобразиях, творимых в Крыму чрезвычайными органами и их сотрудниками, чувствующими себя совершенно безнаказанными: «Незаконные реквизиции, конфискации и изъятия стали обычными явлениями. Характерен следующий случай. После

Х Съезда Партии и после опубликования в местной печати всех речей, статей и принятых Съездом постановлений об уступках крестьянству, в один прекрасный день Особый Отдел 4-й Армии производил разгон Городского базара в Симферополе. Разгон производили самым бесшабашным и хулиганским образом. Поднимают стрельбу, публику ловят, все у них отбирают, вплоть до обручальных колец. И никто об этом не предупреждается: ни Областком, ни Ревком. Поднимается шум, гам…» Ниже Султан-Галиев рассказывает о так называемом «изъятии излишков» у буржуазии: «начавшись в Центре (Симферополе), оно быстро перекинулось затем в провинцию и в некоторых местах превратилось в хроническую болезнь. Проводилось оно страшно неорганизованно и напоминало скорее грабеж, чем «изъятие». Отбирали буквально все – оставляли лишь пару белья. Мне самому пришлось быть свидетелем такого «изъятия» в г. Алупке. Все партийные и Советские работники были заняты этой работой. Учреждения не работали. «Изъятие» производилось вооруженными отрядами красноармейцев. Красноармейцы почему-то все были пьяны». У татар под видом «излишков» отбирались подушки и одеяла, служащие им вместо мебели. Распределение конфискованного имущества производилось также неорганизованно. Беднота ничего не получила777.

А здесь еще и Центр, грубо говоря, драл с Крыма немилосердно. Беспартийная татарская конференция по докладу председателя ЦИК Крымской АССР и председателя КрымЦКПомгола Ю. П. Гавена постановила: «Расследовать виновников подач статистических сведений о том, что в Крыму 9 миллионов пудов хлеба, в то время как на самом деле было 2 миллиона»778. Продразверстка, отмененная Х съездом РКП(б) и декретом ВЦИК РСФСР еще в марте, была заменена продовольственным налогом на полуострове только с

1 июня приказом Крымревкома от 31 мая № 373. Политика изъятия хлеба по фантастическим цифрам задания разоряла крестьянство и вызывала резкий его протест, вплоть до попыток восстания на Южном берегу.

Положение усугубили конфискация 1134 имений на побережье и попытка создания на их основе совхозов (большей частью эфемерных и занявших до миллиона десятин земли). Это фактически лишало земли бывших батраков-аренда-торов.

Наркомпрод РСФСР определил в голодном 1922 году продналог для Крыма в 1,2 миллиона пудов, причем запретил засеивать поля до его внесения. Наркомпрод Крыма запротестовал: «…В тяжелом положении Крыма и опасности применения к нему нажима во что бы то ни стало убедились и Член Президиума Помгола ВЦИК тов. Белкин и бывший здесь тов. Калинин, – сообщалось в ЦК РКП(б). – Намеченные… 800 000 п. к 15/ IX были изъяты, причем никакой нужды употреблять какую бы то ни было «активность» не было…Считаем, что упреки, которые посылает ЦК, к нам не относятся…»779

Первой наступление голода почувствовала цыганская беднота, перебивавшаяся случайными заработками. Затем настала очередь татарских крестьян, имевших минимальные земельные участки и проживавших в основной массе в Горном Крыму, почти не ведших зернового хозяйства. В ноябре 1921 года были зафиксированы первые смертные случаи от голода. В целом за ноябрь – декабрь погибло около 1,5 тысячи человек780. Реакция местных властей первоначально была слабой.

Осенью на полуострове проходила кампания помощи голодающим Поволжья. 9 сентября постановлением Крымревкома создается Крымский комитет помощи голодающим Поволжья. Собирались налоги, и даже вывозилось продовольствие. Из Москвы в Крым шли телеграммы о необходимости принять голодающих из Поволжья, в том числе татарских детей.

Центр, опираясь на завышенные данные крымских властей, отказывался признать республику голодающим районом. Обращения крымчан в ЦКПомгол ВЦИК и другие столичные инстанции (с ноября 1921 года) оставались безрезультатными: буквально крики о помощи тонули в бюрократической трясине множества учреждений.

4 января 1922 года Севастопольский, Ялтинский и Джанкойский округа официально были признаны неурожайными.

И только 16 февраля, когда от голода уже умирали тысячи и тысячи, заседание президиума ВЦИК постановило: «Отнести всю территорию Крымской ССР в число областей, признанных голодающими, со всеми вытекающими отсюда последствиями». (Интересно, что к этому времени имелось негласное решение Политбюро ЦК РКП(б) о прекращении приема всех заявлений о признании отдельных территорий голодающими.)

Президиум КрымЦИКа, учитывая экстремальность ситуации, по собственной инициативе создает еще 1 декабря

1921 года Центральную республиканскую комиссию помощи голодающим – КрымЦКПомгол (с 19 октября 1922-го по 16 августа 1923 года – Комиссия по борьбе с последствиями голода – Последгол). Первым председателем КрымЦКПомгола стал секретарь Областкома РКП(б) А. И. Израилович. С середины февраля комиссию возглавлял Ю. П. Гавен. Центральной комиссии подчинялись районные и окружные комиссии по борьбе с голодом. В деревнях функционировали комитеты взаимопомощи, вынесшие на себе всю тяжесть первых месяцев голода.

С января по апрель 1922 года резко расширяется география бедствия, стремительно растет число смертей. За январь умерло 8 тысяч человек. В феврале голодало 302 тысячи, скончались 14 413 (4,7 %), в марте соответственно – 379 тысяч (19 902—2,8 %), в апреле – 377 тысяч (12 753—3,4 %)781. Это составило 53 % населения Крыма.

В мае голодало от 360 до свыше 500 тысяч. 12 мая за подписью Ю. П. Гавена и председателя татарской беспартийной конференции О. А.-Г. Дерен-Айерлы Азербайджанскому СНК отправляется телеграмма: «В Крыму голодает более 400 000 ч., т. е. более 60 % всего крымского населения. От голода погибло уже около 75 000 ч., в том числе больше 50 000 татар. Более одной пятой всего татарского населения погибло от голода»782. К августу численность умерших достигла 86 тысяч783. Наиболее пострадали весь Ялтинский округ, районы – Евпаторийский, Судакский, Карасубазарский (Белогорский), Коккозский, Бахчисарайский, Балаклавский, где голодало практически все население.

Пик голода – март 1922 года. Самый страшный месяц для Крыма, когда основная масса голодающих была предоставлена сама себе. «Стадия эта отличается полным расстройством всех моральных начал и установленных законов человеческого общежития: идут повсеместно грабежи, кражи, убийства и мошенничества. Бандитизм, как один из спутников голода, дошел до высшей точки своего развития»784. Голод разбудил эпидемию тифа, затем появилась холера. На крымской земле разыгрывались сцены, которые трудно представить.

Дадим слово документам.

«Ужасы голода начинают принимать кошмарные формы. Людоедство становится обычным явлением: в Бахчисарае семья цыган зарезала 4-х детей и из (их. – Авт.) мяса сварила суп. Цыгане арестованы, и суп с мясом доставлен в милицию; в Севастополе на рынке валяются трупы, причем милиция отказывается (их убирать. – Авт.), очень халатно относится к своим обязанностям: по целым дням трупы не убираются. В Карасубазаре регистрируется 25–30 смертных случаев (ежедневно. – Авт.). Деятельность компомголов проявляется слабо. Но если в городах заметны кой-какие признаки помощи, то в деревнях голодающие оставлены абсолютно на произвол судьбы. Положение детских приютов улучшается. Волна нищенства усиливается» (выписка из суточной сводки ЧК от 3 марта 1922 года). «Голод с каждым днем в Крыму усиливается и принимает грандиозные размеры. Каждый день сводки с мест сообщают о людоедстве. В Карасубазаре опять обнаружено людоедство. Мать зарезала своего 6-летнего ребенка, сварила его и начала его есть вместе с 12-[лет]ней дочкой. Женщина была арестована и на допросе в милиции лишилась рассудка. По отправлении ее в больницу она скончалась. Местный помгол из-за отсутствия продресурсов не в состоянии дать голодающим возможности существовать хотя [бы] в полуголодном состоянии, вследствие чего и является людоедство и употребление в пищу падали. Весь день на рынке происходит ловля случайно забредших сюда собак. Говорить о[б] употреблении в пищу суррогатов не приходится. Голодные массы в большом проценте питаются воловьей и овечьей кожей, также забирая из кожевенных заводов отбросы, побывавшие в обработке и извести. Больницы переполнены голодающими, которые умирают от истощения. Смертность достигает до 25 человек ежедневно. Голодных в Бахчисарае до трех лет 1793 чел., от трех до 14 – 3270 чел. и взрослого населения 38 584. Помгол получает еженедельно только 17 (неразборчиво. – Авт.) 0 пайков. В городе открыто 17 питательных пунктов и два эвакопункта для беженцев и в районе 13 питательных пунктов. В Джанкое крестьяне продают остаток мертвого инвентаря. Смягчить все эти ужасы местные помголы не в состоянии, и нужна быстрая и решительная помощь из центра»785 (выписка из суточной сводки ЧК от 13 марта).

Голод нанес сильнейший удар по крымско-татарскому населению. Это вызвало тревогу в союзном наркомате по делам национальностей. Его представитель прямо заявил о необходимости предотвратить «гибель целой нации».

Как было уже не раз, в числе особо потерпевших оказалась рядовая интеллигенция. Сельские учителя могли существовать только за счет крестьянского самообложения, на государственном снабжении они не состояли. Поэтому голод, обрушившийся на крестьянство, рикошетом ударил по педагогам. В аналогичной ситуации оказалась и городская интеллигенция. Помгол отказывал в ее просьбах, ссылаясь на СНК, а тот помочь был не в состоянии. Документ свидетельствует (7 июня): археологи, музейные работники умирают от голода – в Севастополе и Керчи скончались 15 человек, 4 близки к смерти, та же картина в Бахчисарае и Евпатории786. Зафиксированы случаи кражи детских пайков медперсоналом, получившим меньше своих пациентов.

Весной 1922 года Крым оказался перед лицом полного распада общественных связей. Подобного не было и в самые грозные месяцы гражданской войны, которая и породила голод.

Отдадим должное КрымЦКПомголу. Вначале его работа была хаотичной и малопродуктивной: не хватало ни средств, ни опыта, ни связей. Ощутимые результаты его деятельности заметны с апреля 1922 года. Выделим основные направления.

Во-первых, координация в борьбе с голодом различных государственных ведомств, в том числе военных и морских, Крымсоюза и общественных организаций.

Во-вторых, ввод ряда налогов.

В-третьих, сбор добровольных пожертвований от граждан и учреждений, отчисления от заработка. С декабря 1921-го по апрель 1922 года общая сумма составила 3 460 113 149 рублей (из них 2 миллиарда рублей – из центра) (Для сравнения – уровень цен (Симферопольский рынок, 21 марта): фунт белого хлеба: 150 тысяч рублей; черного – 100 тысяч; говядины – 100; масла сливочного – 500; сахара – 200 тысяч.) От граждан поступило всего 1900 вещей, включая графин, сковороду, две курительные трубки, чернильницу, восемь подушек и т. п. Пожертвования поступали в основном от профсоюзов.

19 апреля КрымОК получил секретное указание ЦК РКП(б) (от 22 марта, подписано секретарем ЦК В. М. Молотовым) об изъятии церковных ценностей, преследовавшее цели не столько помощи голодающим, сколько уничтожения серьезного конкурента. Вторая сессия КрымЦИКа от 4 марта 1922 года постановила: немедленно изъять все ненужные для богослужения ценности «из церквей, синагог, монастырей и проч. с немедленной их реализацией на питпродукты». Выясняется, что по собственной инициативе только церковная община Симферополя (церковь Скорбящей Матери) сдала в пользу голодающих 19 фунтов серебра, 35 золотников золота и около 4 миллионов рублей. Всего же с 1922-го по начало 1924 года в Крыму было изъято следующее количество церковных сокровищ: золота – 1 фунт 23 золотника 25 долей; серебра – 140 пудов 9 фунтов 70 золотников; жемчуга – 22 золотника 38 долей; драгоценных камней – 123 % карата. На средства от изъятия ценностей церкви в мае 1922 года была создана детская трудовая колония (до 200 человек).

На Южном берегу из оставленных владельцами вилл и дворцов были вывезены ценности, произведения искусства. (Всего – на сумму 8 990 870 золотых довоенных рублей или – на 17 405 турецких лир.) Через Крым ЦКПомгол они реализовывались на внутренних и внешних рынках.

В-четвертых, собственная предпринимательская деятельность Помгола и его филиалов (на которую было немало нареканий), организация общественных работ, восстановление сельского хозяйства. Помгол осуществлял бартерные сделки, меняя на продовольствие вино, табак, соль, драгоценности, кожи, рыбу, кизиловые палки и т. д. Обнаружены сведения об экспедициях по обмену в Москву, Брянск, на Украину, Закавказье и в Турцию. Что касается общественных работ, то с февраля 1922-го по май 1923 года для прокормления участвующих в них было выделено 971 206 пудов хлебопродуктов.

В-пятых, эвакуация «пришлого населения». В январе 1922 года Крым ставит в известность Москву, что здесь скопилось пришлых: до 50 тысяч русских и украинцев, 10 тысяч подданных Турции, 25 тысяч греков, 3 тысячи армян, а также грузины, азербайджанцы, прибалты, поляки, бывшие австро-венгерские военнопленные. С января до 1 мая Крым покинули 6353 человека (без стихийной эвакуации). Предполагалось также вывезти до 5 тысяч турок и до 10 тысяч греков, отправить в Турцию 5—10 тысяч крымских детей с условием возвращения. Сведений о реализации этих планов нами не обнаружено.

В-шестых, и это главное, – развертывание сети столовых, так называемых питпунктов, детских приютов и очагов, продажа хлеба по низким ценам. В июле 1922 года Помгол кормил 51 % голодающих. За весь 1922 год было выдано 1 481 127 пайков (107 228 детских, 408 859 взрослых). За январь – февраль 1923 года – 138 900 детских, 22 000 взрослых.

Правящая партия позаботилась о «подкормке» своих членов. 21 декабря 1922 года секретарь ЦК РКП(б) В. В. Куйбышев подписал строго секретный документ: «Предложить Крымобкому использовать переводимые кредиты для взаимопомощи в первую очередь для удовлетворения нужд коммунистов голодающих районов… Предложить ЦКПоследгола выяснить вопрос о возможности оказания помощи коммунистам голодающих районов Крыма и (в) случае необходимости перевести для этой цели Последголу Крыма соответствующие средства». До этого КрымПомгол выделял 1 % от имеющегося в фонд помощи коммунистам. В феврале 1923 года Президиум КрымЦКПомгола, по решению центра, выделил для голодающих коммунистов 300 тысяч рублей дензнаками и 10 тысяч пудов хлеба.

Наконец, организация поставок из других районов страны и из-за рубежа. Крым официально был «прикреплен» к Грузии, Азербайджану и Московской губернии. Основную часть помощи взял на себя центр. С января по сентябрь 1922 года в Крым поступило 318 691 пуд хлеба.

Вагоны с продовольствием шли из различных областей РСФСР и Украины. Свою лепту в борьбу с голодом внесли Американская администрация помощи (American Relief Administration) – АРА (паек АРА составлял примерно 500 калорий в день (норма, чтобы не умереть с голоду: 2700). Данные на ноябрь 1922 года), Международный комитет рабочей помощи голодающим в Советской России (Межрабпомгол), международное общество «Верельф», еврейский «Джойнт», миссии Фритьофа Нансена, Папы Римского, голландская и итальянская, турецкая – Красного Полумесяца, американские квакеры, немецкие меннониты, зарубежные татарские, мусульманские благотворительные общества и др. Выделим АРА, оказавшую наиболее существенную помощь. Правда, первый американский корабль с зерном, пришедший 28 февраля 1922 года в Феодосию, доставил его для… Поволжья. Но на 1 сентября 1922 года АРА уже кормила 117 276 тысяч взрослых, 42 293 ребенка, 3100 больных.

Национальные общины крымских татар, евреев, караимов с разрешения КрымЦКПомгола совершали закупки и получали продовольствие от благотворительных организаций в Константинополе.

В 1922 году в Анкару были официально командированы А. С. Айвазов и М. Недим, которые встречались с Мустафой Кемалем (Ататюрком), обещавшим содействие в борьбе с голодом. В Турции был создан центральный комитет по оказанию помощи голодающим Крыма, который приступил к сбору пожертвований. Турецкая власть предложила всем губернаторам организовать на местах комитеты по сбору пожертвований в пользу голодающих. Ситуацией попытался воспользоваться Дж. Сейдамет, с которым якобы вел тайные переговоры М. Недим, но Мустафа Кемаль отказал ему в приеме.

Крымский союз южнорусских колонистов и граждан германской расы пользовался помощью из Германии.

Столь мощное содействие мирового сообщества помогло сбить накал трагедии. Но с осени 1922-го голод вновь начал набирать силу. Как и в прошлом году, в ноябре стали умирать люди. В этом месяце голодало 90 тысяч человек, в декабре – до 150 тысяч, 40 % взрослого населения. Пришлось опять разворачивать систему поддержки. Теперь это было сделать легче: Крым оставался единственным голодающим районом страны.

К лету 1923 года кошмар голода наконец-то ушел в прошлое.

Общая цифра погибших колеблется в пределах 100 тысяч человек. Это примерно 15 % населения Крыма на 1921 год. Председатель КрымЦИКа Вели Ибраимов подвел итог на XII облпартконференции (январь-февраль 1927 года): «…по данным статуправления, в 21 (—22-м. – Авт.) году во время голода погибло около 76 000 татарского населения…»

Бедствие нанесло огромный ущерб и так разрушенному сельскому хозяйству Крыма.

На иждивении государства (июнь 1923 года) оставалось более 150 тысяч детей и до 12 тысяч взрослых. Количество сирот и беспризорных дошло до 25 тысяч, инвалидов и нуждающихся – до 17 тысяч, безработных – до 15 тысяч787.

Считаем, что нет нужды в послесловии. История дала свои уроки.


Глава IX Врангель и его реформы | Проект «Украина». Крым в годы смуты (1917–1921 гг.) | Заключение