home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



2

Теодор Рузвельт сердечно приветствовал Блэза в своем железнодорожном вагоне, довольно жалком для губернатора такого штата, с грязными чехлами на грязных зеленых креслах, заполненном помощниками и друзьями-журналистами и, не в последнюю очередь, останками сенатора Платта, сидевшего очень прямо в своем кресле и казавшемся мертвым. Лицо его отливало бледной голубизной, приятно контрастировавшей с белыми баками; верхняя часть туловища под сюртуком была скована гипсовым корсетом, что создавало эффект не просто смерти, но трупного окоченения.

— Очень рад вашему приходу! — На сей раз Рузвельт не растянул слова «очень рад» на три слога. Он выглядел слегка подавленным и необычно нервным. Поезд тронулся резким толчком. Блэз и Рузвельт рухнули на кресло сенатора Платта. Послышался тихий стон. Блэз увидел два осуждающих глаза на ожившем лице.

— Простите меня… нас, сенатор. Поезд… — принялся извиняться Рузвельт.

— Мои таблетки, — послышался умирающий голос. Проводник принес лекарство. Сенатор принял таблетку и сон — опиум, не смерть — овладел республиканским боссом.

— Ему ужасно больно, — сказал Рузвельт с заметным удовлетворением. Затем нахмурился. — И мне тоже. — Он постучал пальцем по одному из своих громадных, похожих на надгробия, зубов, на которых Блэз всегда ожидал увидеть выгравированную надпись «Покойся в мире». — Чудовищно болит. Мне пришлось произнести столько речей, что не осталось времени сходить к дантисту. Ничего не поделаешь. Придется страдать. Вы же знаете — я простой делегат. Я не кандидат в вице-президенты. Почему мне никто не верит?

Блэз едва удержался, чтобы не сказать: «Потому что вы лжете».

Рузвельт верно истолковал его молчание.

— Нет, я вовсе не ломаюсь, — сказал он. — Все очень сложно. Одно дело стать подлинным избранником народа, и совсем другое — когда тебя навязывают конвенту, — в силу привычки он ударил кулаком о левую ладонь, — партийные боссы.

Услышав это, босс Нью-Йорка приоткрыл затуманенные снотворным глаза, смотревшие вниз, на собственные усы, и снова провалился в сон.

— Вас поддерживают Платт и Куэй, — начал Блэз.

— Кто такой, в конечном счете, босс, как не человек, ведомый народом? Боссы сажают в кресла судей, мэров и, конечно, совершают сделки. Все это я знаю. Но он, — Рузвельт понизил голос и показал глазами на Платта, сидевшего к ним спиной, — не хочет, чтобы я снова баллотировался в губернаторы, и не хочет видеть меня на посту вице-президента тоже, но люди требуют и требуют, и боссы вынуждены действовать, как… как…

— Мирабо.

— Вот именно! Он самый! Когда толпы вышли на улицы, он сказал: я не знаю, куда они идут, но, будучи лидером, я должен вести их, куда бы они ни шли.

— Что-то в этом роде, — пробормотал Блэз. Но Рузвельт никогда не слышал то, чего не хотел слышать. Блэз все же заставил его объяснить, почему, не будучи кандидатом, он счел нужным отправиться в Филадельфию за три дня до открытия конвента и приезда Марка Ханны.

— Сенатор Лодж сказал мне, что я совершаю большую ошибку. Он всегда это говорит. Что бы кто ни делал. — Рузвельт перекинул жирную ляжку через ручку кресла. Проводник принес ему чай. Блэз заказал кофе. Другие журналисты с завистью следили за Блэзом, ожидая, когда он освободит место около губернатора. Однако Рузвельту в этот деликатнейший исторический момент требовалось общество джентльмена. У Блэза создалось впечатление, что губернатор не просто нервничал, но и не знал толком, как ему действовать. Фактически он едет на конвент, по поручению президента управляемый Марком Ханной. Конечно, полковник — национальный герой, но на конвентах мало ценится популярность того сорта, что создается прессой, которой нетрудно манипулировать, и ее легковерными читателями.

Рузвельт это понимал.

— После Кубы я на ура прошел в губернаторы. Но сколько времени может длиться в политической жизни это ура?

— Адмирал Дьюи растерял его всего за несколько месяцев.

— Как можно было все это потерять! — Рузвельт покачал головой, выражая крайнюю степень недоумения. — Я захватил один холм. Он завоевал целый мир. Теперь над ним смеются, а вечная арка победы, воздвигнутая на Пятой авеню в его честь, разваливается. Я на днях сказал Майору, что ее надо снести. Но он — Майор — меня не слушает. Потому что я уже не военный герой. Я просто трудяга-губернатор, который ополчился на тресты, на всех этих Уитни, на страховые компании… — Голос губернатора взвился на высокую, хорошо знакомую Блэзу ноту. Когда в прославлении его славных деяний возникла пауза, Блэз уступил кресло корреспонденту «Нью-Йорк сан», прорузвельтовской газеты.

К концу поездки Платт приоткрыл свои затуманенные наркотиком глаза, увидел Блэза и сделал ему знак придвинуться поближе.

— Мистер Сэнфорд из римско-католических Сэнфордов. — Тень улыбки лишь обезобразила его мертвенно-бледное лицо. — Как поживает мистер Херст?

— Он расширяет дело, сенатор.

— Вы имеете в виду тираж? Вес? Политический вес? Как председатель всех этих клубов?

— Газеты в других городах. Новые газеты.

— Да, в этом он знает толк. — Платт сел еще прямее и скорчил гримасу от боли.

— Мне интересно узнать, сэр, что вы думаете о поддержке сенатором Ханной кандидатуры Корнелиуса Блисса.

— По-моему, это означает лишь, что Ханна чертовский болван и всегда им был. — Два красных пятнышка, похожие на отпечатки пальцев, появились на его пепельно-серых щеках. — Ханна — всего лишь глупый торговец-бакалейщик. Нет, не надо меня цитировать. Позвольте мне самому сначала или наконец произнести эти слова с трибуны сената. Ханна умеет делать только одно — собирать деньги для Маккинли. Но в политике он ничего не смыслит. Блисс, черт его дери, мой человек. — Религиозный Платт уже дважды чертыхнулся в присутствии Блэза. Очевидно, это действовал опий, а заодно и температура.

— Что значит «ваш», сэр?

— Блисс из Нью-Йорка. Как и я. Ханна из Огайо. Как может он работать в пользу кого-то из моего штата? — Платт прикрыл глаза, казалось, он вот-вот потеряет сознание. Алые отпечатки пальцев исчезли с его пепельно-серых щек.

Рузвельт настоял на том, чтобы Блэз поехал в отель «Уолтон» с ним и его секретарем.

— Вы сможете сообщить мистеру Херсту из первых рук, что я не добивался выдвижения моей кандидатуры. — Разговаривая, Рузвельт то и дело высовывал голову в окно кареты, бесцельно улыбаясь прохожим на Брод-стрит. Но поскольку никто не ждал столь раннего прибытия не-кандидата, на него, к его огорчению, никто не обращал ни малейшего внимания. Секретарь сидел между Блэзом и губернатором, держа на коленях круглую черную коробку.

Блэз никогда раньше не был в Филадельфии. Для него этот город был просто железнодорожной станцией между Вашингтоном и Нью-Йорком. Он с любопытством смотрел в окно и ему казалось, что он очутился в каком-то городе на Рейне или в Голландии; кругом стояли сверкавшие чистотой кирпичные дома, но ходили — тут невозможно было ошибиться — американцы. В городе оказалось много чернокожих, в большинстве своем бедняков; множество белых, в большинстве своем состоятельных, были в легких летних костюмах. Блэз, никогда не носивший шляп, обратил внимание, что почти все мужчины были в жестких круглых соломенных шляпах, защищавших своих владельцев от едва ли не тропического солнца.

Когда карета остановилась у отеля «Уолтон», вокруг собралась изрядная толпа, желавшая поглазеть на знаменитостей, прибывающих на политическую арену. Всюду красовались яркие цветные плакаты и среди них — восхвалявшие «Лихого всадника Рузвельта». Но больше всего было круглых улыбающихся лиц Маккинли, похожего на добренького американского Будду.

— Быстрее! — Рузвельт постучал по крышке коробки, что лежала на коленях его секретаря. Тот снял крышку как раз в тот момент, когда швейцар распахнул дверцу кареты и толпа подалась вперед, чтобы увидеть, кто в ней сидит. Рузвельт снял котелок, передал его секретарю и достал из черной коробки свое знаменитое сомбреро, которое он лихо, слегка набекрень, надел на голову. Затем стремительным движением руки загнул поля вверх и, забыв про больной зуб, словно поворотом рубильника включил свою знаменитую улыбку и выпрыгнул из кареты на тротуар.

Тут же раздались приветственные выкрики, что несказанно обрадовало губернатора, пожимавшего протянутые к нему руки и медленно продвигавшегося к подъезду.

— У меня такое впечатление, — сказал Блэз секретарю, — что губернатор готов к выдвижению своей кандидатуры.

— Он готов принять то, чего желает народ, — бесстрастно сказал секретарь. — Он не стремится к должности вице-президента, и уж конечно не примет ничего из рук партийных боссов.

Хотя в рузвельтовском номере не оказалось пенсильванского босса сенатора Куэя, там был его заместитель Бойс Пенроуз, второй сенатор от Пенсильвании, явившийся приветствовать Рузвельта; они удалились в спальню на совещание, пока номер заполняли рузвельтовские сторонники.

Блэз отправился в свой номер чуть дальше по сумрачному коридору, уже пропахшему сигарным дымом и виски. Он разобрал свои записи, затем спустился в холл, где находилась телефонная переговорная комната и позвонил в Нью-Йорк Брисбейну.

— Дело в шляпе, — сказал он, весьма довольный собой. Наконец-то он сам придумал нужный заголовок. Брисбейн был в восторге.

— Можете ли вы назвать эту шляпу кандидатской?

— Если не я, то уж вы наверняка ее так назовете, мистер Брисбейн.

— Отличная работа, мистер Сэнфорд. Шлите материал. Завтра решающий день.

— Но ведь завтра воскресенье.

— Политики, а также мусульмане не соблюдают дней отдыха. Смотрите в оба. Рузвельт собирается повернуть конвент еще до его начала.

В воскресенье губернатору Нью-Йорка и впрямь было не до отдыха. Насколько мог судить Блэз, ни одна церковная скамья в городе не удостоилась в тот день чести принять на себя губернаторское бремя, не следовал губернатор и предписанию господню относительно дня отдохновения от трудов. В своем гостиничном номере он был более всего похож на голландскую ветряную мельницу, когда энергичными движениями рук вверх и вниз подкреплял свои аргументы; кроме всего прочего правая рука регулярно выбрасывалась вперед для мощных рукопожатий.

Никем не замеченный, Блэз устроился в углу рядом с политическим обозревателем «Балтимор сан», который просил передать Херсту, чтобы тот не покупал «Балтимор икземинер».

— Богом проклятая газета, — сказал этот пожилой человек, достав из кармана помятую серебряную флягу и отхлебнув изрядный глоток; Блэз уловил запах кукурузного виски.

— По воскресеньям в Филадельфии ничего не купишь, — сказал балтиморец, как бы оправдываясь.

В противоположной стороне номера спиной к окну с видом на поразительно узкую, вопреки названию, Брод-стрит стоял Рузвельт и захлебываясь ораторствовал к вящему удовольствию делегатов конвента, в чьих глазах отражалось не только восхищение или даже вожделение, но и беспокойство: драма еще не написана, а до тех пор этот до мозга костей эгоистичный хор не знал, кому подпевать. Если в среду выдвинут кандидатуру нынешнего фаворита Долливера, то в номере Рузвельта не будет слышно никакого хора, и эта пышущая энергией ветряная мельница у окна не будет больше крутиться, вдохновляемая живительным ветерком, исходящим от неистовых хористов.

— Что происходит? — спросил Блэз. Если сомневаешься, спрашивай человека осведомленного, таков был очевидный, хотя и слишком часто игнорируемый совет Брисбейна молодым журналистам.

— Все и ничего. Этот пижон, — балтиморец кивнул в сторону Рузвельта, — никак не может решиться. Он думает, что если станет вице-президентом, с ним в политическом смысле будет покончено. Они ведь чаще всего исчезают бесследно. Он предпочел бы снова баллотироваться в губернаторы, но Платт этого не допустит. Так, может быть, бросить вызов Платту? Сразиться с ним? На это не хватает смелости. Вот перед каким выбором он стоит.

— Он еще молод. — Блэз привычно называл тучного коротышку губернатора, что был старше него лет на двадцать, «молодым».

— Он нацелился в следующий заход стать президентом. Но он знает, что это не удавалось ни одному вице-президенту после Ван Бюрена. А вот губернаторы Нью-Йорка всегда на очереди. Сейчас Платт либо зашвырнет его на верхнюю полку, либо выбросит на свалку. Вот он и ходит кругами.

И в самом деле это было точное описание того, что сейчас делал губернатор: он в буквальном смысле кружил по комнате и говорил, говорил, говорил. Сенатор Пенроуз удалился, заявив, что делегация Пенсильвании поддержит Рузвельта.

— Так называемая политическая машина, — сказал бывалый журналист из Балтимора. — Какая ирония судьбы — реформатор, которого толкают вверх партийные боссы.

Следующей явилась делегация Калифорнии, не знавшей пока партийных боссов. Калифорнийцы радостно приветствовали Рузвельта, и губернатор, пожимая руки, называл многих их них по имени.

— Мы с Рузвельтом до конца! — выкрикнул руководитель делегации.

— Запад — за Рузвельта! — крикнул кто-то еще.

— Запах? — удивленно переспросил балтиморец, поспешно делая какие-то заметки на широком грязном манжете.

— Запад, — сказал Блэз.

— Я стал туг на ухо, — улыбнулся старик. Когда он говорил, крупные зубные протезы ходили ходуном у него во рту. — В этом слове тот ключик, который вы ищете. Вот к чему стремится Рузвельт. Он не хочет, чтобы люди думали, будто он ставленник Платта и Куэя. А вот быть кандидатом Запада…

— Ковбоем?

— Ковбоем. Лихим всадником. Это блюдо он сейчас и стряпает.

— Ханна может его остановить?

— Вопрос в другом: захочет ли Маккинли его остановить.

— Маккинли может воспрепятствовать выдвижению его кандидатуры?

— Маккинли может услать его пастись куда подальше, на самый глухой пустырь. Но нужно ли ему это?

Утром в понедельник Блэз находился в переполненном гостиничном холле, когда наконец состоялось отнюдь не триумфальное прибытие Марка Ханны. Некогда крепко сбитый и довольно тучный политический менеджер, ставший знаменитым благодаря бесчисленным карикатурам, из которых самые злые печатались в херстовских газетах, ныне являл собой сгорбленную фигуру, двигавшуюся с заметным прихрамыванием. За его спиной Блэз вдруг с удивлением увидел ближайшего друга Рузвельта сенатора Лоджа, чья поддержка кандидатуры военно-морского министра Лонга была не более чем отвлекающим маневром, расчищающим в решающую минуту путь Рузвельту. Решающая минута приближалась. Блэз попытался протиснуться поближе к Ханне, но это ему не удалось. Он встретился глазами с Лоджем и получил в ответ холодный вежливый кивок. Но, правду сказать, Лодж придерживался твердого принципа: если джентльмен работает на Херста, то либо он не джентльмен, либо у этого слова какой-то другой смысл.

Тогда Блэз решил подняться по мраморной лестнице на мезонин, где, как он узнал, поселят Ханну. День был удушающе жаркий, исходившие от делегатов запахи сшибали с ног. Блэз чувствовал себя Кориоланом, когда, пытаясь не дышать, поднимался по лестнице на мезонин, увешанный громадными портретами Маккинли, украшенными красными, синими и белыми флажками. Большой щит над пожарной дверью не без юмора возвещал: «Республиканский национальный комитет».

Джеймс Торн, корреспондент «Сан-Франциско икземинер», увлек Блэза за собой. Это был молодой худощавый человек, выполнявший всю черновую работу в бюро, которое украшал знаменитый Амброз Бирс, умевший в стихах и прозе плести словесные венки из побегов ядовитого плюща.

— Вот номер Ханны, — сказал Торн. — Он знает вас в лицо?

— Сомневаюсь.

— Меня он знает, поэтому я надвину шляпу на глаза. Если меня выставят за дверь, делайте заметки для нас обоих, хорошо, мистер Сэнфорд?

— Попытаюсь, — сказал Блэз. Он уже привык, что собратья-журналисты воспринимают его как богатенького маменькиного сынка.

Торн и Блэз уселись на стулья с прямыми спинками возле окна.

— Свет будет бить ему прямо в глаза, — сказал Торн. — Он нас не разглядит. Надеюсь. Что характерно для конвента — никто никого раньше в глаза не видел. Поэтому можно притвориться, что вы здесь по праву.

Блэз изо всех сил делал вид, что он по праву сидит около окна в просторном номере, меблированном диванами и креслами с дорогой позолотой. В углу — и это было самое существенное — находилась телефонная кабина.

— Номер напрямую соединен с Белым домом, — объяснил Торн.

Внезапно комната начала заполняться политиками, вошел сам Ханна и осторожно опустился в кресло. Не жилец, подумал Блэз. Лоджа нигде не было видно.

Один за другим к Ханне подводили руководителей делегаций от штатов. Он осторожно задавал вопросы каждому, каждый задавал вопросы Ханне.

Верно ли, что Маккинли вообще не занимает никакой позиции?

Ханна всем говорил одно и тоже. Он в тесном контакте с президентом. Это открытый конвент. Все хотят, чтобы победил достойнейший. Всякий раз, когда в качестве достойнейшего намекали на Рузвельта, Ханна хмурился. Затем начинал говорить о Долливере, Эллисоне, Лонге, Блиссе: проверенные люди, добрые республиканцы, надежные. После появления и ухода очередной делегации Ханна чувствовал себя все более измученным и изможденным. Он покрылся потом, усталые красные глаза потускнели.

Один из помощников Ханны вышел из телефонной кабины.

— Никакого сообщения, сенатор.

— В таком случае, — сказал сторонник Рузвельта с Запада, имя которого ни Торн, ни Блэз не расслышали, — конвент контролируете вы.

— Я контролирую конвент? — Ханна поднял глаза на говорившего. — Отнюдь нет. Каждый волен поступать так, как ему, черт возьми, заблагорассудится.

Один из помощников попытался его остановить, но Ханну понесло.

— Я не руковожу конвентом. А следовало бы! Но я лишен власти. Маккинли не дал мне инструкций воспользоваться председательским правом, чтобы сокрушить Рузвельта. Он либо слеп, либо напуган, либо существует какая-то другая причина. Моя миссия окончена. Я выхожу из игры. Я не руковожу этой избирательной кампанией. Я слагаю с себя пост национального председателя партии. — Тирада продолжалась. Торн и Блэз едва поспевали делать заметки.

В номер вошел делегат от Калифорнии, не ведая, что своим появлением прерывает монолог Ханны в роли короля Лира.

— Вы слышали, сенатор, весь Запад горой за Рузвельта…

— Идиот! — рявкнул Ханна. Калифорниец, словно ошпаренный, отпрянул назад. Поддерживаемый тремя помощниками, Ханна поднялся на ноги. — Как вы, дурачье, не понимаете, что этого безумца будет отделять от Белого дома лишь одна человеческая жизнь?

В этот как нельзя более подходящий момент безумец вошел в номер, щелкнув хищными зубами в знак восторга или, что казалось Блэзу более вероятным, просто от голода.

— Сенатор Ханна, о-чень-рад!

Рузвельт схватил руку Ханны, еле державшегося на ногах. Комната уже была полна рузвельтовских сторонников.

— Сожалею, что учинил такой переполох. — Рузвельт поправил ковбойское сомбреро. — Я приехал сюда как простой делегат…

Ханна тихо застонал. Но на него никто не обратил внимания. В решающий момент безумец был хозяином положения.

— Я даже не предполагал, насколько делегаты еще не определились…

— Не определились? — Ханна наконец обрел дар речи. — Мы все давно определились. Ваша кандидатура не пройдет. Вы приезжаете сюда, нарядившись ковбоем, и пытаетесь грабануть конвент, зная, что настоящие кандидаты — это Долливер и Лонг.

— Сенатор Лодж сказал мне, что Лонг выдвинут не всерьез и …

— Если я говорю «всерьез», губернатор, значит всерьез.

— А что думает президент? — Блэза восхитило, что Рузвельт инстинктивно ударил в самое уязвимое место.

— Пусть победит достойнейший. Это говорим мы все. Так оно и будет. У вас, губернатор, есть только Платт и Куэй. Но мы не можем идти на выборы против Брайана с кандидатом, которого изобрели боссы больших городов. Маккинли говорит голосом настоящей Америки, а не босс Платт и не босс Куэй…

— И не босс Ханна? — спросил кто-то, стоявший в дверях.

— Босс? Я — босс! Хорошо, что вы об этом напомнили. Не советую верить тому, что вы вычитали в газетах Херста. Я исполняю приказы, я получил приказ от президента и я выполню его до конца. Никаких сделок с городскими боссами. Может быть, они и хотят вас, губернатор. Но мы не хотим иметь с ними никакого дела. Ясно?

Рузвельт залился краской и тяжело дышал.

— Моя поддержка — это Запад и мои реформы…

— Платт и Куэй. Платт и Куэй! — Ханна не дал Рузвельту договорить, и на момент Блэзу показалось, что Рузвельт сломлен.

— Я стою там, где всегда стоял. — Рузвельт тронул зуб, который причинял ему неимоверную боль. — Я бы предпочел баллотироваться на второй срок в губернаторы Нью-Йорка.

— Так сделайте такое заявление. К четырем часам дня сегодня, и мы передадим его на телеграф. — Ханна уже вполне владел собой. — Я сообщу это Платту и делегатам штата Нью-Йорк. Вы полагаете, что Запад за вас, но у нас Юг и Огайо. — Ханна подошел к двери в окружении своих воспрянувших сторонников. — Пусть победит достойнейший! — крикнул он Рузвельту, который отсутствующими глазами смотрел на Блэза, не видя ни его, ни других. Зубы, что зловеще стучали несколько минут назад, были плотно сжаты. Тусклые голубые глаза за золотым пенсне расфокусировались. Что же будет дальше? — подумал Блэз.

Следующий день был триумфом Ханны. Когда он появился на сцене в зале конвента в громадном жарком здании на западной окраине Филадельфии, его встретила мощная овация. Блэз сидел на балконе прессы, оттуда делегации штатов внизу были как на ладони. Неподалеку от сцены развевалось знамя штата Нью-Йорк, но лихого всадника в сомбреро нигде не было видно. Губернатор поступил именно так, как сказал ему Ханна; он сделал заявление для печати о том, что предпочел бы и дальше служить на посту губернатора. Когда сенатора Платта попросили прокомментировать эти слова, он сказал, что едва превозмогает боль и ему уже все равно кого и куда выберут. По словам рузвельтовского секретаря, губернатор не пытался настроить делегатов Юга против Ханны; вместо этого он отчаянно пытался найти зубного врача, который сумел бы унять боль в зубе, не вырывая его. Мысль о зияющей бреши в ряду монументальных рузвельтовских зубов была нестерпима для его сторонников.

Блэз сидел рядом с Торном, когда начались речи. Поздно вечером накануне Торн сумел пообщаться с Дауэсом, который был теперь глазами и ушами президента на конвенте.

— Что-то произошло между Маккинли и Ханной, — озадаченно произнес Торн. Но Блэз, который еще неважно разбирался в американской политической кухне, но хорошо понимал, что такое человеческое тщеславие, знал ответ.

— Ему надоели наши карикатуры, где он изображен плетущимся на поводке у Ханны.

Торн, однако, полагал, что тут кроется какая-то темная интрига. Тем временем делегация штата Нью-Йорк пыталась определиться, кого же ей поддерживать. По некой таинственной причине кандидатура Рузвельта даже не рассматривалась; затем, на второй день конвента распространился слух, что нью-йоркская делегация решила выдвинуть в качестве «любимчика»[103] вице-губернатора Тимоти Л. Вудраффа, одного из малопримечательных ставленников Платта. Одновременно распространялся другой слух — что Рузвельт пошел против Платта.

— В этом нет смысла, сказал Блэз Торну; оба тщетно пытались охладить раскаленную атмосферу, помахивая пальмовыми веерами.

Но на сей раз политический репортер мог кое-чему научить светского человека.

— Тедди все это разыграл — вместе с Платтом. Он больше не может себе позволить бесконечно играть роль платтовского протеже, вот они и устроили спектакль, пытаясь убедить Запад, Юг и вообще страну в том, что Рузвельт порвал с боссом своего штата.

— Так все это дело рук Платта?

Торн кивнул и улыбнулся.

— Чистая работа, мистер Сэнфорд. Без единого шва, так сказать.

К середине дня Запад и штат Висконсин высказались в поддержку Рузвельта. Затем сам лихой всадник провел на трибуну своего старого дружка председателя постоянного комитета сенатора Лоджа. Когда Рузвельт и Лодж появились на сцене, конвент взорвался от невероятного шума.

— Дело в шляпе! — крикнул Торн в ухо Блэзу.

Когда Лодж занял место на трибуне, Рузвельт остановился сбоку от него. У Рузвельта был такой вид, будто он не понимает, кому аплодирует конвент. Сначала он посмотрел на Лоджа, затем подал ему знак поклониться публике, но элегантный Лодж лишь еле заметно улыбнулся и, сложив на груди руки, поклонился Рузвельту.

В этот момент оркестр заиграл «Сегодня в городе горячий будет вечерок». Рузвельт снял сомбреро и принялся им размахивать. Под флагом штата Огайо сенатор Ханна плюхнулся в свое кресло и прикрыл глаза.

В четверг все было решено. Блэз разговаривал с Дауэсом, который оказался милым и умным человеком — редкая для придворного комбинация.

— Не секрет, что сначала президент не хотел Рузвельта. Теперь он думает, что это даже к лучшему.

Сверху, из ложи прессы, зал конвента вдруг расцветился яркими красками — делегаты размахивали или украсили себя красными, белыми и синими цветами. Канзасская делегация, украшенная желтыми подсолнечниками, устроила шествие в поддержку Рузвельта. Затем Лодж ударом председательского молотка призвал конвент к порядку и предоставил слово сенатору от Огайо Форейкеру, который с помпезностью и рвением земляка выдвинул Уильяма Маккинли кандидатом в президенты на второй срок. Началась демонстрация. Оркестр заиграл «Сплотимся вокруг знамени» в память о Гражданской войне, в честь республиканской партии и майора Маккинли. Затем в наступившей тишине Лодж снова вышел на трибуну и в зале прозвучал его хорошо поставленный голос:

— В поддержку кандидатуры президента Маккинли слово предоставляется губернатору штата Нью-Йорк…

При этих словах конвент словно обезумел. Даже Блэз не мог унять возбуждения. Тот, кто все это срежиссировал, был мастером своего дела. Оркестр снова ударил «Сегодня в городе горячий будет вечерок», ставший чем-то вроде гимна испано-американской войны. Размахивая сомбреро, тучный близорукий коротышка побежал по проходу из-под знамени штата Нью-Йорк к ведущим на сцену ступенькам. Снова вспыхнула оглушительная овация, Рузвельт выглядел все крупнее и крупнее, словно приветствия раздували его, как воздушный шар. Сверкнули крупные зубы (боль, видимо, удалось как-то унять), шляпа парила над головой как победный лавровый венок.

Растроганный Лодж взял Рузвельта за руку и подвел к трибуне. Зазвучал пронзительный рузвельтовский фальцет. Он не сказал ничего запоминающегося; запоминающимся был он сам, как… Блэз не мог придумать, с чем его можно сравнить. Если разложить его на части, он являл собой абсурднейшее зрелище, какое только доводилось видеть Блэзу, но в целом, представленный в эту минуту всей стране, он казался воплощением неподкупной честности, человеком, движимым самыми чистыми помыслами, одним словом, существом феноменальным. Поддержав выдвижение Маккинли, он сам себя короновал. Наконец он оказался центром внимания всей республики, и он никогда больше не расстанется с этой ролью, подумал Блэз, вдруг ощутив причудливую неумолимость шагов Истории. К счастью, речь была короткой. История не любит, когда ее поступь подвергается излишне подробному рассмотрению.

Началось голосование по штатам. Но раздалось бесчисленное множество выкриков в пользу единодушного голосования за Маккинли, и Лодж во всеобщем хаосе неуправляемого парламентаризма поступил именно так, и тут, опережая события, Айова выдвинула Рузвельта в вице-президенты. Последовала еще большая неразбериха. Наконец Лодж объявил, что губернатор Рузвельт — единодушный выбор конвента на пост вице-президента, получивший все голоса, кроме одного. В припадке скромности губернатор отказался голосовать за самого себя. В этот славный момент в зале появилось набивное чучело слона, украшенного яркими цветами. История совершила очередной шаг.

Когда Блэз подошел к отелю «Уолтон», из подъезда в сопровождении журналистов появился сенатор Платт. Добренький босс выглядел на редкость добродушным, щеки его уже не были пепельно-серыми, как в конце недели, к ним вернулся нормальный цвет, но двигался он скованно, медленно, словно боялся упасть.

— Вы довольны выдвижением кандидатуры губернатора Рузвельта?

— О, да. Да, — выдавил он.

— Но, сенатор, разве вы были не за Вудраффа?

— Мы все как один — за республиканскую партию, — тихо сказал Платт. — И за полную тарелку к обеду.

— Полную…?

— Тарелку к обеду, — повторил кто-то из репортеров.

По всей видимости, подумал Блэз, это будет лозунг избирательной кампании, прославляющий новое процветание, наступившее благодаря политике экспансии президента Маккинли и, конечно, высокому таможенному тарифу.

— Скажите что-нибудь еще, сенатор.

— Разумеется, я доволен, — сказал Платт, — что мы сделали свое дело.

— Что, что? — переспросил журналист с деланным изумлением. — То есть я хотел узнать, кто это «мы»?

— Народ сделал свой выбор, — гладко парировал Платт и дверь за ним закрылась.

Блэз нашел Торна в баре, куда еще не добрались делегаты: конвент продолжал заседать. Они устроились за небольшим круглым мраморным столиком, более уместным в кафе-мороженое, чем в баре респектабельного отеля. Блэз, как и Торн, заказал виски, хотя это не был его любимый напиток.

— Я уже написал свой репортаж, — сказал Торн гордо. — Если быть честным, я написал его еще утром, до заседания. Все от первой до последней строчки.

— Вы знали, что произойдет?

Торн кивнул.

— Это нетрудно было предугадать. Сейчас пошлю в досыл некоторые подробности. «Икзэминер» получит отчет раньше всех. Раньше других газет на Западе, я имею в виду.

— Я только что позвонил Брисбейну. Он все скомпанует на месте.

— Понятно. Теперь в июле демократы снова выдвинут Брайана, и повторятся выборы девяносто шестого года. Репортажи можно будет писать даже во сне. Курс серебра к золоту — шестнадцать к одному вместо твердой валюты…

— А империализм?

— Партия Линкольна, — быстро ответил Торн, — освободила от испанского ига десять миллионов филиппинцев.


предыдущая глава | Империя | cледующая глава