home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



СВАДЬБА

О, свадьбы в дни военные!

Обманчивый уют…

Е. Евтушенко. «Свадьбы»

В архангельском пригороде Соломбала, почти в том месте, где скрипучий деревянный тротуар упирается в круто сбегающую к воде лестницу, стоял барак. Наспех сколоченный из неотесанных бревен, крытый толем, похожий на тысячи своих собратьев, разбросанных везде, где нужно было срочно укрыть людей от непогоды, дать им хоть примитивное и временное, но жилье, он глубоко осел в землю. Недели две назад, во время налета немецкой авиации, барак загорелся от сброшенной зажигалки, но жильцам удалось погасить пожар и сейчас о нем напоминал лишь обгоревший угол да разбросанные рядом полуистлевшие черные бревна. В одной из двадцати комнат этого барака жила приятельница полярного капитана Степана Ивановича Махичева вдова Анна Пантелеевна.

Лет двадцать назад молодой моряк Петька Суханов привез в Архангельск из зеленого украинского городка Андрушовки черноглазую веселую жену Анюту. До сих пор Анне Пантелеевне часто снился ее милый городок: белые крытые соломой, будто с цветных литографий, хатки на окраине городка, цветущие вишневые сады, тихая в скалистых берегах река Рось. Жили с мужем дружно, душа в душу. Но детей не имели. На третий месяц войны ее муж, уже давно капитан большого лесовоза, погиб при налете немецкой авиации. Погибла и вся команда парохода, на котором Анна Пантелеевна часто бывала и всех знала по имени. А несколько дней спустя после известия о гибели мужа на город налетели вражеские бомбардировщики. Они появлялись волнами. Город пылал. Выгорели целые кварталы и районы. Сгорел дотла и ее дом со всем нажитым за долгие годы добром. Осталась в одном платьице и жакетке, в стоптанных туфлях. Новые берегла, жалела, обувала редко. Их было особенно жаль. Вскоре ей, как вдове-погорелке администрация порта выделила эту комнату в бараке — двенадцать метров в ней, и плита, и дрова тут же сложены, но жить можно.

Анне Пантелеевне только сорок исполнилось, но выглядела она старше своих лет. А кто, спрашивается, от таких переживаний становится моложе? Она заметно осунулась, похудела, у черных глаз гусиной лапкой разбежались морщинки. Но как и раньше носила длинную еще с девичества косу и любила петь украинские песни, которых знала великое множество. Пела она дома, когда возилась со своим нехитрым хозяйством, пела в портовом складе, где работала кладовщицей. Голос у нее звонкий, молодой, Песни успокаивают ее, отвлекают от дум. Там же у себя на складе она и познакомилась около года назад с полярным капитаном Степаном Ивановичем Махичевым. Он ей понравился — спокойный, положительный, непьющий и тоже одинокий, как она. Еще от покойного мужа слышала о Махичеве хорошие слова. Помнила, как тот рассказывал о нем такую историю. Будто ворвался в кают-компанию во время обеда на пароходе перепуганный рассыльный и выпалил:

— Степан Иванович! Приехали сам начальник пароходства!

— Приехали? — спокойно переспросил его Махичев, продолжая есть. — Тогда иди, распрягай.

Если пароход Махичева стоял в Архангельске, он у нее бывал каждый день. Зайдет на склад, поздоровается со всеми, возьмет ключи от комнаты, спросит, уходя:

— Когда ждать, Анна Пантелеевна?

А она, как с работы вернется, станет у порога и стоит так, переступить через него не может — комок в груди мешает: и прибрано чисто, и полы намыты, и ужин готов.

— Зачем вы полы моете, Степан Иванович? — сердится она. — Нешто я сама безрукая? Мне порой соседям в глаза смотреть стыдно. Вот, скажут, порой барыня.

Порой — любимое словечко Анны Пантелеевны. И употребляет она его когда нужно и не нужно.

Степан Иванович только усмехнется, но ничего не ответит. Не поймешь его, о чем думает. Чудной он какой-то, скромный не по годам. Вчера Анна Пантелеевна не выдержала, забежала к знакомому диспетчеру справиться, когда ожидается «Уральск».

— Должен появиться со дня на день, — сказал тот. — Где-то уже на подходах.

Две недели назад, Анна Пантелеевна хорошо запомнила этот день, потому что было воскресенье, сходила утром на склад, отпустила имущество на корабли и вернулась домой. Сготовила обед, прибралась и заплакала. Вспомнила покойного мужа, родных, находившихся под фашистской оккупацией, свой сгоревший уютный дом. Жалко себя стало: годы идут, уже и молодость давно прошла, а она такая одинокая, никому во всем мире не нужная. Вдруг услыхала, что кто-то ходит по коридору, стучится во все двери. Постучались и к ней. Вошел капитан, летчик. Высоченный такой, представительный, сероглазый. Чуть головой о косяк двери не ударился.

— Извините, пожалуйста, — сказал он. — Не смогли бы вы жиличку на время пустить? Жить ей негде. Сколько запросите, столько и платить буду.

К летчикам и подводникам у Анны Пантелеевны отношение особое. Сколько их гибнет в войну, бедных, не сосчитаешь. Самая опасная у них профессия. Разве ж таким в чем-нибудь откажешь? Молодой, а уже видно досталось ему немало — шрам через всю щеку, орденов полная грудь.

Но сразу не согласилась, спросила:

— Молодая?

— Двадцать лет.

— Жена ваша?

Летчик замялся.

— Пока еще не жена. Ждем разрешения, чтобы оформиться.

— Приводите, порой. Но пока не оформитесь — ночевать вам у меня не разрешу. Чтоб никаких разногласий потом не было.

— Ясно, — сказал летчик и заулыбался. — Разногласий не будет. Большое спасибо. Когда ее можно привести?

— Да хоть сегодня. Чего откладывать? А денег мне ваших не надо. Не ради денег пускаю.

И часу не прошло, как привел он свою зазнобу. Смуглая такая, красивая, глаза блестящие, большие. Сразу видно не русская, на иностранку похожа. Одета в канадку, высокие шнурованные ботинки, а на голове офицерская шапка-ушанка. По-русски говорит, плохо, но смеется заразительно и на летчика смотрит влюбленными глазами. Руку протянула. Ладонь у нее тоже смуглая, маленькая:

— Грейс Джонс.

— Кто же вы такая будете? — спросила Анна Пантелеевна.

— Сержант американской армии, — ответил за нее летчик. — Наша союзница.

— Да, да, союзница, — засмеялась Грейс. — Будем бить наци.

Вот уже две недели и живут они вместе. Подружились. В первый же вечер Грейс поведала ей историю своей жизни. Анна Пантелеевна в ту ночь совсем заснуть не могла. Ворочалась, вставала пить воду из ведра. «Вот это любовь, — думала она. — Бывает же, порой. Ни с чем не посчиталась. Бросила родину, родных. Нелегко ей сейчас. И все еще никак разрешения на брак не получат».

Сергей Соколов, если не было полетов, приходил ненадолго, почти каждый день. Рассказывал, что повезло ему просто фантастически — его эскадрилью временно перебросили из Ваенги в Лахту под самым Архангельском. Прибежит, выложит на стол еду — хлеб, консервы, шоколад. А потом сядут они с Грейс вдвоем в углу, обнимут друг друга и сидят так сколько ему время позволяет. Глядя на них, у Анны Пантелеевны душа кровью обливается. Вчера она не выдержала и, когда Грейс вышла, сказала тихонько:

— Бог с ним, с уговором. Если можешь — оставайся ночевать.

Но он не остался. Поблагодарил, сказал, что теперь разрешение должно прийти скоро, и ушел. Видно, гордый очень.

Заведующий складом рассказывал, что будто какой-то летчик, Соколов по фамилии, сбил на днях знаменитого фашистского аса. Об этом в газете писали. Только сам Сережа ничего не говорил, а она не спросила. Да и Соколовых вокруг много.

Анна Пантелеевна посмотрела на висящие на стене ходики — они показывали восьмой час вечера. Потом разожгла за занавеской плиту, поставила на нее чайник, кастрюлю с картошкой. Скоро придет Грейс, а может, и Сергей, вместе ужинать будут.

Но вместо капитана Соколова и Грейс сегодня на пороге появился другой гость — старший лейтенант Махичев. Он вошел без стука, когда она за занавеской чистила сваренную в мундире картошку, повесил на гвоздь шинель и фуражку и только после этого, пригладив свои прямые с заметной сединой волосы, негромко позвал:

— Аннушка!

— Кто там? — испуганно выглянула из-за занавески Анна Пантелеевна и обомлела: — Стяпан, ты? — еще не веря, что он вернулся, крикнула она, и как была, с руками, залепленными картофельной шелухой, в расстегнутой кофточке бросилась ему навстречу. Она не заметила даже, что впервые назвала его по имени и на ты, так она была рада его приходу.

— Я и есть, Аннушка, — говорил он, тронутый ее радостью. Ему нравилось, как она, украинка, называет его по-рязански — Стяпан и поэтому он с удовольствием повторил: — Стяпан, сын Иванов.

Через час они сидели за столом друг против друга. Бутылка водки, принесенная гостем, была почти пуста, нехитрая еда — картошка с жареной треской — съедена. Возможно, под влиянием выпитого, а может, от давно жданной желанной встречи обычно молчаливый неразговорчивый Махичев был сейчас непривычно словоохотлив. Он уже рассказал о своем длинном путешествии поездом через всю страну до Владивостока, как получил там пароход, как из Петропавловска-Камчатского в составе большого каравана через Берингов пролив вышли на трассу Северного морского пути, как караулил их в проливе Вилькицкого вражеский линкор, но они перехитрили его и спрятались во льды. А потом он шел самостоятельно. Его «Уральск» вез особо срочный груз.

Голос у Махичева был глуховатый, негромкий, говорил он подробно, неторопливо, и, слушая его, Анна Пантелеевна думала, что немало досталось ему за эти месяцы, и как хорошо, что он вернулся.

Сейчас Махичев рассказывал о птицах, которых он видел во время перехода. Анна Пантелеевна знала, что ее приятель чуток помешан на птицах, но никогда не предполагала, как много он знает всяких интересных подробностей из их жизни.

— Есть такая разновидность журавля — белый красноголовый стерх, — рассказывал Махичев. — Я видел его в низовьях Оби. Так, представляешь, Аннушка, танцует, как настоящий танцор. Станут друг против друга, поклонятся церемонно, затем покачают головами и шеями и давай хлопать крыльями и прыгать. И все быстрей и быстрей. И ногами в воздухе фигуры проделывают. А прыжок у них в разгаре танца вверх до двух метров. Или возьми обыкновенных чаек. Живут парами и не меняют супругов по нескольку лет. И жизнь у них долгая. Полярные крячки могут жить более четверти века.

«Чудно как устроен человек, — думает Анна Пантелеевна, ласково глядя на Махичева. — Казалось бы война, горе вокруг, смерть, кому сдались эти птицы? Так ведь по-настоящему любит их, книжки читает, все ему про них интересно». Месяцев восемь назад, зима еще была в разгаре, повесил возле барака два скворечника. Сам на пароходе сколотил, принес, на дерево, как мальчишка, влез. Так и висят пустые до сих пор. Наблюдала недавно.

— Стяпан, а Стяпан, — говорит она. — Женись на мне, порой. Чем я плохая баба?

Махичев перестает рассказывать, смотрит на нее непонимающими глазами.

— Погоди, Аннушка, доскажу. Вот возьми чистиков — основное население птичьих базаров, — продолжает он. — Они свои яйца конусовидной формы высиживают прямо на голых скалах. И чтобы те не скатывались с них, кайры держат яйцо в лапах. Глупые будто существа, а соображают. И ныряльщики отменные. До десяти метров в глубину могут нырять. Или, к примеру, разбойники эти поморники. Чужие яйца запросто воруют. Милиции на них нету.

— Хватит про птиц, — перебивает его Анна Пантелеевна. — Другой раз доскажешь. А то усну сейчас. Поцелуй меня лучше, Стяпан.

Будильник показывает десять часов вечера, но в комнате светло. Даже света зажигать не надо. Внезапно раскрывается дверь и на пороге появляются Грейс и капитан Соколов. Сразу видно, что у людей большая радость. Грейс подбегает к Анне Пантелеевне и целует ее в щеку. Улыбается и всегда сдержанный Сергей. Только сегодня получено долгожданное разрешение на их брак. Соколов не мог даже предполагать, что наркому Военно-Морского Флота Кузнецову для получения такого разрешения придется обращаться к самому Верховному. А работникам наркоминдела связываться по дипломатическим каналам с правительством Соединенных Штатов Америки. Такой сейчас порядок. К тому же Грейс Джонс военнослужащая и покинула страну и свою воинскую часть самовольно. О разрешении сообщили командир полка и американский военно-морской представитель капитан первого ранга Френкель. Последний же прислал поздравительную телеграмму и маленькую посылочку. В ней шелковое платье, консервированная гусиная печенка и бутылка шотландского виски. Командир полка предоставил капитану Соколову двое суток для свадьбы и устройства личных дел. И Грейс и Соколов хотят праздновать свадьбу немедленно, несмотря на поздний час и полную неподготовленность. Завтра они распишутся в загсе и переедут в комнату в авиагородке, которую выделило для них командование.

— Ну и длинный же ты вымахал, — говорит Махичев, глядя на сидящего напротив за столом Соколова.

Летчик смеется.

— Я в детстве ниже всех пацанов в классе был. Отец любил говорить мне: «А ты, шкалик, маленькая бутылочка, помолчи».

Они выпили за счастье молодых, за победу, за дружбу между народами Советского Союза и Соединенных Штатов. Грейс успела побывать на многих свадьбах своих подруг — шумных, многолюдных, с шампанским и музыкой. Но такой прекрасной свадьбы, как у нее, еще не было ни у кого.

Сейчас первый час ночи. Шуметь нельзя. Потому что стена тонкая, а за стеной давно спят люди. Им завтра рано утром на работу. Уснул утомленный и выпивший лишнего старший лейтенант Махичев, который так понравился и Грейс, и Сергею. Музыки нет. Только неутомимо и негромко поет украинские песни ее хозяйка тетушка Анни. И они с Сергеем молча танцуют под ее песни на крошечном пятачке комнаты, тесно прижавшись друг к другу. Наверное, это самое главное, если двум людям хорошо молча танцевать друг с другом.

— Мистер Соколов, — говорит Грейс, поднимая на мужа свои большие блестящие глаза. — Ты веришь, что мы, наконец, вместе?

Соколов улыбается.

— Мне ужасно хорошо с вами, гражданка Джонс, — отвечает он. — Окончится война и я увезу вас к себе домой в шахтерский городок в Донбассе. Познакомлю с отцом и матерью, со старшей сестрой. И мы будем бродить по степи и вдыхать запахи ее прогретых солнцем трав. А по утрам я буду дарить вам букеты полевых цветов.

— Вы поэт, мистер Соколов, — улыбается Грейс.

— Я летчик, Грейс. И я люблю вас.

Он не мог знать тогда, что война продлится еще долгие три года, что городок, где жили его родные, сожгут фашисты, что Грейс родит ему двух дочерей и умрет от послеродового заражения крови, а он, Герой Советского Союза, полковник Соколов, живой и невредимый, будет стоять на кладбище в Ваенге у ее могилы и держать за руки их дочерей Мэри и Ольгу.


ГЛАВНОКОМАНДУЮЩИЙ НЕДОВОЛЕН | Крушение | БИТВА ЗА КОНВОЙ PQ-18