home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



8

Это была католическая больница.

Монахини ходили в белых широких платьях и таких же белых широких чепцах; меня удивило, что в такое время их было здесь очень много. Они торопливо двигались по лестницам и по коридору, некоторые катили перед собой небольшие тележки с лекарствами. Это были очень приятные монахини, и у них было много дел в ту ночь. Рядом со входом на месте вахтера также сидела монахиня. Она была толстая и в очках. Я спросил ее о господине Бруммере.

— Он у своей жены, — ответила она, опустив газету, которую читала перед этим. Рядом с ней лежал старый пес и печально смотрел на меня. Он дрожал и вилял хвостом. — Собакам запрещено входить в больницу, — объяснила толстуха.

— Как себя чувствует госпожа Бруммер?

— Неважно, — ответила она, — надо молить Бога, чтобы он простил ей этот тяжкий грех.

Я не сразу понял, что она имела в виду, но затем догадался: тяжкий грех — это самоубийство, и не только по мнению этой монахини, но и вообще как таковое. И еще я подумал о том, что сам очень давно не молился. Последнюю молитву, которую я припоминаю, я произнес в одном подвале, когда в дом попала мина. Но, возможно, это вообще была не молитва…

— Мне надо поговорить с господином Бруммером, — сказал я. — Я его водитель.

— Поднимитесь на второй этаж. Налево по коридору, в частное отделение. Обратитесь к ночной дежурной.

На лестничной клетке было множество ниш, в них стояли раскрашенные фигурки святых в рост ребенка. Лики их отливали золотом. Мужчин-святых было мало, женщин было гораздо больше, и перед каждым стояли вазы с цветами. Я громко шагал по ступенькам. Поблизости от меня раздался тихий звон колокольчика.

Ночную сестру частного отделения я нашел в комнате для дежурных. Она была молода и красива, но строга и серьезна.

— Господин Бруммер у своей жены. — Она стояла перед шкафчиком с медикаментами и разбирала упаковки с ампулами. Свет синей лампы под потолком падал прямо на нее.

— Она выживет?

— Это знает только Бог. — Она нашла то, что искала — упаковку с ампулами веритола, — и пошла по освещенному синим светом коридору. Я последовал за ней. Чтобы произвести на нее хорошее впечатление, я сказал:

— То, что она сделала, — большой грех.

— Смертельный грех. Да простит ее Бог!

— Аминь, — сказал я.

— Кислородная камера не помогла. На сердечные стимуляторы она тоже не реагирует. Пульс падает. Доктор Шустер попробует провести переливание крови.

— А что это такое?

— Мы заберем у нее две трети ее собственной крови и заменим ее донорской. Для этого доктор Шустер введет ей прямо в сердце веритол.

— Значит, шанс у нее еще есть?

— Очень небольшой, — сказала она и, отворив белую дверь, верхняя половина которой была застеклена, вошла в палату. Дверь за симпатичной монахиней сразу же захлопнулась.

Я подошел к стеклу, которое с внутренней стороны было не полностью прикрыто белой занавеской, и увидел молодую сестру, пожилого врача и Юлиуса Бруммера. И вдруг я испугался, как никогда в жизни. Страшно было не то, что я там увидел, а то, что из всех людей на свете смотреть на это должен был именно я…

Все трое стояли у постели молодой женщины. Она лежала на спине и была в глубокой коме. Светлые волосы рассыпаны по подушке, синюшное лицо и белые бескровные губы. Синие веки прикрывали глаза, рот был открыт. Если Нина Бруммер и была красивой женщиной, то сейчас этого никак не скажешь. Она выглядела так, как будто была мертва уже несколько часов.

Врач и сестры готовились к переливанию крови. Они придвинули металлическую стойку, на которой была укреплена емкость с донорской кровью, прикрепили резиновые манжеты и стеклянные трубочки к верхней части правой руки Нины. За всем этим наблюдал ее муж. Ко мне он стоял спиной.

Затем врач приподнял простыню, обнажив Нину до бедер. У нее было плотное красивое тело и большая грудь. Врач склонился над Ниной, слушая биение ее сердца, в то время как сестра вскрывала одну из ампул. Шприц вбирал в себя желтый как мед веритол. Врач приставил иголку шприца к белой коже груди Нины Бруммер…

Я отвернулся — мне вдруг стало плохо. У меня больше не было сил смотреть. Я знал эту женщину, я ее знал.

Я направился вдоль по коридору к маленькой больничной часовне. Здесь был небольшой алтарь и скамья для молебна. На алтаре возвышалась фигура Мадонны с ребенком. Тревожно мерцающий огонь двух свечей падал на четыре цветка. Перед молельной скамьей стояли три ряда стульев. Стулья были жесткие, без обивки. Слева от входа в часовню, в эркере, я заметил еще один алтарь, поменьше. Здесь стояли два мягких стула. Я подошел к одному из них. У меня кружилась голова. Я глубоко вздохнул, чтобы избавиться от головокружения, но сердце продолжало учащенно биться. Раскрашенная Мадонна с ребенком на руках свысока взирала на меня.

Вот, оказывается, как коротка жизнь вранья. Я хотел убежать от прошлого, но оно настигло меня здесь, в этой тихой больнице. Я смотрел на Мадонну и думал: почему ты не даешь мне успокоения? Да, я нагрешил. Но я за это и страдал, да, я страдал.

Каменный лик Мадонны свысока взирал на меня…

«За что, — думал я, — за что?»

Казалось, что все идет хорошо, — вплоть до того момента, когда я посмотрел через стекло двери больничной палаты. Там я увидел ее, Маргит, я увидел свою жену, еще не совсем воскресшую.

То, что я сейчас записываю в дневник, может показаться какой-то фантастикой, но это истинная правда. Это было ее тело, это было ее лицо, ее белокурые волосы, это были брови Маргит. Там лежала Маргит — и в то же время не Маргит, а чужая богатая женщина, Нина Бруммер.

И все же… она выглядела так, как выглядела Маргит после того, как я это сделал, и до того, как меня уволокли как дикого зверя.

От волнения у меня стучали зубы. За той дверью лежала Маргит, которая уже была не Маргит, за той дверью лежало мое прошлое.

«За что, за что?!» — с отчаянием вопрошал я Мадонну.

Но камни не говорят.

В панике я подумал, что мне надо исчезнуть. Я не могу остаться у Бруммера. Кто же вынесет такое — ежедневно видеть любимую жену, которую ты когда-то убил? Ни один человек.

А если Нина Бруммер умрет? Тогда я не увижу ее. Тогда умрет и мое прошлое. «Это еще одно испытание?» — понапрасну вопрошал я камень.

Надо чем-то себя занять. Если и дальше думать обо всем этом, запросто можно сойти с ума. Я вновь подошел к той самой двери. Но у меня опять сильно закружилась голова — я даже не осмелился еще раз посмотреть сквозь стекло в палату. Пришлось вернуться в часовню.

Перед вторым алтарем лежала раскрытая, заложенная карандашом толстая тетрадь. Половина ее неразлинованных страниц была исписана разным почерком молитвами и призывами о помощи, словами отчаяния и благодарности. Я начал листать тетрадь…

«Пресвятая Матерь Божья, помоги мне в моей беде. Сделай, чтобы это был не рак. Я нужна своей семье. Иоганна Алленсвайлер, Дюссельдорф, 15, Гротештрассе, 45/III».

«Благодарю Тебя, Господи, за удачную операцию по удалению желчного пузыря.

23.4.56 г. Твоя верноподданная Лебрехт Гермина, проживающая Дуйсбург-Руророт, ул. Киппехоейрвег, 13».

«Боже милостивый, сжалься над нашей дорогой матерью. Это уже третья операция на правом глазу. Пусть она не превратится в серую звезду. Адольф и Элизабет Крамхальс с детьми Хайнцом-Дитером и Криста. Дюссельдорф, Валльграбен, 61».

Почерк был то дрожащий, то четкий, то крупный, то очень мелкий. Все записи кончались точным адресом. На каждой четвертой странице стояла круглая печать дирекции больницы, дата и одна и та же четкая подпись: Ангелика Мойрен, директор.

«Я перенес пневмоторакс. Боже милостивый, сделай так, чтобы я смог работать и дальше, чтобы прокормить моих шестерых детей. Инженер Роберт Анштанд, Дюссельдорф-Лохаузен, Флугхафенштрассе, 44/III, левый подъезд».

«Боже, дай мне силы, чтобы я остался с моей Роз-Мари. Она уже десять лет как парализована, врачи говорят, что надежды никакой. Прости мои грешные помыслы и подари мне разум. Аминь. Ганс X. Дюссельдорф, Фербервег, 14».

На одной странице детской рукой был нарисован букет цветов:

«Дорогому Боженьке за то, что он сделал так, что у мамы уже не болит желудок. Либкнехт Руди, Дюссельдорф, Веймайерштрассе, 1»…

Шорох заставил меня поднять глаза.

В часовню вошел Юлиус Бруммер. Он направился к большому алтарю на фронтальной стороне. Меня он не видел. Мне показалось, что он вообще ничего не видит. Он двигался неуверенно и спотыкался, как его собака. По его розовому лицу струились слезы. Он рухнул на колени на молельную скамью перед Мадонной. Грохот был такой, что показалось, будто дерево вот-вот разлетится в щепы.

Моя первая реакция дать знать о своем присутствии была подавлена колоссальным любопытством. Я завороженно смотрел на массивного согбенного мужчину, стоявшего впереди меня на коленях. Огонь свечей отражался в его лысине.

Бруммер громко и невнятно застонал и стукнулся лбом о полку молельной скамьи. Он раскачивался всем телом из стороны в сторону. Затем он поднялся, ослабил узел своего галстука и уставился на Мадонну. Неловко, как маленький, деревенский мальчишка, Юлиус Бруммер сложил свои розовые ручки на груди и, полагая, что в часовне он один, начал громко молиться:

— Боже, не дай Нине умереть! Помоги ей сейчас. Сделай так, чтобы переливание прошло успешно и чтобы веритол помог… — Дыхание его было прерывистым. Он поднялся, подошел к алтарю и оперся руками о выступ. Его губы дрожали… — Если она выживет, я покаюсь… во всем… я добровольно пойду в тюрьму… приму любую кару… я не буду защищаться от этих проклятых псов… клянусь Тебе… клянусь во имя ее жизни… я не поеду в советскую зону… — Он обхватил статую святой обеими руками, его тело качнулось вперед так, что Мадонна едва не упала. — …Я останусь здесь и буду ждать, когда они меня арестуют, — стонал Бруммер, — только не дай ей умереть, прошу Тебя, не дай ей умереть…

Вдруг он тихо вскрикнул и схватился за сердце. Повернувшись вокруг своей оси, он упал лицом на пол, увлекая за собой изваяние Мадонны. Статуя глухо стукнула его по спине и развалилась пополам.

Я бросился к нему и перевернул его на спину. Глаза Бруммера были открыты, но я увидел только белки без зрачков. Пахло мятой.

Я выскочил в коридор и позвал красивую ночную медсестру. Она появилась из комнаты дежурной.

— Там господин Бруммер, скорее! — крикнул я. — Он в часовне!

— Что с ним?

— Он в обмороке. Не говорите ему, что его нашел я.

Она недоуменно посмотрела на меня и сняла трубку телефона, стоявшего на ее столе:

— Соедините меня с доктором Шустером, срочно…


предыдущая глава | История Нины Б. | cледующая глава