home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



3

Все сомнения рассеялись в понедельник, когда по настоянию Лоджа и вопреки рассудку Хэй вступил в Мраморный зал Капитолия в качестве более или менее случайного посетителя сената, который вскоре в соседнем зале заглотнет предложенную ему наживку. Голосование по договору должно было начаться через час, ровно в три. Из окон Мраморного зала, украшенного позолотой и зеркалами, на фоне темно-стального неба виднелись Белый дом и памятник Вашингтону. Хэя сопровождал лишь Эйди; Адамс из принципа не переступал порога Капитолия, а также дома, некогда принадлежавшего его семье, — Белого дома.

Лодж подошел к Хэю, успев поинтриговать в гардеробе сената; сегодня он еще больше напоминал шмеля.

— Похоже, что мы заручились голосами всех республиканцев, кроме Хора. Несколько демократов тоже с нами. Я мог бы доставить их пред ваши очи.

— Я сделаю все, что в моих силах, Кэбот. Но что в моих силах?

Но Лодж его не слушал. Хэй знал, что сенаторы, особенно когда они находятся у себя дома, то есть в своей части Капитолия, теряют свой и без того не выдающийся слух. Лодж извлек из кармана газетную вырезку.

— А это вы видели? Во вчерашней «Сан»?

Хэй уже знал, какой вклад внес его друг Редьярд Киплинг в американский политический процесс. Блудный сын Англии жил некоторое время в Соединенных Штатах; в 1895 году он надолго останавливался в Вашингтоне, где Хэй и люди его круга с ним познакомились и восхищались им. Особенно привязался к нему Теодор Рузвельт, и эти «мускулистые умы», как сострил Хэй, вместе упражнялись в поднятии гимнастических гирь. Теперь Киплинг разразился громовым раскатом в поэтической форме, причем публикация была приурочена к голосованию договора в сенате.

— Теодор заранее прислал мне копию еще месяц назад. Он считает, что это плохая поэзия, но крайне уместная пропаганда экспансионизма. Мне же кажется, что это настоящий гимн с претензиями на поэзию.

— Гимн богу войны, — сказал Хэй, которого стихотворение буквально ошеломило, особенно его тревожащее название — «Бремя белых».

— Я кое-что использую в своей речи, — сказал Лодж и процитировал:

Несите бремя белых

И лучшим своим сынам

Доверьте тяжкую службу

Поверженным племенам.

Мне нравится это предупреждение, сделанное нам, чтобы мы подхватили из рук англичан факел и… где же это место? Ах, вот.

Тащить непосильную ношу —

Вспыльчивых дикарей,

Угрюмых пленников Запада —

Дьяволов иль детей?

По-моему, это исчерпывающая характеристика малайцев, вам не кажется?

— Конечно, в данный момент они дикари. Но даже блистательный Редьярд находит нужным предупредить нас об опасности. — Хэй взял газетную вырезку из рук Лоджа и продекламировал четверостишие, сильнее всего его поразившее:

Несите бремя белых,

Не гнушаясь обычных наград:

Презренья добром одаренных,

Злобы спасенных стад.

— Что это? — прогремел за их спинами зычный голос.

Хэй обернулся: в дверях стоял высокий молодой человек приятной наружности, в сюртуке, усилиями тысяч карикатуристов ставшем знаменитым, наряду с широким ртом и квадратной челюстью. Лодж радостным вскриком приветствовал Уильяма Дженнингса Брайана. Хэя не переставало изумлять врожденное лицемерие истинного политика, лицо которого светится неподдельным восторгом всякий раз, когда перед ним возникает его злейший враг. Но сегодня враги превратились в союзников. Номинальный глава демократической партии, Брайан мобилизовал свое сенатское воинство на поддержку договора. Но сенаторы редко признают себя чьим-либо воинством и менее всего потерпевшего поражение кандидата в президенты. Задача Брайана оказалась трудной еще и из-за амбиций сенатора Гормана[68], который рассматривал антиимпериализм как трамплин для выдвижения собственной кандидатуры в президенты в 1900 году.

Хотя уик-энд выдался суматошный, Брайан выглядел спокойным и уверенным в себе. Нет, ему не попалось на глаза стихотворение Киплинга. Читая его, он шевелил губами, словно пробуя строчки на вкус, а Хэй размышлял, слышал ли вообще когда-нибудь Брайан имя Киплинга. Брайан вернул вырезку Лоджу.

— Что ж, стихотворение можно толковать и так и этак, — сказал он. Он расплылся в широкой, пожалуй, чуть глуповатой улыбке, но глаза смотрели хитро и проницательно. — Сегодня мне не хотелось бы его читать ни так ни этак. У нас и без того хватает хлопот. Нет большего антиимпериалиста, чем я сам…

— Полковник Брайан, мы все сошлись на том, что длительной аннексии не будет. Мы все антиимпериалисты, — с подкупающей искренностью солгал Лодж.

— Разумеется, — сказал Брайан и удалился, чтобы избежать встречи со своей Немезидой, жирным и белотелым Марком Ханной.

— Видеть не могу этого антихриста, — прошипел Ханна. — Где Хобарт[69]?

Никто не видел вице-президента, этого мало кому известного адвоката корпораций; вице-президентом его сделал Марк Ханна по одной, с точки зрения Хэя, причине — из-за его богатства. Станут ли богачи в один прекрасный день покупать себе высокие государственные должности, как это было в период упадка Римской империи? Адамс считал, что это уже в порядке вещей. В конце концов, сенаторов США выбирают законодательные собрания штатов[70]. Многие депутаты этих собраний продажны. Разве не хвастался чересчур откровенный Роско Конклинг[71], что за свое место в сенате он выложил всего двести тысяч долларов? Значит, это было дешево по меркам семидесятых годов. Хэй возражал, говоря, что это не касается поста президента. Партийный лидер вроде Маккинли вызревает медленно и у всех на виду, либо возникает, подобно Брайану, благодаря внезапному сдвигу общественного мнения. В любом случае лидерство нельзя купить, особенно учитывая то обстоятельство, что будущий лидер обычно либо богат, либо имеет доступ к деньгам. Но именно от этого слова «доступ» и мрачнел Адамс. Ханна финансировал Маккинли в невиданных доселе масштабах. Что может помешать Карнеги или Джею Гулду[72] отыскать какое-нибудь ничтожество и, не считаясь с расходами, получить президентскую власть, номинально врученную этому ничтожеству? Хэй все же полагал, что Адамс слишком уж мрачно смотрит на вещи.

К ним подошел еще один поверенный Маккинли, Чарльз Г. Дауэс[73], рыжеволосый и внушительный молодой политик, сыгравший значительную роль в победе Маккинли на выборах. Когда Брайан начал штурмом завоевывать страну и все сочли его самым выдающимся оратором в американской истории, Ханна ударился в панику. Хотя денежные тузы горой стояли за Маккинли, Юг и Запад поддержали Брайана. Учитывая, что фермеры нищи, как мыши, Брайан обещал увеличить количество денег в обращении. Будет чеканиться серебряная монета ценою в одну шестнадцатую по отношению к золоту. В одной речи за другой Брайан, собирая неисчислимые толпы, каких никто прежде не видел, вещал о том, что Америка не даст себя распять на золотом кресте. А Маккинли редко покидал свой дом в Кантоне, штат Огайо, где вел нешумную кампанию с великолепного крыльца, построенного его почитателями. Проведя двенадцать лет в палате представителей и четыре — на посту губернатора штата, он остался бедным и, следовательно, честным. Ханна считал, что Маккинли следует исколесить страну с речами. Маккинли готов был последовать его совету, но, как рассказывали Хэю, молодой Дауэс убедил Майора тихо сидеть на месте. Все равно он не может соперничать с Брайаном по части демагогии, так зачем же давать бой в невыгодных условиях? Позже сам Маккинли говорил Хэю: «Если бы я нанял для избирательной кампании поезд, Брайан арендовал бы вагон. Если бы я купил себе спальное место в пульмановском вагоне, Брайан поехал бы на дешевом сидячем месте. Если бы я купил дешевое сидячее место, он поехал бы в товарном вагоне. Вот я и решил не шевелиться». В ответ на брайановское золотое распятие Маккинли говорил нечто внушительное и расплывчатое. Он выступал и за золотую, и за серебряную монету, позиция привлекательная, хотя и невразумительная, рассчитанная лишь на привлечение голосов. В конце концов в решающий момент большинство предпочло скучную солидность Майора неистовству Брайана. В какой-то момент в воздухе запахло даже классовыми боями. Потом приграничные штаты, которые когда-то сделали президентом Линкольна, переметнулись от Брайана к Маккинли, и он был избран президентом самым крупным большинством голосов с тех пор, когда выбирали генерала Гранта[74].

Молодой Дауэс с удивлением обнаружил, что его не сделали членом кабинета, но Майор утешил его, предоставив пост финансового контролера, где он мог развлекаться идеей биметаллизма, пока его жена Клара развлекала Айду Маккинли.

Дауэс тепло поздоровался с Хэем и представил ему высокого молодого человека по фамилии Дэй, своего заместителя, демократа.

— Он отправляется домой, чтобы баллотироваться в конгресс. Мне самому бы сделать то же самое. Да и вам, Хэй.

— О, только не мне. И не теперь. Я ведь фактически уже не могу назвать себя жителем штата Огайо. — Ни Адамс, ни Хэй, обосновавшиеся в округе Колумбия, не голосовали на президентских выборах[75], которые их так занимали. Если бы они оба потеряли вдруг чувство юмора, им пришлось бы натерпеться насмешек Лоджа и прочих над двумя государственными мужами, лишившимися избирательных прав. Хэю в 1880 году предлагали место в конгрессе, но цена, назначенная местным республиканским боссом, была слишком высока или показалась таковой его тестю. Затем он перебрался в Вашингтон, и это богом забытое место озарилось теперь для него внезапным сиянием власти.

— Думаю, мы победим, у нас даже три лишних голоса. — Дауэс достал из кармана блокнот. Хэй увидел список сенаторов с плюсами, минусами и вопросительными знаками возле фамилий.

— Наверное, победите, — сказал Дэй. — Полковнику Брайану удалось переманить на вашу сторону полдюжины голосов.

— Вы, анархисты, ничего сегодня не получите, — сказал Ханна, и Хэй заметил, что его тусклые красные глаза смотрели уныло. Раздался звонок, сенаторов созывали на регистрацию. — Пойду вместе со всем зверинцем. Если увидите Хобарта, скажите ему, что я его ищу. — Ханна двинулся к залу заседаний.

Дэй смотрел ему вслед с отвращением.

— Я бы предпочел, чтобы полковник Брайан отпустил вожжи.

— И позволил сенатору Горману прибрать к рукам партию? Нет, — сказал Дауэс, — этому не бывать. Брайан прекрасно скачет на двух лошадях сразу.

Хэй повернулся к Эйди.

— Похоже, я здесь больше не нужен.

Дауэс по-дружески взял Хэя под руку.

— Пошли на галерею и понаблюдаем за голосованием. — Он повернулся к Дэю. — Идем с нами, анархист, — сказал он. — Тебе представляется отличный шанс швырнуть бомбу.

Хэй занял место в первом ряду галереи для почетных гостей. Рядом свою ложу заполнила пресса; вашингтонские дамы блистали. Как всегда в торжественные моменты сенатской жизни, Хэю на память пришел бой быков в Мадриде. Конечно, вашингтонские дамы зимой, в мехах не были столь ярки, как испанки летом, но возбужденные взоры точно так же были устремлены на арену — в данном случае зал заседаний сената.

Пожилой сенатор председательствовал в кресле вице-президента, возвышавшемся на специальном помосте. Вот-вот должна была начаться регистрация. Сенаторы занимали места напротив председательского помоста. Присутствие Хэя заметили. Он грациозно кланялся то одному, то другому сенатору, когда они его узнавали; они махали ему рукой или кланялись; к счастью, с высокой галереи он не узнавал никого. Он делался все более похожим на почти слепого Верховного судью Чейза[76], который к концу жизни здоровался со всеми подряд с одинаково торжественной и нарочитой любезностью, не желая обидеть никого, кто, быть может, еще видел в нем потенциального президента.

Пока шла перекличка, Дауэс прошептал:

— Вот-вот появится сообщение, что мы сами спровоцировали туземцев атаковать нас, но до завтра эта история в газеты не попадет, а завтра будет уже все равно.

— Все равно? — Дэй явно застенчивостью не отличался, подумал Хэй; ему было любопытно, как может брайановский демократ занимать пост в администрации, со всей серьезностью утверждающей, что трофеи по праву принадлежат победителям. Конечно, реформа гражданской службы близка сердцу каждого прогрессивного республиканца, но предоставление должностей достойнейшим еще ближе. — Понимаете ли вы, что будет, если люди узнают, что мы сами начали военные действия?

— На сегодняшнем голосовании это не отразится, а все остальное значения не имеет. Да я и не утверждаю, что начали мы сами. Я этого не знаю. Это слухи. — Дауэс повернулся к Дэю. — После того как нашли золото в Клондайке, вы провалились со своим серебром и хотите теперь ударить нас чем-нибудь новеньким, ну, скажем, разговорчиками про империю.

— Вы не родственник моего предшественника, судьи Дэя? — Хэю понравился молодой человек с репутацией анархиста. Судя по акценту, он, видимо, тоже из Индианы, да и похож на него молодого, только повыше ростом и покрепче.

— Нет, сэр, но я знаком с вашим сыном Делом.

Хэй не удивился. Дела он теперь видит редко и понятия не имеет, с кем тот водит компанию.

— Тогда расскажите мне, где он и что он?

— Я думаю, что Дел сейчас в Нью-Йорке. Я видел его месяц назад, когда он пригласил меня в Белый дом поиграть на бильярде, что стоит там в подвале.

Хэй был изумлен.

— В подвале Белого дома?

— Да, сэр. Ужасное место, если честно. Скользко, как в подземелье. Но там есть бильярдная, где собираются сотрудники.

— И президент там бывает?

— Заглядывал как-то, когда мы играли.

Прежде чем Хэй сумел проникнуть в тайную жизнь собственного сына и президента, вице-президент Хобарт со своего председательского места дал слово кому-то для предложения и тут же поставил на голосование вопрос о мирном договоре. Пока сенаторы, когда назывались их имена, отвечали «за» или «против», Дауэс делал пометки в блокноте и бормотал при этом «Черт» или «Мария», что, видимо, означало «плохо» и «хорошо». Когда выкликнули сенатора Элкинса, Дауэс сказал:

— Ну, посмотрим, как поработал Брайан. — Зал замер. Элкинс был демократ и антиимпериалист. Элкинс выдержал по возможности продолжительную паузу, затем крикнул: «За!» Галереи взорвались аплодисментами. Хобарт, похожий на старого моржа, ударил молоточком по кафедре. Одновременно прозвучал знакомый голос Сноба: «Браво!».

Дэй повернулся к Дауэсу.

— Полковник подарил вам вашу империю.

— А вы что, не следуете за своим лидером? — спросил Хэй.

— Я полагаю, что он совершил ошибку. У нас дома достаточно забот без…

Но зал снова утонул в приветственных выкриках: уже были набраны необходимые две трети голосов плюс один лишний. Сенат проголосовал пятьюдесятью семью голосами против двадцати семи за утверждение мирного договора, подписанного правительством, за аннексию Филиппинских островов, восставших против своих новых, волею конгресса законных хозяев.

— Черт возьми и пресвятая Мария! — радостно воскликнул Дауэс. — Я должен сообщить Майору.

Эйди помог Хэю встать. Важные персоны пожимали ему руку, словно это был его договор, а не президента. У подножия лестницы на галерею Лодж встретил его словами:

— Мы это сделали. — Хэй обратил внимание, что Лодж плохо выглядит. — Никогда в жизни мне не приходилось выдерживать такого испытания!

Хэй его похвалил. Лодж ждал похвал, да, наверное, и заслужил их. В конечном счете против договора проголосовали два республиканца: коллега Лоджа сенатор Хор, который изумил сенат предложением положить свою голову на плаху, если только это остановит аннексию, и Хейл, наследственный сенатор от штата Мэн, который, не собираясь расставаться со своей головой, сказал «нет». Во всех других случаях деньги и покровительство Ханны, улыбка и красноречие Брайана, а также настойчивость Лоджа сделали свое дело.

— Государственный корабль наконец-то вышел в открытое море, — говорил Хэй, раскланиваясь налево и направо, пока они с Лоджем пересекали ротонду, где вашингтонские дамы смешались с усталыми, гордыми законодателями.

— Корабль — удачный образ, — мрачно отозвался Лодж. — А я будто месяц безвылазно провел в машинном отделении.

— В кулуарах сената.

— И весь перепачкался сажей.

В этот момент, словно для того чтобы наполнить живым содержанием последние слова Лоджа, мимо них, не удостоив обоих взглядом, в окружении поклонников прошел высокий крупный молодой мужчина, бросив на ходу:

— Никогда не думал, что доживу до того дня, когда кто-нибудь решится открыто и среди бела дня всучить взятку сенатору Соединенных Штатов, чтобы тот проголосовал не так, как ему подсказывала совесть.

— Кто это такой? — спросил Хэй.

— Достопочтенный сенатор от Айдахо, Хитфелд, который при прочих равных условиях сеял бы сейчас у себя дома пшеницу.

— Но, дорогой Кэбот, не в феврале же в штате Айдахо. Ему предложили взятку?

Лодж пожал плечами.

— Только не я. Но Ханна долго шептался во всех углах гардеробной. Да и Брайан делал то же самое. Поэтому кто знает? Но значение имеет лишь то, что корабль полным ходом идет вперед. Наконец-то мы в открытом море, Хэй. Мы теперь то, чем раньше была Англия. Азия принадлежит нам.

— Пока еще нет. — Они вышли из Капитолия. Над ними было черное небо, дул холодный ветер. К счастью, государственный секретарь по рангу был выше всех, кроме вице-президента и спикера палаты представителей, поэтому его экипаж почти сразу со скрипом и скрежетом остановился впереди длинной вереницы экипажей; лошади от холода были укрыты попонами.

— Будем надеяться, барометр не упадет, особенно теперь, когда мы в море, — завершил морские сравнения Хэй.

— Ох, — вздохнул кучер, решивший, что Хэй обращается к нему. — Надвигается снежная буря, сэр. Самое неприятное время года.

— Плохой знак, — сказал Хэй Лоджу.

— Что ж, я буду убивать капитолийских гусей[77], пока не найду в их печенке предсказание доброго ветра в наши паруса. — Лодж и Эйди помогли Хэю забраться в экипаж. — Говоря серьезно, — сказал Лодж хмуро, — это была самая отчаянная и трудная схватка, в которой мне довелось участвовать. Сомневаюсь, что доживу до другой, когда столько же будет поставлено на кон.

— Когда речь идет о земных делах, я воздерживаюсь от предсказаний. — Острейший приступ боли пронзил нижнюю часть спины Хэя, вернув земные дела в их реальную перспективу, напомнив про неизбежный удел всех, для него уже не столь отдаленный. — Но если речь идет о небесных… Впрочем, корабли вышли в море, а наши легионы шагают по азиатским просторам.

— Да здравствует Цезарь! — засмеялся Лодж.

— Маккинли — ура! — Хэй улыбнулся в холодную тьму. — Тихому владыке Тихого океана.


предыдущая глава | Империя | cледующая глава