home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



4

Однако начиная с весны Каролина снова несла убытки и это не доставляло ей никакого удовольствия. Она истратила кучу денег, освещая работу обоих национальных конвентов. Поскольку Херст вселил в каждого американского журналиста преувеличенное представление о его, журналиста, значимости, она была вынуждена заплатить бывшему корреспонденту «Нью-Йорк геральд» гораздо больше, чем могла себе позволить, за репортаж о филадельфийском конвенте, оказавшийся на удивление превосходным. Неужели Херст прав, утверждая, что каждый получает то, за что заплатил? Сейчас, устроившись на лужайке «коттеджа» мадам Делакроу, она читала напечатанный в «Трибюн» отчет о выдвижении 5 июля кандидатуры Уильяма Дженнингса Брайана в президенты на конвенте в Канзас-сити. В качестве напарника Брайан выбрал старого вице-президента еще при президенте Гровере Кливленде — Эдлая Стивенсона[106] из Иллинойса. Каролина тщательно сличила отчет в своей газете с репортажами конкурентов. Хотя Херст энергично поддержал кандидатуру Брайана, о серебре почти не говорилось, а что касается антиимпериалистических взглядов Брайана, то империалист Херст о них едва упомянул. К счастью, Брайан и Херст были заодно, когда речь шла о «преступных трестах», что бы под этим ни подразумевалось, подумала Каролина, открывая новую газету Херста «Чикаго америкэн», официальная премьера которой состоялась 4 июля и которой оказались присущи и херстовская энергия, и чудовищное количество неточностей.

— Право, любопытно, — услышала она глубокий женский голос, — видеть молодую даму, поглощенную чтением вульгарной прессы, в белых перчатках, испачканных типографской краской.

— Перчатки можно снять. — Каролина швырнула внушительную кипу газет на газон и стянула перчатки. — Я обязана читать газеты моих конкурентов и совершенствоваться в своем вульгарном ремесле.

Взаимное любопытство наконец свело их вместе. Когда Каролина, вконец изможденная вашингтонской жарой, согласилась провести июль с миссис Джек Астор, миссис Делакроу написала ей, что она должна остановиться у нее как человека, наиболее близко соответствующего понятию ее бабушки. И Каролине пришлось перебраться от Асторов в великолепие Большого Трианона, возвышавшегося на Оукер-авеню над сверкающей прохладой Атлантики; напоенный запахом моря воздух быстро заставил забыть о нестерпимой вашингтонской духоте.

Миссис Делакроу была миниатюрна и худощава, лицо, испещренное морщинками, похожими на замысловатую паутину, обрамляли удивительно густые серебристо-седые волосы, столь изощренно завитые и ухоженные, что половина обитателей Ньюпорта была убеждена: она носит парик в подражание своей современнице мадам Астор. Но волосы, как и паутина, были ее собственные. Речь старой дамы отличалась стремительностью и забавно проглатываемыми гласными, напоминавшими о ее нью-орлеанском происхождении. Она подошла к Каролине с зонтиком, защищавшим ее бледную кожу от солнечных лучей; она казалась Каролине похожей на весьма целеустремленное привидение, спешащее как можно скорее сообщить плохие новости с того света.

— Пришел с визитом мистер Лиспинард Стюарт, наш сосед. Я сказала, что ты, по-моему, не расположена. Впрочем, если ты не имеешь ничего против…

— Вы можете всецело располагать мною.

— Чему-чему, а уж говорить девиц в Европе учат как следует. — Из-за кустов сирени возник слуга и поставил стул позади миссис Делакроу; она тут же села, даже не оглянувшись. — Мистеру Лиспинарду Стюарту принадлежит Белая Лоджия, что дальше по нашей улице. Он ужасный сноб.

— Как и все прочие здесь. Так мне говорили, — добавила Каролина; она дала себе зарок без нужды не отпускать критических замечаний.

— У некоторых из нас есть больше поводов для снобизма, чем у других. Мистер Стюарт холостяк, за которого все хотят выйти замуж. Но я полагаю, что он останется в нынешнем состоянии беспорочной невинности, как говорили монахини в годы моей юности, пока в один прекрасный день его не призовут в высшие сферы в качестве жениха самого Иисуса Христа.

Каролина не могла понять, была ли эта шутка старой дамы намеренной. Как бы там ни было, она расхохоталась.

— Мне казалось, что Иисуса могут интересовать только невесты.

— Мы не должны, — сказала миссис Делакроу торжественно, — подвергать сомнению неисповедимые пути Всемогущего. — Кончиком зонта она переворачивала страницы валявшихся в траве газет. — Ты первая молодая особа из тех, кого я знаю, кто читает первые полосы газет.

— Я первая молодая особа из ваших знакомых, кто издает газету.

— Вот уж этим я не стала бы хвастать.

— Хвастать? Я надеялась на ваше сочувствие.

— Можешь не рассчитывать. — Миссис Делакроу была очень собой довольна.

— Ни к кому никакого сочувствия?

— Даже к себе самой. Мы имеем то, что заслужили. — С первого дня старая женщина обращалась с Каролиной как с родственницей и ребенком. — Однако того, что я заслужила, ты мне дать не можешь. — Она прекратила ворошить газеты и разочарованно вздохнула. — Здесь этого нет.

— Что вы искали?

— «Городские сплетни». Ничего другого я не читаю. Очень важно знать, что думают о нас слуги. Именно это и печатается в том листке!

— Я предпочитаю то, о чем они умалчивают.

Миссис Делакроу осторожно поправила светло-желтую шляпу с откинутой назад кружевной вуалью. Золотые украшения небрежно болтались на ее груди.

— Разумеется, те, о ком не пишут, добродетельны и потому совершенно не интересуют наших слуг.

— Или они платят полковнику Манну, чтобы их имена не упоминались в заметках «Экскурсанта».

— Ты цинична! — голос миссис Делакроу звенел, как склянки на острых скалах под домом. — Это все от газет! Они пачкают не только белые перчатки, но и душу.

Каролина подняла перчатки. Они действительно испачкались.

— Придется снова переодеваться, — сказала она со вздохом.

— Не торопись, скоро все равно переодеваться к обеду. — Каролина с облегчением обнаружила, что в Ньюпорте нужно было менять туалеты не более пяти раз в день, если, конечно, не играть в теннис, не скакать верхом и не кататься на яхте. В Париже светский минимум состоял из семи перемен туалетов. В результате такого облегчения Маргарита чувствовала себя, как в раю: ее приводила в восторг морская прохлада и около тысячи французских гувернанток, нанятых по сю сторону разделительной линии, что отделяла ньюпортские «виллы» от старого города, обитателей которого Гарри Лер прозвал «нашими подставками для ног», буквально переведя фразу, брошенную когда-то Людовиком XIV. Хотя подставки для ног ненавидели эти светские ноги, они мрачно им прислуживали те восемь недель июля и августа, что составляли ньюпортский сезон; после заключительного бала у миссис Фиш в честь праздника урожая громадные дворцы заколачивались на остающиеся десять месяцев года и Ньюпорт снова переходил во владение подставок.

— Почему ты ссоришься с Блэзом? — Внезапно миссис Делакроу приобрела неприятное сходство с увядшей версией своего внука.

— Мы ссоримся только по поводу денег. Обычное дело, я полагаю, и вполне объяснимое.

— По поводу денег возможны разногласия, но не ссоры. Ты могла бы оказать на него благотворное влияние.

— Нужно ли ему благотворное влияние? Я полагаю, — мстительно заметила Каролина, — что мадам Де Бьевиль выполняет роль in loco parentis[107].

Миссис Делакроу потребовалась вся ее выдержка, чтобы не улыбнуться.

— Я in loco parentis. Я последняя его родня по крови, кроме тебя, разумеется.

— Но я молода, неопытна, я все еще девушка, а Блэз — человек светский, и им руководит мадам, когда вас нет рядом, конечно.

— Теперь ты надо мной смеешься. — У вдовы появилось вдруг девичья хитреца в глазах. — Но ведь ты гораздо лучше приспособилась к нашей жизни, чем Блэз. Ты очень осмотрительна в выборе друзей…

— Девушки не выбирают. Нас выбирают.

— Но ты каким-то образом заполучила семью Хэя. Элен души в тебе не чает. Она приезжает сегодня с Пейном Уитни. Конечно, остановятся они в разных домах. Слава богу, мы пока еще не французы. Блэз здесь бывает, но кроме очаровательной мадам де Бьевиль, у него нет друзей…

— Нет друзей? Почему же, а Пейн, а Дел Хэй, когда он здесь, и все эти йельские сокурсники…

— У него на уме один Херст с его газетами.

— Как и у меня. Я иногда думаю, что наша кормилица давала нам чернила вместо молока.

Миссис Делакроу закрыла уши ладонями.

— Я этого не слышала!

Появился слуга с двумя полупрозрачными чашками бульона на серебряном подносе.

— Выпей, — сказала старая женщина. — Тебе нужно подкрепить силы. Надо готовиться к изнурительному сезону.

— Вы были столь добры, пригласив меня. — Каролина проникалась к своей хозяйке все большей симпатией. Она предполагала встретить пышущего огнем дракона, но приглашение было проявлением запоздалого любопытства, если не искренней приязни; первое из двух казалось Каролине куда более обещающим. Сама она тоже испытывала любопытство, и по многим причинам.

Пока разговоры о прошлом не возникали. Портрет Дениз Сэнфорд висел в гостиной, она выглядела очень молоденькой, и если бы не слегка удивленное выражение лица, очень похожей на Блэза. Портрета отца, Уильяма Сэнфорда, не было.

— Я его убрала, — сказала миссис Делакроу. Ты бы хотела его получить?

— Конечно.

— Он изображен в военной форме. Во время войны он сражался на стороне янки.

— Вряд ли так уж сражался, — не сдержалась Каролина.

— Это лучшее, что я о нем слышала. Мы поддерживали контакты только из-за Блэза, он мой последний внук, последняя родня, если не принимать в расчет Новый Орлеан — там я в родстве едва ли не со всеми.

— Тяжкое бремя!

Миссис Делакроу взяла Каролину под руку и они медленно шли по лужайке в направлении розовых мраморных ступенек.

— Мэми Фиш ждет нас к ланчу, она просто сгорает от нетерпения с тобой познакомиться.

— Не могу сказать того же о себе.

— Скажи ей это! Это будет для нее потрясением. Она считает себя самой интересной женщиной на свете, и сейчас, когда старая мадам Астор начала увядать, Мэми хочет занять ее место или скорее это Гарри Лер хочет сделать ее нашей некоронованной королевой.

— Волнующая перспектива, — пробормотала Каролина, размышляя, нельзя ли из этого сделать заметку и послать в «Трибюн» — разумеется, анонимно.

Они вошли в кабинет с украшенными лепниной стенами; мраморный бюст Марии Антуанетты вожделенно смотрел в окно, словно проголодавшаяся королевская овца на сочную траву газона.

— Когда у меня в гостях была миссис Лейтер, она спросила, не работа ли это Родена.

У Каролины всегда вызывало смех любое упоминание богатой чикагской дамы, которая с грандиозным успехом выбросила на брачный рынок трех прекрасных девиц, самая привлекательная из них вышла замуж за лорда Керзона, ныне вице-короля Индии, где вице-королеву величали не иначе как «Лейтер Индия»[108].

— Я, конечно, объяснила миссис Лейтер, что Роден увековечил всю королевскую семью, начиная с Карла Великого. Она сказала, что ее это не удивляет, поскольку он ваял только лучших представителей рода человеческого. И еще она сказала, — миссис Делакроу издала звук, больше всего напоминающий храп, — что я должна посмотреть бюст руки ее дочери работы Родена.

Миссис Делакроу предложила съездить в Казино, деревянный, крытый дранкой сельский дом, своего рода деревенский центр одетого в мрамор Ньюпорта, малый Трианон для якобы простого народа. Здесь на кортах с травяным покрытием играли в теннис, в Пиацце Подковы целый день играл оркестр Муллалая, пока ведущие активный образ жизни дамы чинно прогуливались, иной раз целой компанией, на свежем воздухе, а столь же энергичные мужчины ходили под парусами; что касается малоэнергичных, то они удалялись в библиотеку, где наслаждались свободой от дам, простого люда и книг.

Каролина, однако, заявила, что ей нужно — она чуть было не произнесла неприличное слово «поработать», но быстро вспомнила расхожий эвфемизм — «написать несколько писем» и заняться туалетами. Миссис Делакроу оставила ее в покое и села в экипаж одна, если не считать бедной родственницы мисс Эспинолл, выполнявшей в разгар сезона функцию компаньонки. Остальную часть года мисс Эспинолл тихо предавалась стародевическим радостям сельской жизни штата Луизиана.

Маргарита приготовила изысканный костюм от Уорта; само совершенство, если не считать, что ему было уже три года — факт, который не спрячешь от острых глаз ньюпортских дам. Но с репутацией эксцентричной особы Каролина могла себе позволять некоторые вольности. К тому же она ведь Сэнфорд, и разве ее не пригласила миссис Делакроу, считавшаяся смертельным врагом ее матери Эммы?

Считавшаяся? Каролина устроилась в кресле, обтянутом потертым Обюссоном, и смотрела на море, где сновали лодки и яхты с надутыми парусами; ей вдруг пришла на ум богохульная мысль о беременных монахинях — несомненное влияние хозяйки дома. Какие на самом деле чувства испытывала эта старая женщина к ее матери? Что она на самом деле думала о дочери ее матери? И зачем это настойчивое приглашение, которое она вынуждена была принять к неудовольствию миссис Джек Астор? Тем не менее они были довольны обществом друг друга; несмотря на разгар сезона, других гостей в доме, на удивление, не оказалось. Смутные упоминания луизианских родственников, не приехавших ввиду слабого здоровья, навели Каролину на мысль, что она своим присутствием затыкает некую брешь и приглашение явилось лишь скоропалительной импровизацией. Но в любом случае приятно было очутиться в громадном пустом мраморном дворце. Слуги вымуштрованы, иными словами — невидимы, когда в них нет нужды; к несказанной радости Маргариты многие из них были французы. Спасительная прохлада, залитые солнцем и ароматом роз комнаты, мебельный лак с лимонным запахом и неизменный, пропитанный йодом морской воздух.

Многое можно сказать о прелестях праздности и богатства, подумала Каролина, аккуратно раскладывая на паркете первые полосы девяти газет, составлявших ее ежедневное чтение. Сейчас все они уже воспринималась ею как старые знакомые. Она знала, почему одна газета неизменно раздувает каждую победу буров в Южной Африке: жену и дочь издателя не приняли при Сент-Джеймсском дворе, а другая — пишет только о победах англичан, что объяснялось давней любовной связью редактора с английской дамой, муж которой был владельцем аукциона в Нью-Йорке. Каролина могла даже предсказать, как та или иная американская газета откликнется на любое важное событие. Только Херст время от времени ее озадачивал, потому что он был своего рода художником, ртутным, непредсказуемым и склонным к измышлениям.

О самом Ньюпорте писали две нью-йоркские газеты, в других о нем практически не упоминалось. Ньюпорт попал в заголовки газет благодаря Уильяму К. Вандербильту, который проехал на автомобиле из Ньюпорта в Бостон и обратно за три часа пятьдесят семь минут, покрыв расстояние в сто шестьдесят миль. Она запомнила эти цифры. Они дадут ей прекрасную тему для разговора на ланче у миссис Фиш, где Гарри Лер играл роль постоянного мажордома. Старая мадам Астор охладила свой светский пыл, она предпочитала теперь оставаться в своем коттедже и принимала только самых преданных. Власть, говорили все, переходила в руки миссис Фиш, хотя миссис Огден Миллс, урожденная Ливингстон, была неоспоримой ньюпортской эрцгерцогиней, и когда мадам Астор выпустила скипетр из рук, она была обязана, хотя бы в силу своего демократического герба, его подхватить. Когда ее спросили, что она думает о Четырехстах семействах, миссис Миллс холодно сказала: «Фактически в Нью-Йорке есть только двадцать семейств». У миссис Миллс был один замечательный, даже уникальный, дар; в ее присутствии все чувствовали себя не в своей тарелке. «Бесценный дар», мрачно заметила миссис Делакроу, не обратив внимания на вечно испуганное выражение лица старой девы Эспинолл, своей неизменной спутницы.

Среди других менее значимых кандидатов можно было назвать умную и жизнерадостную миссис Оливер Бельмонт, «первую настоящую леди, вышедшую замуж за Вандербильта, — говорила она с чувством удовлетворения, особенно если в комнате находился кто-нибудь из потомков старого буксирного адмирала, — и первая американская леди, получившая развод на своих условиях. Я была также первой американской леди, выдавшей дочь замуж за герцога Мальборо, за что, несомненно, буду страдать в загробной жизни. Но у меня были наилучшие намерения. И еще я, безусловно, первая американская леди, вышедшая замуж за еврея, моего дорогого Оливера Бельмонта. А теперь, — говорила она с безумным блеском в умных, темных глазах, что так восхищали Каролину, — я буду первой женщиной — не леди, — которая добьется, чтобы каждая американка получила право голоса. Потому что женщины составляют надежду этой страны. Если сомневаетесь, молитесь Богу, — сказала она Каролине при первой встрече, попытавшись привлечь ее к борьбе за женское равноправие, — и Она вам поможет». От Элвы Вандербильт Бельмонт Каролина была в восторге, но больше никто в мире великих не питал к ней добрых чувств. Она была чрезмерно вызывающа и слишком современна и потому не пользовалась популярностью, и при этом слишком богата и могущественна, чтобы ее игнорировать. Она определенно не стояла в очереди преемниц мадам Астор, да больше и не хотела занять ее место. Было время, когда Элва грозила заменить Плантагенетов-Асторов Тюдорами-Вандербильтами. Однако ей помешал развод и, что еще хуже, забота о благе общества.

Миссис Стайвезант-Фиш, общепризнанная наследница, встречала гостей в особняке Кроссуэй, построенном в колониальном стиле, где обеденная зала могла вместить двести человек, говорил Гарри Лер, тепло здороваясь с Каролиной.

— Значит, вам придется ликвидировать половину из Четырехсот семей, — сказала Каролина. — Кто же это будет? Леди или джентльмены?

— Мы не станем экспериментировать, да и Мортон нам не позволит. Его лимит для ланча — шестнадцать гостей.

Мортон, английский дворецкий, служивший у чрезмерного количества графов, подумала Каролина, удивленная, что миссис Фиш восхищает число его великих хозяев, тогда как краткость службы у каждого их них она игнорирует. Это был высокий напыщенный человек, относившийся и к миссис Фиш, и к ее гостям с презрением, которое они, возможно, заслуживали, но не должны были бы допускать. Каролине он не понравился.

Леди были сливками сезона, того же нельзя было сказать о мужчинах. Молодые и сильные катались на яхтах в бухте Хазард-бич или на автомобилях. Присутствовал, однако, Лиспинард Стюарт, он как будто сошел со страниц романа начала девятнадцатого столетия; он был элегантен, женствен и чудовищно скучен. Он вертелся вокруг Каролины, пока та медленно продвигалась в направлении миссис Фиш, которая поминутно заглядывала в обеденную залу, дабы убедиться, что величественного Мортона не заставляют ждать, коль скоро он объявил, что кушанье уже подано.

Миссис Фиш встретила Каролину с интересом, который можно было принять за теплоту, если бы не искушенность Каролины в светских войнах. Мэми Фиш была дамой заурядной внешности, но интересной и проявляющей интерес, с глубоко посаженными и широко расставленными глазами под густыми арками бровей; прочие части лица были не столь тщательно отработаны: челюсть крупна, но бесхарактерна, рот посажен грубовато, как если бы божество в роли художника — разумеется, женщина, сказала бы миссис Бельмонт — решило не портить несообразной красотой душевного спокойствия Мэми Фиш, которая еще в юности подцепила потомка одного из пуританских, и к тому же еще и голландских основателей этой страны, некоего Стайвезанта Фиша; Мэми на пуританском жаргоне любовно называла его «человеком, исполненным доброты». Как выяснилось, добрый человек предпочитал Ньюпорту и Нью-Йорку свой старый дом в Гаррисоне на реке Гудзон; этот порядок как нельзя лучше отвечал интересам миссис Фиш и все еще блестящего, хотя уже изрядно располневшего и растерявшего прежний блеск в глазах Гарри Лера.

— А я уже боялась, что нам так и не удастся заполучить вас.

— Миссис Фиш с неподдельным интересом разглядывала Каролину. — К Блэзу мы уже успели привыкнуть в Нью-Йорке. Но вы — загадка Вашингтона, города, где никто не бывает. Старая мадам Астор — она не вполне здорова, как вам известно, — считает вас бесценным пополнением общества. Но какого — хочу спросить?

— Скорее всего, вашингтонского, — предположила Каролина. — Но, если вы правы, там меня никто не видит.

— Какая разница, дорогое дитя. Может быть, вам понравится Чарльстон в сезон азалий или Новый Орлеан, где миссис Делакроу все еще держит рабов. О, она будет это отрицать! Но в той части мира итоги Гражданской войны так и не признали. Так же, как мы не признаем Вашингтон. Вы абсолютно уверены, что не хотите выйти замуж за одного из нас?

— Вопрос был задан с нарочитым растягиванием слов, характерным для миссис Фиш.

К своему удивлению, Каролина почувствовала, что краснеет.

— Ох, такой большой выбор. — Каролина кивнула в сторону мужчины, стоявшего поблизости, Джеймса Ван Алена, богатого вдовца, который выдавал себя за английского джентльмена, каких встретишь не столько в Лондоне, сколько на сцене бродвейских театров. Когда Ван Ален впервые увидел Каролину у миссис Бельмонт, он громко сказал: «Черт возьми!» — этих слов Каролина в обществе никогда раньше не слышала, а затем, удаляясь и не сводя с нее глаз, заявил: «Восхитительная девчонка, ей богу» и поднес к глазу монокль.

— Я думаю, — сказала миссис Фиш, — для вас нет ничего проще, чем стать невестой мистера Ван Алена.

— Я близорука, — заморгала Каролина. — Я его даже не разглядела.

— Но ведь вы собираетесь замуж за Дела Хэя. Видите, нам все известно. Когда он возвращается из Южной Америки?

— Южной Африки.

— Какая разница, дорогое дитя. А вот и Элен. И Пейн.

Каролина и Элен обнялись. У Пейна было перебинтовано запястье — результат игры в теннис.

— Если бы не рука, я участвовал бы сегодня в гонках. — С юношеской неприязнью он оглядел комнату, полную престарелых красавиц.

— Отец в Нью-Гэмпшире. Нью-Гэмпшире! — Элен выглядела еще жизнерадостнее, чем обычно. — Ему было велено провести там по меньшей мере два месяца, даже если его открытые двери захлопнутся.

— Есть ли у него вести от Дела?

— С прошлой недели ничего нового. Он посылает все дипломатической почтой. Поэтому не может сказать все, что ему бы хотелось. Но ясно одно: англичане терпят поражение. Поражение! Это ужасно!

В этот момент Мортон зловеще объявил, что обед подан, и миссис Фиш покорно и даже поспешно взяла под руку самого знатного из джентльменов и засеменила к своему месту за шератоновским столом красного дерева, который хотя и был сервирован на оптимальное, на взгляд Мортона, число гостей, все же оставлял гостьям достаточно места для размещения модных в этот сезон неохватных юбок, поскольку был раздвинут на максимально возможную длину. В центре стола в пандан китаизированной по моде внешности хозяйки красовалось затейливое сооружение из чистого золота в виде пагод и мостиков.

Каролину усадили — и она знала, что так и будет, — между Лиспинардом Стьюартом и Джеймсом Ван Аленом. Она с тоской вспомнила свой крошечный кабинет на Маркет-сквер и своих знакомых мух, живых и дохлых.

— Испытание хорошего повара, — объявил Джеймс Ван Ален, — пирог с треской.

— Повар миссис Фиш нас им угостит?

— О боже, мисс. Это не завтрак.

Лиспинард Стьюарт подробно объяснил ей свои родственные связи со Стюартами и почему его семья несколько изменила написание фамилии — чтобы не ставить в затруднительное положение английскую правящую династию, которая больше всего опасалась притязаний его семьи на их трон, «что по праву принадлежит нам, и они это знают».

— Какое же королевство принадлежит царствующему роду Лиспинардов? — спросила Каролина, вспомнив, наконец, правила ведения светской беседы.

В этот вечер в «Вязах» Берк-Роше устраивал танцы. Когда миссис Делакроу объявила, что собирается пораньше домой, Каролина ушла с ней вместе.

— Завтра, — сказала она, — мне предстоит провести утро на телефоне — я должна поговорить с Вашингтоном.

— В молодые годы я танцевала ночи напролет. Я всегда была влюблена.

— Я не влюблена, миссис Делакроу. Поэтому по ночам я сплю… и разговариваю по телефону.

— Мы умели радоваться жизни. Телефонов тогда, конечно, не было. — Они устроились в маленьком кабинете, смежном с гостиной. Хотя стоял конец июля, ночь была прохладная и в камине горел огонь. Миссис Делакроу налила себе бренди, Каролина предпочла воду «Аполлинер». Старая женщина рассмеялась. — Мэми всецело под каблуком этого дворецкого. Он убедил ее, что во всех знатных домах Англии эту воду подают кипяченой.

— Я бы на ее месте тоже кипятила.

Миссис Делакроу достала миниатюрный портрет на слоновой кости.

— Это твой отец с моей дочерью.

— Я думала, что у вас только один его портрет — в военной форме.

— Дело в том, что когда я разглядываю этот, я никогда не смотрю на твоего отца. Я вижу только Дениз. Она была так счастлива. И по ней это видно.

Но Каролина, как и старая женщина, видела только то, что хотела видеть, — не хорошенькую, хотя и довольно банальную молодую женщину, а круглолицего молодого человека с миниатюрным ртом, которого она не знала и не могла связать с краснолицым крикливым мужчиной, каким он был в годы ее юности.

— По-моему, они оба счастливы, — сказала Каролина нейтрально и протянула портрет хозяйке.

— Твоя мать приехала однажды летом в семьдесят шестом году. Она была очень красива.

— Она тоже была счастлива, как вы думаете?

— Моя дочь умерла, произведя на свет Блэза. — Паутина на лице старой женщины внезапно разгладилась: попалась муха? и паук, вечно бдящий, оказался тут как тут? — Твоя мать тогда была ее лучшей подругой.

— Все это было до моего рождения. — Каролине не понравилось направление, которое принимал разговор. — Отец никогда не говорил — со мной, во всяком случае, — о своей первой жене. Он редко говорил и о моей матери. Поэтому и Блэз, и я — сироты.

— Да. — Миссис Делакроу скрестила колени, едва видимые под бледной муаровой ночной рубашкой. — Поразительно, что Эмма умерла той же смертью, что и Дениз, — родами.

— Эмма. Наконец вы назвали ее по имени. Теперь скажите мне, она и в самом деле была темная, роковая женщина? Почему о ней так говорят? — Каролина буквально метнула свой вопрос собеседнице; старая женщина заморгала глазами, но тут же парировала:

— Твоя мать убила мою дочь, и в этом суть и причина этой тьмы.

Каролина замечала, что женщины часто падают в обморок из-за слишком туго затянутого корсета или имитируя отчаяние. Она подумала, не настал ли ее черед проэкспериментировать — из чисто политических соображений грохнуться на пол.

— И каким же образом это… убийство или то, что вы под этим подразумеваете, было совершено?

— Дениз предупредили, что она не может родить. Твоя мать поощрила ее родить ребенка от человека, за которого твоя мать уже тогда хотела выйти замуж, за твоего будущего отца полковника Сэнфорда.

Каролина обнажила зубы, что, надеялась она, в неясном свете пламени камина можно было ошибочно принять за сладкую девичью улыбку.

— Я не нахожу в этом ничего темного или рокового. Только ваши предположения. Как одна женщина может поощрить другую родить ребенка, если обе осведомлены о последствиях?

— Была некая дама — я называю ее так с иронией, — которая считалась специалисткой. Эмма послала за ней. Эмма заставила ее сказать — заплатив ей за это, — что Дениз выживет. А так как моя дочь очень хотела ребенка, она его и родила. И умерла, а ее муж женился на …

— Тьме тьмущей?

— Да. Потом родилась ты, и вскоре умерла она, и это было достойным отмщением, о котором я всегда мечтала.

— Я не верю вашей истории, миссис Делакроу, и не могу понять, зачем вы рассказываете мне, вашей гостье, остановившейся у вас совсем ненадолго, такие ужасные вещи, делая вид, что сами верите в то, что говорите.

— Почему же ненадолго. — Старая женщина подлила себе бренди. — Я рассказала тебе, потому что не могу рассказать это внуку.

— Вы боитесь Блэза?

Седая голова, посверкивающая бриллиантами, склонилась в кивке.

— Я боюсь. Я не знаю, как он поступит, узнав правду.

— Поскольку он родился на свет абсолютно лишенным совести, он никак не поступит. Ему это будет неинтересно.

— Ты к нему несправедлива. Видишь ли, он так на нее похож. — Неожиданно из ярких черных глаз хлынули слезы. — Я смотрю на него и ко мне возвращается Дениз. Я бросила ее. Как все мы всегда бросаем мертвых до того момента, когда… Забыв мое дитя, дав ему уйти, я сохранила только один-другой портрет, не очень похожий, и вот она вдруг возвращается ко мне, живая и молодая, и я смотрю на нее — на него — и не верю своим глазам. Как будто это происходит во сне. Я вижу те же глаза, волосы, кожу, слышу тот же голос…

— Но Блэз ярко выраженный мужчина.

— Любимое дитя для родителя не имеет пола, и у тебя будет счастье или несчастье в этом убедиться. — Миссис Делакроу стянула перчатку с левой руки и, скомкав ее, вытерла слезы. — Он мой наследник, хотя я и не так богата, как думают люди.

— Все равно неплохо. Быть может, вы сумеете его убедить отдать мне мою долю отцовского наследства.

Старая женщина принялась одно за одним снимать свои крупные старомодные кольца с бриллиантами, это был медленный и сложный процесс, поскольку пальцы скривил артрит.

— Я и тебя не забуду в моем завещании.

— Я надеюсь, что когда вы соберетесь написать завещание, вы не спутаете, как отец, единицу с семеркой. — Каролина знала: ничто не может сравниться с самодурством старого человека, когда он решает важную проблему, касающуюся денег.

— Блэз нехорошо с тобой обошелся. Не знаю почему. Но я подозреваю, почему. Он откуда-то знает, что произошло.

— Если бы он знал, — Каролина покачала головой, — он бы давно уже мне сказал. И потом, если бы он знал, ему, я думаю, было бы безразлично. Он живет только для себя.

— Твой отец знал. — Миссис Делакроу слышала теперь только то, что хотела слышать. — Он так и не отважился повидаться со мной, да я бы и не стала с ним говорить. Он обосновался во Франции, чтобы оставить позади и меня, и то, что он сделал, и то, что сделала она.

— Я устала. — Каролина встала. — И я в дурном расположении духа. — В гневе ее английский звучал несколько архаично. Ей очень хотелось произнести настоящую французскую тираду.

— Убеждена, что не из-за меня, дорогая. — Старая дама снова была отменно вежлива и уверена в себе. Она сложила кольца в ридикюль и поднялась. — Я разоткровенничалась с тобой, чтобы, когда я умру, ты рассказала Блэзу всю эту историю.

— Я предлагаю вам, — сказала Каролина, — записать свой рассказ и сделать частью вашего завещания. Пусть он узнает в тот момент, когда получит деньги. Если хотите, я помогу вам изложить его французским александрийским стихом. Этот размер более всего подходит для этой… театральщины.

— Это не театр, мое дитя. Я только хочу, чтобы ты…

— Как вы можете чего-то от меня хотеть, если я дочь этого, по вашим словам, темного рока?

К изумлению Каролины, миссис Делакроу перекрестилась и прошептала что-то по-латыни.

— Я верю в искупление.

— Я должна искупить некие прегрешения моей матери? — Каролина тоже бездумно перекрестилась.

— Я думаю, да. Ты и Блэз — это все, что осталось от Сэнфордов, настоящих Сэнфордов, я хотела сказать. Вы должны помириться. Это один из путей.

— Я могла бы придумать что-нибудь менее рискованное.

— Я в этом уверена. — В угасающем свете поленьев комната окрасилась в розоватые тона, и миссис Делакроу резко помолодела, а паутина куда-то исчезла. — Блэз в Ньюпорте, — сказала внезапно помолодевшая старая женщина, беря Каролину за руку. — Он остановился в Каменной вилле Джейми Беннета. Бедняга Джейми по-прежнему пребывает в парижской ссылке. Но ты это и без меня знаешь. Он сдает свой дом каждое лето. Блэз снял его на август.

— Простите, что из-за меня он не остановился у вас.

— Нет, нет. Я хочу, чтобы здесь жила ты. Он и так недалеко.

— Для меня, пожалуй, это слишком близко. — Но миссис Делакроу уже вышла из комнаты.

На следующее утро Каролина в одиночестве отправилась на Бейли-пляж, где ей элегантно отдал честь фельдмаршал с золотыми галунами, чьей обязанностью было с первого взгляда определять членов клуба и их друзей. Как ему удавалось отличать их от посторонних, оставалось загадкой для всего Ньюпорта. Но действовал он безошибочно, и маленький пляж с намытыми темно-зелеными и тускло-красными водорослями оставался самой эксклюзивной полоской песка в мире и одновременно, заметила Каролина, самой зловонной. Ночью армада португальских военных кораблей атаковала пляж Бейли, и сегодня их переливчатые, вздувшиеся, студенистые останки выбросило на светлый песок. Хотя помощники фельдмаршала, мальчишки — подставки для ног, как сказал бы Гарри Лер, изо всех сил чистили пляж, корабельных обломков под сияющим небом было гораздо больше, чем членов клуба.

Каролина зашла в крытый павильон, арендуемый миссис Делакроу; неподалеку на песке уже расположилась компания миссис Фиш; женщины были в утренних платьях. Сегодня о купанье не могло быть и речи, но Гарри Лер, подобно морскому богу, был одет в соответствии со своей родной стихией. Верхняя часть его изумрудно-зеленого купального костюма-декольте обнажала алебастрово-белую грудь и шею, а румяное лицо было едва видимым под причудливой кепкой с козырьком цвета бургундского вина, защищавшим его лицо от солнца не менее надежно, чем зонтик, под которым пряталась Каролина. Но вот его ноги были предметом восхищения всего пляжа. Купальный костюм заканчивался чуть выше крупных впалых колен, скрытых прозрачными чулками песочного цвета, закрывавшими также полные икры — ну точно как у Людовика XIV, снисходительно говорил он. Каролине они, правда, больше напоминали ноги парижских цирковых наездниц. Но так или иначе он был чудом мужского обаяния и столь же индифферентен к ухмылкам мальчишек — подставок для ног, убиравших с пляжа липких медуз, сколь и горд тем восхищением, с которым его круг взирал на него. Гарри Лер был оригинал, что он и продемонстрировал Каролине к неудовольствию миссис Фиш и ее компании.

— Такая красота! — воскликнул он. — И в одиночестве на пляже Бейли!

— Чью красоту вы имеете в виду, мистер Лер? Вашу или мою?

— Вы надо мной смеетесь. Хотя мне это льстит. — Он залился звучным, искренним смехом и сел рядом с Каролиной на песке, скрестив ноги. Ноги и в самом деле красивы, решила Каролина; но у природы привычка вечно все делать шиворот-навыворот. Блэзу, который отчаянно хотел отпустить усы, это никак не удавалось, в то время как миссис Бингхэм, которой усы были ни к чему, вынуждена ежедневно изводить их мазями. Каролина с удовольствием обменяла бы свои ноги на ноги Гарри, потому что они слишком тонки на современный вкус. В школе постоянные сравнения с подтянутой красотой Дианы-охотницы ничуть ее не утешали. — Вы могли бы пользоваться здесь огромным успехом. Вам это известно?

— Разве я им не пользуюсь? Этим самым успехом. В отведенных мне пределах, конечно.

— Ну, разумеется, вы это вы, и успех принадлежит вам от рождения и благодаря вашей внешности. Только я получше бы вас одел. Побольше Дусэ, поменьше Уорта.

— Поменьше Уорта, побольше денег?

— А для чего еще нужны деньги? Я как Людвиг Баварский. Я ненавижу убожество повседневной жизни. Оно иссушает мою душу. Но у меня нет денег, как и у вас. Как и у всех здесь. — Его голубые глаза под козырьком сузились. — Я зарабатываю тем, что развлекаю других. Это, безусловно, легче, чем потеть в конторе.

— Труднее, мне кажется. — Каролина с удивлением почувствовала, что Гарри Лер ей интересен как личность. Или она пала жертвой его знаменитого — или бесславного — обаяния?

— О, это легче, чем вы думаете. Большинство людей дураки, как вам известно, и лучший способ жить с ними в согласии и заставить их себя любить заключается в том, чтобы потакать их глупости. Они хотят, чтобы их развлекали. Они хотят смеяться. И они простят вам что угодно, пока вы доставляете им эти радости.

— Но когда вы состаритесь…

— Я скоро женюсь. И решу этим свои проблемы.

— Вы уже выбрали… ту, которая удостоится такой чести?

— Вы ее наверняка знаете, — кивнул Лер. — Но вы, конечно, подумали…

Внимание Лера отвлекло приближение двух молодых людей. Один худой, даже сухопарый, другой меньше ростом, коренастый и мускулистый. Именно второй заставил Лера нахмуриться.

— Как вы думаете, его ноги красивее моих?

— О нет! — тактично возразила Каролина. — Он слишком мускулист, ну прямо жокей. И ноги у него, как у жокея, слегка кривоваты, тогда как ваши отменно прямые.

— Вы должно быть дальнозорки, коль скоро разглядели его так подробно. — Лер улыбнулся ей злой женской улыбкой.

— О, я знаю его во всех подробностях. Дело в том, что это мой брат.

— Блэз Сэнфорд! Ну конечно. — Лер был взволнован. — Как я его не узнал. Такой привлекательный, такой элегантный.

— Если вам нравятся помощники конюхов из Англии, то он привлекателен, но я бы не назвала его элегантным.

— А второй уж точно элегантен. Он похож на аиста, но у него интересное лицо.

— Боюсь, дорогой Лер, что это еще один из моих братьев. Пляж сегодня полон ими, как обломками португальских военных судов.

Молодые люди подошли к ним, и Лер ошеломил Блэза своим кокетливым шармом; здороваясь за руку со старшим сводным братом Каролины, князем Агрижентским, которого звали Плон, он низко поклонился. Плон выглядел лет на двадцать пять, хотя ему было тридцать семь; он развелся с женой, родившей ему пятерых детей, и все они, судачили в Жокейском клубе, где все всем всегда известно, каким-то чудом были его собственные.

— Плон хотел сбежать из Парижа. Я хотел сбежать из Нью-Йорка. Вот мы и сняли виллу старого Джейми. Она вся заплесневела, — добавил Блэз, пристально глядя на Лера, словно он был за это в ответе.

— Слуги не проветривают Каменную виллу как следует. Потому что хозяин никогда здесь не появляется. Я должен представить этих двух прекрасных юношей миссис Фиш…

— Я с ней знаком, — отрезал Блэз.

— Фиш это poisson? [109]— спросил Плон своим глубоким голосом.

— У нас в Америке забавнейшие имена… — начала было Каролина.

— А Лер это вовсе не menteur [110], — сказал Лер, подхватывая реплику Плона. Молодые люди засмеялись и Лер триумфально удалился в Фишландию.

— У нас в Париже тоже есть такой, — задумчиво сказал Плон. — Не знал, что такие водятся в Америке.

— Тебе следует больше путешествовать, cheri[111]. — Каролина наградила его сестринским поцелуем, чего не удостоился Блэз. — Здесь есть все. В том числе самый эксклюзивный пляж в мире.

— Он всегда похож на помойку? — Плон потер нос, словно пытаясь отогнать запах.

— Человеческую помойку, — уточнил Блэз.

В эту минуту на дорожке, тянувшейся во всю длину клубного здания, появилась миссис Джек. На ней был так называемый теннисный костюм: белые теннисные туфли, черные чулки, белая шелковая блузка и смелая короткая юбка, под которой виднелись короткие спортивные штаны; матросская шапочка была снабжена двумя вуалями, что создавало впечатление москитной сетки. Увидев молодых людей, миссис Джек откинула обе вуали, чтобы они могли ее видеть.

— Каролина, — позвала она. — Иди сюда и приведи молодых людей. — Каролина сделала, как ей приказали. Молодые люди понравились миссис Джек, а она им, особенно когда они узнали ее имя; они слушали ее имперскую, хриплую, в духе Комеди Франсез, болтовню. — Вы как раз мне и нужны. Вы оба играете в теннис?

— Да, но… — начал Блэз.

— Отлично, — сказала миссис Джек. — Я бросила теннис ради бриджа, когда мой муж увлекся теннисом. Теперь он снова играет в бридж и даже устраивает вечеринки бриджа. Поэтому я пойду на корт с этими двумя прекрасными молодыми людьми. Как это умно с твоей стороны — обзавестись таким количеством братьев.

— Сводных братьев.

— Еще лучше. К ним можно испытывать полурасположение. — Сказав это, миссис Джек удалилась.

— И такие есть у нас в Париже, — сказал Плон, — но она очень стара.

— Ты имеешь в виду мадам Астор. А это ее невестка. La Dauphine[112]. Тебе с ней будет смешно. Она ненавидит все вокруг.

— Она вполне ничего, — сказал Плон. — Она… умеет радоваться жизни?

— Не забывай, что это Америка, Плон. Здесь леди ведут себя безукоризненно. — В тоне Каролины слышалось предупреждение.

— Знаю, — грустно сказал Плон. — Мне незачем было приезжать.

Половина гостей в доме Асторов играла в теннис, другая половина — в бридж. Миссис Джек выбрала в партнеры Блэза; Плон остался с Каролиной. Он был как всегда добр, рассеян и нищ.

— Когда Блэз узнал, что мой кошелек… vide, как это сказать по-английски?

— Пуст.

— Вот именно. Он предложил оплатить мой приезд сюда на лето. И вот я здесь.

— Ищешь новую жену?

— Мы пока еще католики. Разве не так?

— Да, конечно. Но всегда находится способ это уладить.

Плон покачал головой, вперив взгляд в элегантную фигуру миссис Джек и наблюдая за ее довольно посредственной игрой.

— Может быть, я мог бы давать уроки тенниса, — сказал он. — Здесь играют неважно.

Они праздно беседовали, устроившись в тени громадного бука. Время от времени полковник Астор появлялся на террасе и несколько озадаченно смотрел на жену. Это была эксцентричная личность с густыми усами и крупной залысиной впереди, гармонировавшей с безбородым подбородком. Говорили, что счастливее всего он бывает на своей яхте «Нурмахал», вдали от миссис Джек. С тех пор, как миссис Бельмонт столь решительно проложила новую заманчивую тропу через пустырь общества, размахивая не булатным мечом, а разводом, сегодня впервые стала реальностью перспектива развода даже для одного из Асторов. Считалось, что Вандербильты все еще стоят на несколько ступенек ниже на золоченой лестнице, но то, чего добилась Элва Вандербильт Бельмонт, могла теперь добиться и Эва Уиллард Астор.

— Развод скоро станет обычным делом. — В голосе Каролины звучала назидательность, вошедшая у нее в привычку с тех пор, как ее стали воспринимать всерьез как авторитетного газетного издателя.

— Но не во Франции. Не у нас, — сказал Плон. — Мне нравится ваша миссис Астор.

— Ты хочешь ее соблазнить? Все-таки ты до мозга костей француз.

— А ты стала до мозга костей американкой, — грустно ответил ее сводный брат. — Мне сказали, что этот забавнейший тип, с которым мы говорили на пляже…

— Приятный мужчина?

— Милейший человек… Что он продает богатым американцам шампанское. Я бы тоже мог этим заниматься. В винах я хорошо разбираюсь. — Он заморгал своими бездонными глазами, и Каролина вдруг поняла, что перед ней глаза ее покойной матери. Миссис Делакроу вдохновила ее на поиски соответствий и скрытых пружин.

— У тебя глаза нашей матери, — сказала она.

— Говорят. — Плон посматривал на коленки миссис Джек, время от времени мелькавшие, когда она стремительно носилась по корту.

— Какая она была?

— О ком ты? — Все внимание Плона было обращено к корту.

— Эмма. Твоя мать. Моя мать.

— О, это было так давно. Она, как и ты, была американка.

— Плон, ты, действительно, так глуп, или это твой способ очаровывать американских дам?

Красивое лицо с орлиным профилем повернулось к ней, он улыбнулся, блеснув превосходными зубами.

— Какой толк очаровывать собственную сестру? Или в вашем Ньюпорте есть что-то египетское?

Каролина оставила эту сомнительную галантность без внимания.

— Как ты думаешь, могла Эмма…

— … убить первую миссис Сэнфорд? — Плон по-прежнему смотрел на площадку, где миссис Джек наконец-то, наверное впервые в жизни, выиграла сет. — Браво! — крикнул Плон. Миссис Джек обернулась с присущим ей неизменным раздражением, но, увидев стройного восхищенного француза, слегка поклонилась.

— Ты заслужил, по крайней мере портсигар, — кисло заметила Каролина, — за внимание.

— Боюсь, мне нужно нечто большее.

— До тебя дошли слухи?

— Только то, что известно всем. Полковник Астор зануда, он предпочитает своей жене яхту. У них сын, так что свой долг она выполнила…

— Я имею в виду Эмму!

— Да что ты цепляешься за прошлое? Ну ладно. Для меня она всегда была предметом обожания. Когда мы куда-нибудь выходили вместе, я всегда надеялся, что люди примут ее за мою возлюбленную. Да-да, я знаю. Я француз до мозга костей. Мне было четырнадцать, когда она умерла, и я был не по годам взрослый.

Каролина попыталась представить себе Плона-мальчика и темную даму с портретов, в открытом экипаже проезжающих по Булонскому лесу, но у нее ничего не вышло.

— Конечно, у меня было предубеждение к твоему отцу. Я находил его чистым… чистым…

— Американцем?

— Именно это я и хотел сказать. Он был чистым американцем, хотя напрочь лишенным энергичности — нелепое сочетание, считали мы. Но маман делала все, чтобы мы сблизились. Она была очень слаба последние месяцы, особенно после того…

— Как родилась я.

— Да. Она угасала прямо на глазах. Мы были очень огорчены, брат и я, видеть ее в таком состоянии.

— Только огорчены?

— Таковы уж мальчики. Сердечность приходит позже.

— Если вообще приходит.

— Маман не могла никого убить.

— Тогда откуда этот слух, который в очередной раз обрушился на меня прямо здесь?

Плон чисто по-французски театрально пожал плечами и скрестил ноги.

— Слухи вечны, как мир. Нет, cherie, если кто-нибудь и убил первую миссис Сэнфорд, — в чем я сильно сомневаюсь — то это был твой мерзкий отец, который был способен на все.

Каролину словно током ударило.

— Я не верю тебе, — это было все, что она смогла сказать.

— Мне все равно, чему ты веришь. — Темные глаза смотрели на нее с выражением ей прежде незнакомым. Может быть, это Эмма, подумала она, что столь пристально смотрит в глаза своей дочери?

— Теперь ты вдруг отдаешь должное его энергии. — Каролина отвернулась. Глаза Плона стали внезапно ни человеческими, ни зверскими, они выражали иную природу, некую субстанцию, не способную ни на какие чувства.

— На это его энергии должно было хватить. — Плон зевнул. — Но что было, то было. Это чисто по-американски, — усмехнулся он вдруг, — все время думать о прошлом.

Каролина с ужасом почувствовала внезапную привязанность к князю Агрижентскому, совершенно не похожую на порочную привязанность к ненавистному врагу — Блэзу.

— Я ухожу, — сказала она.

Миссис Джек уже была в доме. Она стягивала теннисную вуаль, ее бледное лицо мило раскраснелось; маленький мальчик с невыразительным лицом стоял рядом, вцепившись в руку гувернантки.

— Каролина, это мой сын. Ему девять. Скажи «здравствуйте» мисс Сэнфорд.

Мальчик вежливо поклонился.

— Здравствуйте.

Каролина поздоровалась с мальчиком с той же почтительностью, как если бы это был его отец, чья спина виднелась в гостиной за одним из дюжины карточных столов.

— Он станет Джоном Джекобом пятым? Или шестым? — спросила Каролина. — Ну прямо ганноверская династия с ее бесконечными Георгами.

— Я нарушила традицию. Он — Уильям Винсент. Ужасно простецкое имя, правда? — сказала миссис Джек, когда няня уводила мальчика. — Это один из тех редких случаев, когда отцовство не вызывает никаких сомнений. У него те же гнетущие черты, что и у Джека, и те же испуганные глаза. А вот материнство под большим сомнением. Он совершенно на меня не похож. Расскажи мне об этом красавчике, твоем сводном брате.

Миссис Джек с интересом слушала рассказ Каролины.

— Мы должны пригласить его к обеду вместе с Блэзом. Я приглашу всех обитателей Каменной виллы, тебя, конечно, и миссис Делакроу, если она в этом году меня не осуждает.

— Просто не надо пускать ей дым в лицо.

— Как капризны старые люди! Он очень молодо выглядит для тридцати семи лет, — добавила она. Бедняга Плон, посочувствовала ему Каролина. У него уже столько портсигаров, что он не знает, что с ними делать. Теперь, кажется, есть шанс получить еще один. В конечном счете ему придется вернуться к жене, которая хотя бы оплачивает папиросы для этих портсигаров.

Если Каролине казалось, что она видит в Плоне их покойную мать, то в Блэзе она не находила ничего общего с их отцом. Безусловно, миссис Делакроу не преувеличивала, когда говорила о том, как поразительно он похож на Дениз. Одеваясь к обеду, Каролина представила себе глаза Эммы на лице Плона и лицо Дениз, воплощенное в Блэзе. Как поступят эти молодые люди? И если история, рассказанная миссис Делакроу, — правда, то угрожает ли Блэзу опасность? Вряд ли, решила она, когда Маргарита облачала ее в бальное платье от немодного Уорта.

— Мы должны чаще сюда приезжать, — сказала Маргарита, нанося последние штрихи на платье цвета слоновой кости. — Это почти цивилизованное место.

— Ты хочешь просто сказать, что тебе не надо с утра до вечера говорить по-английски.

— И братья твои здесь. Знаешь, это очень правильно. Иметь семью. — Старая дева, без родственников, Маргарита обожала морализировать о тех радостях, заботах и наградах, которые приносит семейная жизнь. Она с нетерпением ждала, когда Каролина выйдет замуж и станет такой же несчастной, как и все дамы ее круга. Счастье кого-то другого действовало на Маргариту удручающе, она больше всего на свете любила проявлять сочувствие к отчаявшимся женщинам и протягивать им батистовый платок с запахом лимонной вербены для утирания горючих слез.

Плон поджидал Каролину в мраморном зале. Миссис Делакроу легла спать, и Плону предстояло сопровождать Каролину в Казино на танцы в честь какого-то события. Ни Плон, ни Каролина не могли вспомнить, что это было за событие. Плон полагал, что это как-то связано с автомобилем Вандербильта. В открытом экипаже теплым лунным вечером они отправились в Казино, освещенное огнями японских фонарей и оглашаемое звуками музыки. Плон сообщил ей последние новости. Миссис Джек оказалась на удивление холодной даже для человека англосаксонской расы, так что никакого портсигара здесь не предвидится; того хуже, несмотря на то, что он недвусмысленно давал всем понять, что женат, ньюпортские хозяйки неизменно подсаживали его за столом к незамужним девицам или, и это было еще ужаснее, к жизнерадостным вдовам, готовым попытать счастья вторично.

— Не могу же я им объяснить, что я предпочитаю замужних дам.

— Конечно, не можешь.

Они чинно вошли в Казино. Плон вскоре куда-то исчез, подхваченный леди Понсефот и одной из ее бесчисленных незамужних дочерей. В простом вечернем сюртуке лорд Понсефот выглядел на редкость заурядным. Каролина предпочитала его с золотыми лентами и орденами на животе. Он быстро отыскал Элен Хэй, и Каролина присоединилась к ним, чтобы помочь Элен, которой пришлось выслушать подробный и предвзятый отчет о войне англичан против буров. Элен заключила Каролину в объятия.

— Что тебе пишет Дел?

— Последнее его письмо я отправила твоему отцу в Нью-Гэмпшир.

— Молодой человек произвел в Претории отличное впечатление, — поспешил вставить лорд Понсефот.

— Ты не жалеешь, что не поехала с ним? — лукаво спросила Элен.

— О, я очень пригодилась бы ему… в вельде. Так это называется?

— Звучит почти как немецкое слово «богатство», — сказал Блэз из-за спины Каролины. — Тебя ищет Пейн, — сказал он Элен, освобождая ее от лорда Понсефота, которого в этот момент в свою очередь пленил Джеймс Ван Ален.

— Черт возьми, лорд! — воскликнул он и повел Понсефота к бару. — Мне сдается, что вы чересчур трезвы.

— В Ньюпорте полным полно очень серьезных зануд.

— Сводных братьев в том числе?

— Это полузануды, наверное. Мне кажется, что мы с тобой в этом году не в отношениях.

Блэз взял ее за руку и отвел, вопреки ее притворному сопротивлению, в уставленный цветами альков подальше от оркестра Муллалая. Здесь они уселись рядом, строго, как в школе, на деревянных стульях.

— Сегодня за ланчем я встретил бабушку. У миссис Астор. Ты ее очаровала.

— Миссис Астор?

— Миссис Делакроу, очаровать которую гораздо труднее.

— Ты говоришь так, будто у меня какие-то виды на твою бабушку.

— Это не так?

Каролина посмотрела на него и подумала о Дениз.

— У меня нет видов ни на что, кроме моей собственности.

— Суды…

— Нет, Блэз. Часы. Календарь. С каждым вздохом я все ближе к тому, что мне принадлежит.

— Не искушай судьбу. — Блэз перекрестился, как бы защищаясь от дурного глаза. — Моя мать умерла, когда ей не было двадцати семи.

— Я не собираюсь иметь детей. Чтобы не рисковать.

— Ты не выйдешь замуж?

— Этого я не сказала. Но детей я не хочу.

— Все это не так уж легко.

— Как поживает мадам де Бьевиль?

— Она в Довиле, — бесстрастно ответил Блэз. — Что слышно от Дела?

— Он в Претории.

— Шеф задал перца мистеру Хэю.

— Это ведь его специальность, не так ли?

— Уж этим летом, конечно. Он собирается всемерно поддержать Брайана.

— Всемерно? — улыбнулась Каролина. — Он же не принимает всерьез всю эту брайановскую чепуху насчет серебра, и к тому же ему нравится империя, на которую обрушивается Брайан.

Блэз непроизвольно засмеялся.

— Они оба не любят тресты и не любят Марка Ханну.

— Здравая позиция. Я слышала, что «Чикаго америкэн» приносит убытки.

— И немалые.

— Не мои ли это деньги?

— Частично это мои деньги. Но в основном это деньги старой миссис Херст. Она все время находит золото в Южной Дакоте. — Мимо прошествовал Гарри Лер под руку с молодой девушкой.

— Элизабет Дрекслер. — Он назвал ее имя, как будто сводные брат и сестра просили их познакомить. — Я, — добавил он, метнув стремительный взгляд на Блэза, — выступаю здесь в роли шута.

— Вы могли бы попытаться развеселить моих многочисленных братьев. — Чувствуя, какую неприязнь Гарри Лер вызывает в Блэзе, Каролина ощущала к Леру почти симпатию.

— Во-первых, вам надо заказывать костюмы у Ветцела, а пижамы и нижнее белье у Каскела.

Публичная ассоциация Блэза с пижамами, непристойность намеков на нижнее белье заставили Блэза зайтись в приступе кашля, когда он, поперхнувшись, едва не задохнулся — разумеется, от гнева, удовлетворенно подумала Каролина. Лер был доволен эффектом своих слов, а девица Дрекслер — будущая миссис Лер? — как и Блэз, покраснела от чувства неловкости. Их спасло величественное приближение мадам Астор с ее невесткой миссис Джек. Каролина испытала непреодолимое желание отвесить поклон, и даже Блэз, справившийся с кашлем, — низко поклонился великим дамам. Лер крутился вокруг старой повелительницы наподобие старого пса светлой масти. Обе миссис Астор взирали на него как бронзовые совы, украшавшие ворота в Казино. Ясно, что Леру приходится расплачиваться за дезертирство.

— Вы должны навестить меня, мисс Сэнфорд. — Крупный темный парик посверкивал рубинами. — И вы, мистер Сэнфорд, хотя, слышала я, у вас не находится времени для пожилых дам.

Блэз снова покраснел.

— Мы только что приехали, миссис Астор, я и мой сводный брат.

— У князя хватает времени на женщин, — сказала миссис Джек, растягивая слова, — любого возраста.

— Как это утешительно. — Свекровь с неприязнью посмотрела на невестку, которая в свою очередь оценивающе разглядывала Блэза.

— Не женитесь, — сказала миссис Джек.

— У меня пока нет таких планов, — Блэз наконец совладал с растерянностью. Он был под стать миссис Джек, если не мадам Астор.

— Как наш дорогой Гарри? — спросила мадам Астор, обратив наконец внимание на льстиво согбенную фигуру сбоку от нее.

— Это мне неизвестно. — Блэз посмотрел прямо в глаза миссис Джек, которая вдруг отвела глаза. Действительно ли она холодна? подумала Каролина, и что такое холодность, как не стратегия в опасном американском мире, где прегрешение дамы может повлечь за собой изгнание из единственного круга, к которому стоит принадлежать, как бы звучно ни было ее имя и как бы богата она ни была? В Париже встретишь множество изгнанных американских дам, которым приходится дорого расплачиваться за адюльтер, за который французская дама заслужила бы только аплодисменты.

— Я не вечно буду холост, — пролепетал Лер. Девица Дрекслер поджала губки, словно собираясь поцеловать воздух. Да, это бедная избранница, подумала Каролина. Но вполне возможно, что они стоят друг друга. Из меня выйдет еще одна мадемуазель Сувестр, решила она.

— Мы слышали, — сказала мадам Астор, — что вы и Мэми, такая оригиналка, право же, — в голосе мадам Астор слышался королевский в своей самоуверенности сарказм, — собираетесь устроить обед для собак.

— Для собак? — низкий голос миссис Джек упал на регистр ниже и стал почти похож на собачий.

— Да-да, для собак, — взвизгнул Лер. — Каждая с хозяйкой или хозяином.

— Забавно. — Это слово мадам Астор растянула на три протяжных слога.

— За одним столом? — спросила Каролина.

— Столы, конечно, будут разные.

— Так что отличить собак от хозяев не составит никакого труда? — Уже начав, Каролина поняла, что снова заходит слишком далеко. В Ньюпорте к остроумию относились с подозрением и даже побаивались его, но остроумие в женщине считалось достаточным основанием для сожжения ее на костре, причем не только в Ньюпорте.

Обе Асторши предпочли оставить промах Каролины без внимания. Но она хорошо знала, что если ее будут судить как ведьму, обе дадут уничтожающие показания.

Лер взял на себя обеих дам и повел их к гостям.

— Он ужасен, — сказал Блэз.

— Ты только представь, каким скучным без него был бы Ньюпорт.

— Плону нужна богатая вдова, — Блэз решил переменить тему.

— Тут я ему не помощница. Я не принадлежу к этому кругу. В Вашингтоне…

— Почему бы тебе не взять его туда осенью?

— Я готова взять его куда угодно. Я, как ты знаешь, просто обожаю его…

— Знаю. — Они посмотрели друг на друга. Оркестр исполнял «Сказки Гоффмана». — Я слышал, что у кузена Джона умерла жена.

Каролина едва заметно кивнула.

— Как поживает мистер Хаутлинг?

— Да бог с ними, этими адвокатами! — Блэзу не понравился оборот, какой принимал разговор. — Я объяснил Плону, что младшая миссис Астор только флиртует.

— Думаю, он и сам это понял. Но ему кажется, что он лучше понимает американок, потому что соблазнил их немало в Париже.

— Он рассказывает тебе такие вещи?

— А тебе?

— Да, но я же мужчина.

— Видишь ли, я не американка. И потом, чем они занимаются в Париже — совсем другое дело. — Каролина подумала о прекрасной миссис Камерон и ее красавчике-поэте, а также о внушительных рогах, снова выросших на голове Дона Камерона, не говоря уже об изящном носорожьем роге над розово-мраморной лысиной Генри Адамса.

Подошел лорд Понсефот, без сомнения уже утомивший Элен Хэй своими привычно долгими и значительными ответами на вопросы, которые ему никто не задавал.

— Ваш друг мистер Херст в отличной форме, — начал он, проявляя осведомленность о занятиях Блэза. — Он назвал бедного мистера Хэя креатурой Англии.

— Да это так, для красного словца, — сказал Блэз.

— Между репортажами об убийствах, — добавила Каролина.

— Вообще-то он намерен вдохновенно поизмываться над Рузвельтом.

Понсефот надолго закрыл глаза, что всегда было признаком его глубокой заинтересованности. Это значило, что в Форин оффис скоро помчится очередная зашифрованная депеша.

— Да? — глаза его снова открылись.

— Шеф общался с некоторыми лидерами гугушников…

— Кого?

— Гу-гу, — сказала Каролина, — так называют здесь сторонников реформы государственной службы; называют те, кто существующей системой вполне доволен. Гу-гу это сокращение слов «хорошее правительство», которые не вызывают восторга у мистера Рузвельта, как и у всех добропорядочных американцев. Я права, Блэз?

— Ты меня просто поражаешь, — не без зависти похвалил Блэз сестру.

— Гу-гу, — пробормотал Понсефот без восторга.

— Гугушники нападают на Рузвельта, потому что он креатура боссов, но любит рассуждать о реформах, хотя в душе он, как и сенатор Платт, против них. Когда начнется избирательная кампания, Шеф попытается извлечь из этого все, что только возможно.

— Мне кажется, — сказал Понсефот, — что губернатор Рузвельт простой солдат, которому чужда эта бурная политическая жизнь.

— Солдат! — громко расхохотался Блэз. — Да это политикан, которому выпала редкостная удача на Кубе.

— А как же славная победа над Испанией, для которой он…

— Да, он был ее архитектором, — сказал Блэз, и Каролина была изрядно удивлена тем, что брату известно о заговоре, который составили Рузвельт с Лоджем, совместно с Адамсами и капитаном Мэханом. — Но не солдатом. Подлинная история того, что произошло на Кубе, которую Шеф никогда не напечатает, не в том, как мы решительно разгромили испанцев, а как семьсот храбрых испанцев едва не разбили на голову почти шесть тысяч неумелых янки.

Понсефот смотрел на Блэза широко открытыми глазами.

— Я не читал ничего похожего на это ни в одной газете.

— И не прочитаете, — сказал Блэз. — Во всяком случае, в этой стране.

— Пока это не напечатаю я. — Каролину действительно подмывало проколоть этот громадный и все раздувающийся мыльный пузырь американского самодовольства и джингоизма.

— Ты никогда этого не сделаешь, — отрезал Блэз. — Потому что потеряешь тех немногих читателей, какие у тебя есть. Газетчики творят новости, лорд Понсефот.

— А заодно и империи? — к послу вернулась его профессиональная хватка.

— Одно вытекает из другого, если пришло время, — произнес Блэз равнодушным тоном, под стать Херсту, подумала Каролина.

— Придется пересмотреть карьеры Клайва[113] и Родса[114], внимательно вчитываясь в «Таймс» того времени.

— Карьера лорда Норта[115] была бы более поучительной, — жестко сказал Блэз. Интересно, подумала Каролина, кто учил его истории; уж, конечно, не Херст. Подошел Плон, и лорд Понсефот поспешил удалиться.

— Нашел богатую даму? — спросила Каролина.

— О, они — как это говорится по-английски? — слишком твердо стоят на земле. И не умеют поддерживать разговор.

— Привези его в Вашингтон. — Каролина повернулась от Блэза к Плону. — Там полно дам, чьи мужья давно под землей. И они умеют разговаривать — конечно, я имею в виду дам.

— Пожалуй, мы приедем вместе, после выборов. — Блэз с любопытством смотрел на приближающуюся к ним бледную блондинку под руку со смуглым молодым человеком. Интересно, подумала вдруг Каролина, какие будут дети у такой пары? — Хотя, конечно, Нью-Йорк был бы для Плона более подходящей золотой жилой.

— Жилой? — Плон плохо схватывал некоторые американские идиомы.

К удивлению Каролины, блондинка тепло с ней поздоровалась.

— Фредерика, мисс Сэнфорд. — У нее был южный выговор, застенчивые манеры, благородный профиль. — Я дочь миссис Бингхэм. Из Вашингтона. Помните?

— Ты повзрослела. — В Вашингтоне Каролина едва замечала этого ребенка, каким она была до этого лета.

— Все дело в платье. Дома мать не разрешала одеваться по-взрослому.

— Миссис Бингхэм — это и есть Вашингтон, — объявила Каролина.

— Она вдова? — спросил Плон по-французски.

— Нет еще, — прошептала Каролина. Смуглый молодой человек оказался сотрудником аргентинского посольства, представителем, как выражался Джон Хэй, «диего-континента», пока Каролина в силу каприза не начала себя причислять к латинской расе и эта оскорбительная кличка больше не произносилась в ее присутствии.

Фредерика нервничала в обществе сводных братьев, державшихся подчеркнуто индифферентно. Для Плона она была слишком молода и чиста, а мысли Блэза — Каролине даже не пришло в голову слово «сердце» для этой злой белокурой бестии — были где-то далеко.

— Ваша матушка тоже здесь? — Каролина отлично знала, что никаким чудом миссис Бингхэм, жена вашингтонского молочного короля, не проникнет в такой вечер в ньюпортское Казино.

— О нет. Я здесь гощу у друзей. Вы же знаете, мать обожает Вашингтон летом. — В глазах Фредерики внезапно вспыхнули злые, даже вызывающие огоньки. Каролина подумала, что у девушки есть перспективы, а аргентинец тем временем ее увел.

— Ее отец, — сказала Каролина Плону, — делает все вашингтонское молоко.

— Как это смешно! — расхохотался Плон.

— Чем это смешно?

— Да все это мой английский, наверное. Мне показалось, будто ты сказала, что он делает молоко. — Каролина оставила это без внимания. Плону следовало бы оставаться в Париже. Блэз и она лучше подходили этому Новому Свету энергичного и бездумного блеска и расточительства — абсолютного расточительства всего без разбора, а также и всех без разбора, подумала она, внезапно едва не потеряв сознание от этой ужасной мысли.


предыдущая глава | Империя | cледующая глава