home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава XX. ПРОШЛОЕ БЕЛОГВАРДЕЙСКОГО ПОРУЧИКА КСЕНОФОНТОВА

Вадим Георгиевич Ксенофонтов родился в 1898 году в Харькове, в дворянской семье. Пока Вадя рос, болел детскими болезнями и познавал окружающий его мир, ничего примечательного в его жизни не произошло.

С восьми лет мальчика Вадю определили в приготовительный класс дворянской гимназии. А затем перевели в кадетский корпус, куда его влекли голубые погончики с желтыми александровскими вензелями и бляха с накладными орлами.

После кадетского корпуса Вадим Ксенофонтов уже учится в военном училище и по выходе из него получает чин подпоручика. Первая мировая война, а затем и гражданская, повышают его в поручики.

Преданного белому делу поручика Ксенофонтова судьба бросала по всей России и Украине. В военное лихолетье 1919 года он оказался в Крыму, в Ялте.

В апреле по городу разнеслось страшное слово: эвакуация! В газете было напечатано о наступлении Красной армии, о зверствах большевиков, об их расправах с дворянством.

Люди с расширенными глазами, ухватив узлы и чемоданы, на подводах и экипажах помчались к пароходам.

В порту, в страшной давке тысячи уезжающих пробивались к трапам пароходов, крича и ругаясь, проклиная все на свете и роняя вещи в море. А со стороны Никитского ботанического сада и даже Массандры уже постреливали красные.

На пристани ржали лошади. Ломались телеги и экипажи, от столкновения валились чемоданы, баулы, радовались раздолью воры и бандиты.

— Господин офицер! — кричал мужчина в котелке. — Пропустите же, у меня паспорт! Я от градоначальника!..

— Осади назад! По очереди! Куда прешь! — винтовкой преграждали ему путь.

— Пропустите! Пропустите же! Перед вами генерал, что же вы медлите?! — кричал толстяк.

— Нас же затопчут, затопчут! Боже мой! Боже мой! — причитала дама.

— Что вы делаете, господа! Сволочи, господа! — кричал другой, падая на трап.

А старший пропускающий приказно всем:

— Паспорта, паспорта предъявляйте, господа!

Кругом виделся панический страх и смятение. Люди пробивались сквозь заслоны на пароходы, чтобы плыть в Турцию. Это был первый исторический бег дворянской России из Крыма в апреле 1919 года. И мало кто предполагал, что Советская власть просуществует в Крыму всего 75 дней. А в ноябре 1920 года подобное бегство буржуазии и войск белых повторится в еще более ужасающей форме.

Но этого поручик Ксенофонтов, разумеется, не знал. Потрясенный апрельской эвакуацией девятнадцатого, он со своими офицерами стоял на борту парохода «Муссон», и в мыслях его дребезжало будущее совершенно неопределенное и трагическое.

Погрузка кончилась. Крики людей, не попавших на пароход, усилились. Кто-то со сходень свалился в море, сорвались туда же тюк и чемодан. На капитанском мостике появился статный мужчина в синем кителе с галунами. «Муссон» басом покрыл людские крики, плач и шум на берегу и с тысячами людей и горами багажа медленно вышел в море.

Был вечер. Утонули в мглистых сумерках очертания Ялты и гор, окаймляющих город без огней. Стоящие у борта тяжело вздыхали. Прощай, Крым!..

Стемнело. Открытая палуба парохода начала покрываться укладывающимися на ночлег беженцами. Засыпали в каютах, в коридорах, в трюмах под успокоительный ритм машины.

Но не все засыпали так сразу. В кормовом трюме на нарах в темноте разговаривали офицеры:

— Лежу и вспоминаю отечественную историю, — слышался сиплый голос. Петра Третьего убили бутылкой, заметьте. Екатерину Великую, говорят, копьем ткнули снизу в нужнике, убили. Павлу табакеркой проломили голову. Николай счел нужным отравиться. Александра Освободителя разнесло в клочки. Николая Второго и его семью расстреляли. Вот вам и славяне!

— Не славяне, господин штабс-капитан, а изменники, бандиты, авантюристы и большевики, — вставил сердитый голос. — И Крым… — замолчал он.

— Что Крым? — спросил кто-то.

— Это трагическая ошибка союзников, господа. Наш долг рассказать им всю правду. Европе станет стыдно…

— Не городите чепуху, господин штабс-капитан, — парировал баритон.

На какое-то время на нарах замолчали. Затем ностальгически зазвучал голос:

— А помните «Яр» московский? Его цыганский хор? Икру, осетринку, хрустальную водочку? Надеюсь, большевики — это скверный эпизод, недолгий кошмар.

— Да, «Яр» московский… — мечтательно протянул другой голос. — А «Славянский базар», господа. Ах, какие там подавали расстегаи, блины с икоркой!..

— А «Астория» в Петербурге, господа офицеры, голубые князья? Осетрина, поросеночек с хреном и та же хрустальная водочка в заиндевевшем графинчике. Ну, и дамы в вечерних туалетах, — пробасил другой голос.

— Что об этом сейчас говорить, господа. Просрали, проворонили свое лучшее в жизни, — пробурчал сердитый голос.

Снова замолчали трюмные офицеры-беженцы. И снова послышался голос. На этот раз он принадлежал молодому поручику:

— Вот вы говорите о московском «Яре», «Славянском базаре» и о других, господа… Вы полагаете, за границей нет подобных ресторанов? Ошибаетесь, есть и получше, уверен… Но ведь и в России, и в Европе без денег ни в какой ресторан не войдешь.

— Это верно… Вот плывем в грязном трюме, в одном только обмундировании, — вздохнул сиплый.

— Жаль, что теперь возврата нет, а то бы… — не договорил поручик.

— И что было бы? — скептически спросил кто-то.

— Что ж, послушайте… некоторые не только проворонили страну, как вы говорите, но и свое личное, сокровенное наследственное богатство.

— Э-э, голубчик, что об этом сейчас, — вздохнул придушенно штабс-капитан.

— Все кануло в лету, — послышался еще один голос.

— Нет, я имею в виду не земли, поместья, фабрики, заводы и прочее… Послушайте, господа, раз уж все кануло в Лету.

— Что ж, рассказывайте, поручик. Однако, до того воняет здесь, я просто никак не уясню, чем это, — отметил сердито голос.

И поручик заговорил:

— До того, как попасть с вами, господа, на этот пароход, я служил в прикордонной армейской части, охраняющей приморский рубеж от Ялты до Симеиза. И вот, незадолго до нашей эвакуации, мне и моему сослуживцу, тоже поручику, наш ротмистр приказал под большим секретом выполнить черновую работу, устроить тайник в одном из дворцов Крыма. До этого нас поселили в самом дворце и скрытно по ночам мы долбили и копали, устраивая тайник. Вначале мы полагали, что тайник предназначен для нашей армейской цели. Но когда графиня решила покинуть свой дворец, все ее ценности и были спрятаны в этом тайнике. Сокрытие ценностей было совершено в строжайшей тайне. Посвящены в эту тайну, кроме графини, были наш ротмистр и мы, два поручика. И никто больше. Даже прислуга была в неведении о ночных наших деяниях под наблюдением хозяйки дворца.

Рассказик замолчал. После паузы кто-то спросил:

— И где этот дворец и сам тайник во дворце?

— Вы хотите, очевидно, вместо Турции отправиться сейчас же туда и завладеть графским кладом? — захихикал сиплый голос.

— Нет, господа, просто интересно и только… — ответил тот. — И все же?

— Дворцов русской знати в Крыму много. Что же касается места тайника в самом дворце, то я его нашел бы даже с завязанными глазами, господа, уверяю вас… — тихо промолвив поручик и умолк. Спохватился, что так может сказать и лишнее, раскрывающее тайну.

— Ну, а ваш друг, поручик, с которым выделали эту черновую работу, недостойную офицера? — спросил вкрадчиво голос, спрашивающий адрес тайника.

— Погиб, когда нам пришлось отходить в горы от красных… — со вздохом ответил рассказчик. А затем продолжил. — И ротмистра нет в живых… Нелепейший случай, господа. Ротмистру вдруг понадобилось чистить свое личное оружие. Разряжая и заряжая один из пистолетов, нечаянным образом он выстрелил и убил себя наповал. Пуля ударила ему в голову, смерть была мгновенна и ужасна, господа.

— Может, самоубийство? — послышался вопрос. — Чтобы вот так, не бежать в Турцию, как мы сейчас…

— Да, вроде не похоже, господа. Он не из слабонервных. С психикой у него было все в порядке.

— И все же, поручик… э-э… — снова проговорил офицер, которому было «просто интересно и только». — Вы не представились, хотя и в темноте, господа…

— Поручик Шагин, честь имею, — последовал ответ рассказчика.

— А вашего ротмистра и другого поручика, с которым Вы устраивали тайник? — не унимался все тот же любопытный. — Если не секрет, конечно…

— Ну, это можно и сказать вам, господа, коли уж зашел такой интерес к этому. Штабс-ротмистр Ромов, а моего сослуживца — поручик Крылов… Не вижу здесь какого-либо секрета, господа, тем более, их уже нет в живых, — вздохнул Шагин.

— Однако следует попытаться и уснуть, господа, — просипел кто-то. — Бог знает, что нас ожидает завтра.

— Да, уснуть в этой вони… — пробурчал тот, кто никак не мог понять, чем это воняет в их трюме.

Через день рано поутру из трюмов вылезли все обитатели. Машины не работали. «Муссон» стоял на якоре. Брезенты, палуба, чемоданы, перила — все было мокро от мелкого, теплого дождя. Очертания берегов Босфора тонули в нем.

Но вот дождь прекратился, и пробилось солнце. Оно вставало все выше, дождливая завеса поредела, и глазам беженцев предстали легкие очертания Стамбула. Минареты, купол Айя-Софии и мечети Султанахмеда, пирамидальные тополя, квадратные башни древней Византии.

Прошло еще немного времени и город позолотился апрельским солнцем. Через длинный мост Золотого Рога струились потоки экипажей и пешеходов. Люди ехали и шли по своим делам. И никому, наверное, не было дела до пароходов с тысячами русских, бежавших от красных из Крыма.

Простояв томительный день на внешнем рейде, «Муссон» заревел и медленно двинулся вдоль панорамы Стамбула к Мраморному морю. Но подошел военный катер. Элегантный офицер, в морской форме, закричал что-то в рупор капитану, и катер ушел, стуча и поблескивая медью. С парохода загрохотали якорные цепи в море, и «Муссон» вновь закачался на рейде.

Стамбул всю ночь переливался бриллиантовыми огнями. Доносились слабые звуки сигналов автомобилей и даже, как будто, звуки танцевальной музыки из ресторанов.

Утром снова подошел к пароходу катер. Команда военных моряков с винтовками наперевес заняла кормовую палубу. Другая команда, угрожающе щелкая затворами, заняла носовую часть.

В трюмах послышались крики команды и ругань. Бледные, растерянные офицеры, щурясь от солнца, вышли из трюмов. Их подталкивали приклада ми. К пароходу подходили шаланды, куда пересаживали офицеров и личный состав их частей. Войска перегружались на другой транспорт, отплывающий обратно в Россию, в Новороссийск, и возвращались в действующую армию Деникина.

Таким было прошлое белогвардейского поручика Ксенофонтова. А теперь вернемся в служебную каюту на пароходе «Пестель». Подведя черту под своим рассказом, Вадим говорил:

— Вот так, Катрин, я узнал о существующем кладе графских сокровищ и снова очутился в Крыму. А когда ты рассказала, что офицеры Крылов и Шагин с ротмистром Ромовым вдруг, перед самым отъездом графини, затеяли ремонт во дворце… Полагаю, не надо быть Шерлоком Холмсом, чтобы определить и адрес нахождения этого клада.

Все это время Екатерина Владимировна молчала, затем тихо, как-то неуверенно промолвила:

— О каком кладе ты говоришь, Вадим? Ведь я, как и другие, тогда служила во дворце… Но ничего подобного, похожего… Это все выдумка того офицера Шагина, Вадим. Сокрытие каких ценностей? О чем он говорил? Ведь, если бы не я, то кто-нибудь из прислуги знал бы об этом определенно, — недоумевая от услышанного, говорила женщина.

— В том то и дело, никто не знал и не должен был знать. Сокрытие ценностей производили только по ночам, рассказывал Шагин. И он никогда бы не рассказал об этом таинственном кладе, если бы не бежал в Турцию со всеми нами. В ту тяжелую ночь, когда мы плыли в Стамбул, он полагал, что возврата нет, и добраться до графских сокровищ ему из Турции уже невозможно. Вот и излил душу, Кэт.

— Странно, очень странно. Я еще раз говорю тебе, Вадим… Да, верно, уж чего-чего, а золота и серебра во дворце было много, а Елизавета Андреевна уехала налегке… — сомнение Екатерины в реальности клада перерастало в логическое рассуждение, и она заходила взад-вперед по каюте, переплетая пальцы рук в лихорадочной догадке. Затем она остановилась и, уже глядя на Ксенофонтова с озабоченностью в глазах, сказала: — Но, может, Шагин сам уже добрался до клада графини Воронцовой-Дашковой? Ведь он тогда вместе со всеми вернулся в Крым?

— Поручик Шагин и другие убиты, Катрин. И теперь, вряд ли кто может помнить о его рассказе по дороге в Стамбул, — заверил ее Ксенофонтов. Он обнял женщину и прошептал. — Благодарение Богу, я уцелел и оказался в Крыму, опять-таки — благодарение Всевышнему — судьба свела меня с тобой…

Екатерина прижалась к нему и тихо спросила:

— Так ты все же любишь?

Вадим ответил ей поцелуем и прошептал:

— Разве ты не чувствуешь, Кэт? Если бы не эти Советы…

Женщина ответила ему поцелуем. И так, стоя, они целовались еще и еще, пока в дверь каюты не постучали. Это пришли с вахты коллеги Екатерины, и любовники вышли на палубу.

«Пестель» шел полным ходом в открытом море под ночным звездным небом. Было тепло и безветренно. Берегов Аджарии видно не было.

— Может, пойдем в ресторан, по нашему случаю, Катрин?

— Потом. Почему, Вадим, ты не рассказал мне об этом раньше?

Они стояли у борта в кормовой части судна и провожали глазами хорошо видимый пенный след парохода.

— Если бы я знал, что речь идет о дворце графини Воронцовой-Дашковой, то, несомненно, рассказал бы. А так — ищи иглу в стоге… Дворцов в Крыму много… Клад они могли прятать и в Ливадийском, и в Юсуповском, и во дворце «Дюльбер»…

— В «Кичкине», и в том же Воронцовском, моем, — дополнила Екатерина. А сколько других, менее знаменитых, ты прав, любимый.

— Кроме того, положим, что я бы знал адрес. Так гражданская смута не позволила бы. Надо было уходить, скрываться… Я же тебе рассказывал, как помотало меня по свету после бегства Врангеля. А потом тюрьма… Я жизнью обязан тебе, твоему дяде, который спас меня от расстрела… И знаешь, Катрин, я только и мечтаю, чтобы избавиться от совдепии, от мужичья…

— От совдепии, да. А вот от «мужичья»…

— Что от «мужичья»? — отодвинулся и всматривался в лицо женщины Ксе-нофонтов.

— Да ведь и я, если не из этого самого «мужичья», как вы изволите говорить, господин бывший поручик, то из простых мещан, уважаемый… И если вы кичитесь своим дворянским происхождением, то совершенно незачем, особенно в нынешние времена. Я скоро вернусь, своих коллежек проведаю, — ушла с палубы Екатерина.

Вадим остался один. Смотрел на убегающую от винтов парохода вспененную волну, перебирал в памяти рассказ бывшей графской горничной и свое прошлое.

Вернулась Екатерина и пригласила Ксенофонтова спать в другую каюту, хозяйки которой были на вахте. В ресторан решили не идти. Когда устроились на ночлег, уже лежа, Вадим спросил:

— Ты обижаешься, Катрин, что я так, о «мужичье»?

— Нет, любимый, — прошептала женщина, лежа рядом. — Просто хотела бы пореже слышать о твоем дворянском происхождении. Согласен?

— Хорошо, — поцеловал ее Вадим.

Утомленные треволнениями батумского дня и неведомыми прежде надеждами разбогатеть, они притихли. Ксенофонтов закрыл глаза, и ему вдруг вспомнилось…

… На Кубани в станице Полтавской офицеры отдыхали в большом каменном доме под цинковой крышей. Дом стоял на берегу местной речушки под названием Ерик. Было лето восемнадцатого, компания сидела на веранде у стола, заставленного бутылками и закусками.

Поручик Задорожный пел под гитару:

Однозвучно гремит колокольчик,

И дорога пылится слегка,

И уныло по ровному полю

Разливается песнь ямщика…

Вольноопределяющийся из студентов, вступивший в Добровольческую армию, вдруг захохотал, с размаху поставил рюмку и выпалил:

— Знаем эти славянофильские штучки! Песенки русские, а карабины французские! А что французишки взамен потребуют? Золото и «родные поля и леса», как поется дальше в вашей песенке, поручик Задорожный? Пускаете слезу, распевая творения русского мужика?

Поручик отложил гитару и, глядя с усмешкой на него, ответил:

— Вы опьянели, студент.

— Пусть я опьянел. Но зато не притворяюсь, что люблю мужика и все это хамство! Я их презираю, как мыслящее существо, как дворянин!

— Напрасно, напрасно… — отпил водки поручик. — Я полагал, вы умнее. Дворянством теперь кичатся только дураки.

— Да как вы смеете! — вскочил студент. — Впрочем… Это почему же?

— Если вы способны меня выслушать, я объясню. Дело в том, студент, что чистотой крови не могут похвастаться даже великие князья. И вот почему… У вас было двое родителей — отец и мать. Не так ли?

— Как и у всех, — кивнул Ксенофонтов, участвовавший в этой вечеринке.

— А у ваших отца и матери было уже четыре родителя, — продолжал Задорожный. — Два у отца и два у матери. Четыре же ваших деда и бабки насчитывали уже восемь человек, которым они были обязаны своим появлением на свет. У ваших предков, прадедов и прабабушек, было уже шестнадцать родителей…

Присутствующие офицеры с интересом слушали поручика, некоторые даже придвинулись к нему. И тот продолжал:

— И так далее, господа. За тринадцать поколений, студент, вы накопили… минуточку., прикину… Так вот, вы накопили шестнадцать тысяч триста восемьдесят четыре предка. Какая это прогрессия?

— Арифметическая! — выпалил студент.

— Вас плохо учили, студент…

Присутствующие захохотали, глядя на представителя старинного дворянского рода, вольноопределяющегося из студентов.

— Но разрешите мне продолжить, господа. Вы уверены, что среди этих шестнадцати тысяч ваших предков, студент, не было крепостных, стрельцов, прачек, публичных девок, мещан, купцов, цыганок и кабачных ярыжек? Кто уверен в этом, господа?… Ах, не уверены! А ведь мы копнули только тринадцать поколений, всего-навсего тринадцать. Так чем же вам кичиться, любезный господин студент? И зачем кричать о своем презрении к мужику, за счет которого мы жили, господа, и вот сейчас воюем, чтобы продолжать за его счет жить, а?

Офицеры молчали. Студент промямлил:

— Ну, хорошо, пусть будет по-вашему. И все же…

Что еще хотел сказать студент-дворянин, Ксенофонтов не помнил. А вспомнил только то, что появился вестовой и их всех вызывал полковник-Воспоминания Вадима были прерваны шепотом Екатерины:

— Да, Вадя, нам надо попытать свое счастье, а вдруг…

— Кончено, конечно, Екатерина Владимировна. Мы сделаем большой жизненный промах, если не попытаемся, — так же тихо ответил ей Ксенофонтов.

Всю ночь, плывя на пароходе «Пестель», который к шести часам утра пришел в Сухум, они обсуждали свои дальнейшие действия.

Через день после возвращения из Батума Екатерина должна была распрощаться на время со своим любимым и взойти на борт парохода «Ленин», чтобы приступить к своим обязанностям каютной горничной. А после следующего рейса вновь встретиться с Ксенофонтовым. У них теперь были другие планы. Ей и ему этот очередной рейс понадобится, чтобы оформить свои служебные отпуска и приступить к осуществлению намеченной ими многообещающей цели.

Но очередной рейс у Екатерины не состоялся. Как только она подошла к пришвартовавшемуся своему пароходу, ей сразу же сообщили, что для нее получена срочная радиограмма. Прочтя ее, она горько зарыдала. Вскочила в свою служебную каюту и собрала нужные вещи…


Глава XIX. БЫВШИЕ ГОРНИЧНАЯ ГРАФИНИ И БЕЛОГВАРДЕЙСКИЙ ПОРУЧИК | Остап Бендер в Крыму | Глава XXI. СНОВА НЕСОСТОЯВШЕЕСЯ СВИДАНИЕ