на главную | войти | регистрация | DMCA | контакты | справка |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


моя полка | жанры | рекомендуем | рейтинг книг | рейтинг авторов | впечатления | новое | форум | сборники | читалки | авторам | добавить
фантастика
космическая фантастика
фантастика ужасы
фэнтези
проза
  военная
  детская
  русская
детектив
  боевик
  детский
  иронический
  исторический
  политический
вестерн
приключения (исторический)
приключения (детская лит.)
детские рассказы
женские романы
религия
античная литература
Научная и не худ. литература
биография
бизнес
домашние животные
животные
искусство
история
компьютерная литература
лингвистика
математика
религия
сад-огород
спорт
техника
публицистика
философия
химия
close

реклама - advertisement



* * *

Родившись в 1423 году, «маленький чахлый цветок из французского сада» — будущий король Людовик XI под руководством преподавателя Жана Мажори хорошо освоил латинский язык, христианскую религию, усвоил понимание необходимости относительного счастья для своих подданных и для самого короля. Физические данные и внешний вид наследника Карла VII не впечатляли. Тем не менее, будучи ребенком, он прошел военную подготовку: стрелял из лука, метал копье, фехтовал. Глубоко почитая святых и Богоматерь, он разъезжал по королевству со впечатляющей скоростью почтовой службы своего времени. Хороший наездник, несмотря на приступы геморроя, он был участником всех, даже самых незначительных, паломничеств. Он пользовался этим, чтобы решать свои политические или дипломатические задачи. Человек своего поколения, хорошо смотревшийся на фоне церковной готики, этот христианин, хотя и погруженный в себя, не нарушал цветущий в эту эпоху образ религии. Он распространил по стране чтение молитвы «Ангелуса», «падал на колени» в многочисленных церквах. Пресвятая Дева, кресты, реликвии были его козырями в игре на арене власти, игре, которая далеко не всегда была очень праведной. Людовик составил 66 статей устава Благородного ордена Святого Михаила, своего рода ордена Почетного легиона XV века. Он назван в честь архангела, чье имя носит нормандское аббатство, которое, находясь под угрозой с моря, никогда не попадало в руки англичан. Французский монарх — еще раз напомним об этом — взял за образец орден Золотого руна Бургундии, который сочетал языческую мифологию и христианское рыцарство: Людовик XI присоединил к переживаниям о духовном заботу о дворянстве при условии, что оно подчиняется воле суверена и соблюдает в новом духе ритуалы рыцарского оммажа, поощряемые освобождением от налогов.

Образованный, грозный словоблуд Людовик XI не был человеком духовного или греко-римского Возрождения, каким станет Франциск I. Но этот умный государь, ловко сеявший раздоры среди своих противников, действовал уже в предмакиавеллиевском стиле (флорентийский мыслитель был человеком чистой техники власти, не обремененной никакими этическими или трансцендентными соображениями). Лучше, чем это делали короли-первосвященники (или считавшие себя таковыми) в Средние века, Людовик XI отделял категорию религиозного, к которой он относился с искренним уважением, от категории политического, где хитрость и насилие, даже с церковным благословением, являлись делом обычным. Черный юмор, цинизм и крепкое словцо украшали его переписку. Людовик был способен на любезность и привязанность. Его жестокость, индивидуальная и коллективная, вписывается в нормы того времени. В последние годы его подозрительность усилится. Но он старался щадить народы Франции, а также Италии. В этом плане он неоднократно вел себя безукоризненно. Он вел себя как христианский король в том, что касалось цели, если уж не методов, им использовавшихся. Его мысли были направлены на общее благо в духе Аристотеля или Фомы Аквинского. Но в голове Людовика оно принимало монархическую и национальную форму в противовес региональным интригам, свойственным принцам крови.

Враг принцев и покровитель дворян, Людовик оставался первым дворянином в королевстве. Он считал себя большим охотником, какими будут до 1789 года и следующие Валуа, а затем и Бурбоны. Занятие охотой — это компенсация многочасовых сидений в кабинете. Будучи набожным, Людовик не интересовался женщинами. Институт королевских любовниц, введенный Карлом VII начиная с Агнес Сорель, просуществовал до Людовика XIV (Монтеспан) и Людовика XV (Помпадур, дю Барри). С Людовиком XI же этот институт заглохнет на одно поколение. Наш герой соблазнил нескольких мещанок, что не стоило ему особого труда. Но если он и брал с собой женщину, то брал на охоту, на крупе своей лошади, чтобы умеренный вкус к любовным утехам сочетать с подлинной страстью погони за дичью. Этот холодный супруг с годами стал верным мужем. Напротив, он всегда был плохим сыном, имея, правда, на то определенные основания. Отец не поил его молоком человеческой нежности. Людовик не любил своего родителя Карла VII и выступил против него (1440 г.) задолго до восшествия на престол. Антагонизм или по крайней мере яркий контраст «между поколениями королевской семьи — между отцом и сыном, и даже внуком, — каждое из которых опирается на свою «клику», будет длиться вплоть до Людовика XV, зачастую определяя конфигурацию партийных и политических группировок. Будучи еще дофином, Людовик XI первым представил образец этого.

В течение 22 лет хитроумный король держал в своих руках власть, опираясь на Высший совет, состав которого менялся. В него входили принцы, высшие церковники, крупные сеньоры. Но наряду с ними в этот ареопаг привлекались дворяне невысокого происхождения и даже иностранцы (фламандцы, швейцарцы, итальянцы, иберийцы), а также, как правило, дворяне — представители местной или региональной власти: сенешали, губернаторы. Хотя и в меньшем числе по сравнению с людьми второго сословия, в Совете были представлены также обладатели мантий — парламентских, судебных, финансовые управляющие, другие разночинцы и даже королевские медики, например Адам Фюме, для которого близость к королю означала покровительство и привилегии.

В эти же годы стала утверждаться роль «мастеров прошений» (судебных докладчиков) королевского дворца. Они воплощали собственное правосудие суверена. При Людовике XI их было всего 5-6 человек, а во времена Людовика XIV — уже 70. Эта первоначальная полудюжина свидетельствует о малочисленности государственного аппарата, хотя и не лишенного эффективности. На свежую голову судебные докладчики, действуя под эгидой монарха, рассматривали прошения о помиловании, прощали за то или иное правонарушение. Будучи членами властвующей элиты, они затем занимали должности епископов или сенешалей.

Королевство оставалось, таким образом, правосудным: парламенты были ярким коллективным воплощением короля-судьи. Король в них нуждался, даже несмотря на их полунезависимость, чтобы вести тяжбы с принцами и территориальными княжествами, которые как лоскутное одеяло покрывали четвертую часть королевства. Провинциальные парламенты были созданы и действовали в Тулузе, Дофине, Бордо, Бургундии, Руане, Экс-ан-Провансе и даже в Перпиньяне. В каждом из них заседало 20-30 советников в мантиях. Во главе был Парижский парламент, который стремился, созывая специальные сессии и заседания в Оверни (1481 г.), установить более жесткий контроль над южными свободными землями. Людовик XI, конечно, всячески притеснял это высокое парижское собрание. Он энергично вмешивался в назначение председателей Парламента и даже его рядовых членов. Тем не менее парламентарии укрепляли «нетленный» характер своей собственной коллективной судебной «конторы» через механизм полуофициальной передачи по наследству своих обязанностей. Они сохраняли посты на протяжении всего царствования, отстаивая право на свое существование. А это — главное для самого института.

Правосудие с его машиной, парламентами, находилось на авансцене. Но органы управления государственными финансами благодаря мощному усилению Людовиком XI налогового пресса также получили известное развитие, оставив далеко позади роскошные (относительно) времена, когда налоги еще сильно не давили. При Людовике XI налоговые сборы возросли с 1,2 млн. до 4,6 млн. турских ливров, или, в весовом выражении, с 50/75 т серебра до 100/135 т. Эти цифры свидетельствуют о том, что развивающаяся экономика и демография предоставляли широкие возможности для увеличения налогов. Нечто подобное наблюдалось в эту же эпоху и в Англии Эдуарда IV, где отмечалось динамичное развитие, несмотря на войну Алой и Белой Розы. Людовик обнаружил, что королевство может платить налоги. Более того, французские налоги оказались и не столь гнетущими для торговли и обменов, поскольку к концу режима основным источником ресурсов стали прямые налоги. Косвенные налоги (соляной и различные сборы с обращения товаров) были низкими (14%). Вклад же королевского домена (леса, сеньориальные платежи и т.д.) был вообще незначительным (2%). Знак нового времени!

Что касается расходов, то в обычное время более половины государственных ресурсов предназначалось для армии, ставшей уже регулярной. И мы знаем, что такая ситуация будет продолжаться вплоть до Революции: рука правосудного государства не может быть рукой безоружной. Быть справедливым — значит быть сильным.

Кроме того, крупные расходы (16%) идут на содержание двора и королевского дома, который нельзя упрекнуть в скупости, а также на оплату различного рода привилегий и пенсий (32%). Двор и королевские пособия являются для крупных сеньоров той альтернативой, которая лишает их желания (по крайней мере на это надеются) царствовать по своим законам в собственных провинциях. На расходы, связанные с государственной службой («жалованье») при Людовике XI уходила лишь двадцатая часть всех расходов: служилые (обладатели откупов, судьи и др.) были вынуждены, чтобы округлить свое незначительное жалованье, принимать «благодарственные» или «на прокорм», которые им выплачивали налогоплательщики из рук в руки. Генеральные финансовые инспекторы, депутаты, генеральные сборщики, казначеи и т.д. заполняли налоговую корзину, обеспечивая сбор прямых налогов и платежей с доменов. Все это проходило спокойно, без возмущений благодаря всеобщему процветанию, символом которого стало создание повсюду королем и другими лицами королевских ярмарок, рынков на благо «товара» и для поддержания подданных. У Людовика XI не было нужды время от времени выбирать среди высших финансистов одного или нескольких козлов отпущения, чтобы привлечь их к ответу или казнить и таким образом скрыть тот или иной провал или погасить народное возмущение. Такие персонажи либо отошли в прошлое (Мариньи, Жак Кёр), либо появятся в будущем (Санблансе, Фуке). Однако не следует думать, что сбор налогов проходил как по маслу. В городских волнениях (на мануфактурах Анже и Реймса при въезде короля, в Орийаке, Бурже, Санлисе и Ле-Пюи в 1470-х годах) принимали участие ремесленники, которым втайне сочувствовали и дворяне (эта схема вскоре станет привычной). И те и другие возмущаются злоупотреблениями муниципальной олигархии и лиц, занимающихся сбором налогов от имени монарха. Сельские же жители, за редким исключением, во времена Людовика XI вели себя спокойно. Они почти безропотно платили государственные налоги. Это благодушие деревни наводит на мысль a contrario, что города, когда они начинали «возбуждаться», преследовали в первую очередь цели добиться привилегий, которые спасли бы их от более тяжелых налогов, которые ipso facto перекладывались на глубинку. Мудрая предосторожность: города начинали кричать до того, как с них принимались стричь шерсть. Другой характерный признак социальной или фискальной обстановки, которая не так уж плоха, хотя и нельзя ни в коем случае считать ее идеальной: несколько не очень урожайных лет породят в 1482 году определенные проблемы с продуктами питания. Но это не будет сопровождаться всеобщими массовыми выступлениями ни в городах, ни на селе.

Экономическая политика (это, конечно, громко сказано) Людовика XI направлена (это подтверждается сотней официальных документов) на то, чтобы «создать благоприятные условия для торговли и производства вообще, воспрепятствовать экспорту драгоценных металлов, обеспечить французским предпринимателям строго определенную долю в транспортных перевозках и потеснить различных недругов, воздействуя на торговые обмены». Обстоятельства этому способствовали. Одиннадцатый Людовик был королем в эпоху хорошей и даже замечательной конъюнктуры, к существованию которой он сам никак не был причастен…

В этих условиях налоги сильно выросли (в Анжу за 20 лет они утроились), но оставались терпимыми и сносными. В некоторых отношениях это перераспределение средств и богатств, производившееся государством, даже стимулировало экономику. При этом прежде всего преследовалась цель обеспечить расходы на армию, численность которой увеличивалась. Ее основу составляла кавалерия, базовое подразделение которой называлось «копье» — каждое в составе четырех всадников.

В начале царствования в королевстве насчитывалось 1700 копий, а накануне кончины Людовика XI — 4000 копий, то есть 16 000 кавалеристов. В случае необходимости (войны), помимо элитных кавалерийских частей, численность армии могла возрасти до 60 000 человек. Это мало по сравнению с сотнями тысяч солдат во времена Людовика XIV и миллионными армиями наших мировых войн. Однако все относительно: в те времена достаточно было просто быть более сильным, чем твой сосед. По сравнению с 4000 копий Бретань могла выставить максимум 400; Бургундия Карла Смелого — 2200; Миланская область — сотню… Франция или то образование, которое обозначалось этим словом, располагала в эту эпоху наиболее мощной армией в мире, оснащенной самыми современными пушками, которые выходили из строя (от усталости металла), только произведя не менее ста выстрелов чугунными, а затем и медными ядрами. Причем ядра летели со скоростью звука, в три раза быстрее, чем в годы Столетней войны.

Это могущество на начальном этапе нарастало не само по себе: в 1460-х годах Франция колебалась между чисто французской, английской, даже испанской моделью, то есть моделью монархии, направленной на объединение, но еще не на централизацию, при которой король действительно управляет с помощью группы сорокалетних советников, знати и (в меньшей степени) разночинцев (крупных чиновников и специалистов); а с другой стороны — моделью германского или итальянского типа, где князья и города, действуя на полицентристской основе, не считались с императором (за Рейном), а когда его не было, это не могло компенсироваться присутствием римского понтифика (по ту сторону Альп). Во Франции налицо было много факторов, которые могли бы действовать в пользу расчленения страны и создания своего рода конгломерата княжеств по немецкому образцу: Столетняя война толкала страну именно в этом направлении. Постепенно исчезающий призрак национальной балканизации был окончательно устранен лишь в XVII веке в результате деятельности Ришелье и учреждения Кольбером интендантств[35]. При вступлении же на престол Людовика XI опасность была еще весьма реальной, так как число принцев капетингской крови продолжало увеличиваться по мере разветвления родового древа, от которого они произошли.

Орлеанский дом, основанный братом короля Карла VI, деда Людовика XI, владел землями в Орлеанской области, в Валуа, Ангумуа (всего 5000 кв. км). Этот дом прославится, не создавая особой опасности для трона, благодаря поэту Карлу Орлеанскому и незаконнорожденному Дюнуа, бывшему соратнику Жанны д'Арк. Отношения между этим знаменитым воином и новым королем теплотой не отличались. Дома Анжуйский и Бургундский (о которых речь пойдет дальше) были обязаны своим появлением семейству и наследникам короля Иоанна Доброго, прапрадеда Людовика XI. Провинция Анжу, управлявшаяся славным королем Рене, а также его братом и сыном, состояла из самой области Анжу плюс Прованс и Барруа (всего 32 000 кв. км) с дополнительными землями в Лотарингии и Неаполе. Алансон (6000 кв. км) принадлежал брату первого короля Валуа (умер в 1350 г.). Бурбоны, последующая судьба которых от Генриха IV до Хуана Карлоса сегодня, включая и Людовика XIV, будет невероятно удивительной, произошли от младшего сына Людовика Святого (умер в 1270 г.). Бурбоны обладали 38 000 кв. км в самом центре королевства (земли Бурбонне, Оверни, Фореза, Божоле). Наконец, Бретань. Она досталась от внука брата Людовика VII (умер в 1180 г.), женившегося в 1213 году на законной наследнице герцогства.

Заметим, что по праву женского наследования независимость Бретани имела более солидное юридическое основание, чем бургундские земли. Последним удалось на время выйти из-под власти королевской короны лишь в результате отклонения от норм феодально-династического наследственного права. Это отклонение могло стать и необратимым, но никогда таким не стало.

Риск самоопределения крупных княжеств еще больше усугубился после того, как Людовик XI в 1461 году передал Берри (14 000 кв. км) своему младшему брату «месье Шарлю». Молодой король оказался перед лицом глобальных опасностей в результате претензий на его территории со стороны двух «крутых рогов» (Бретань, Бургундия) и уязвимости «мягкого подбрюшья» — Бурбонне. К проблемам этих разбросанных образований, которые постепенно определили генеалогию Капетингов, прибавлялись другие заботы, связанные с существованием нескольких крупных феодальных родов, не относившихся к монаршей семье и обосновавшихся на юго-западе страны (Альбре, Арманьяк, Фуа).

Центральной проблемой была бургундская, которая будет решена силовым путем лишь в конце 16-летнего правления Людовика XI. Бургундские земли были выделены Иоанном Добрым в 1361 году в пользу своего младшего сына Филиппа Смелого. Это могло бы создать в крайнем случае лишь «франко-французскую» проблему — простой спор между золотолилейным сувереном и его дижонскими кузенами, теоретически подчиненными его персоне как королю Валуа. Однако наследники Филиппа Смелого до крайности запутали дело, расширив свои домены (за счет ловко задуманных браков) вплоть до нидерландских территорий и южных провинций Голландии, где были распространены романские языки: Льеж, Намюр… Таким образом они установили контроль над одним из двух главных центров торгового капитализма — антверпенским полюсом (второй полюс — североитальянские земли, за которые будет бороться Людовик XII). «Бургундская» цивилизация — полуфламандская, полуфранкофонская — утвердилась в XV веке со своими частично централизованными институтами, зачастую скопированными с институтов Валуа: Большой совет, Парламент, Генеральные штаты. Сохранялось влияние и романского права. Утонченный стиль жизни «бургундского» двора послужит образцом для католической Европы, зачарованной золотым руном. Появление этой цивилизации сопровождается расцветом культуры. Она воплощается в трудах историков Шастеллена и Монстреле, в скульптуре Слутера и монастыря Шампмоля, в живописи Ван Эйка («Мистический агнец») и Ван дер Вейдена. Было ли это сформировавшееся государственное образование, где виноделы Бургундии, как отделившиеся от Франции ветви соседствовали с купцами Брюгге на подступах безграничной Германии, жизнеспособным? Могло ли оно составить ядро Лотарингии — посредника между латинянами и германцами? Этого не произошло.

Последующие пять столетий покажут, что государственные образования (за исключением Швейцарии, Лотарингии и Бельгии) будут формироваться на лингвистически различных горных склонах — романском или немецком, идет ли речь о Франции или Савойе, Голландии или Баварии, или просто об Империи[36]. Таким образом, Людовику XI, амбициям территориальной монархии, базировавшейся на франкофонской элите, был брошен вызов — создание смешанного государства. При этом у Валуа сохранялись значительные шансы на победу. И эти шансы не были упущены.

В более широком смысле, с концептуальной точки зрения, гражданская война, так называемая война Лиги общественного блага, которая была развязана против Людовика XI в 1465 году, предоставила возможность выбора: или объединяющая монархия с созданием в будущем централизованного государства, или растрескавшееся зеркало мелких княжеств[37]. Общественное благо — аристотелевское понятие, которое на первый план выдвигает интерес «политического тела», но воинственные заговорщики 1465 года понимали это «тело» буквально как собрание частиц королевской крови, каждая из которых защищает свои собственные интересы под пресловутым (и порой искренне уважаемым) флагом всеобщего интереса. Этот бунт выдвинул на авансцену и такую бесцветную личность, как Карл — младший брат Людовика XI. Восставшие провозглашают его своим лидером. А Людовик XI, еще будучи дофином, во время Прагерии (1440 г.) оказался на политической авансцене как сын, взбунтовавшийся против своего отца Карла VII[38]. Аналогичная ситуация сложилась также и в 1465 году, во времена «общественного блага»: те же самые сеньоры, повзрослевшие на 25 лет, руководят новым мятежом. Но на этот раз на высшем уровне не сын выступает против отца, а брат выступает против брата: Карл против Людовика, а не Людовик против Карла. Королевская семья из-за соперничества между представителями разных поколений или между кузенами вплоть до междоусобицы в самой семье будет и при Валуа, и при Бурбонах служить источником войн между главами семейств, некоторые из них при поддержке крупных сеньоров будут выступать и против своего ближайшего родственника, каковым окажется не кто иной, как легитимный суверен. Действия будут приобретать военный или просто протестный характер. Соперничающие идеи и социальные группы будут олицетворяться тем или иным принцем крови. И с этой точки зрения Лига общественного блага — это уже Фронда, или протестные брожения в аристократической и даже династической среде, которые будут возникать вплоть до XVIII века. И только Французская революция положит конец такого рода выступлениям.

Вместе с тем Лига общественного блага имела и свои особенности: княжества, объединившиеся против мнительного короля, зачастую представляли собой подлинные государства со своими центральными и местными органами управления. Те французские территории, которые станут клиентами Конде, борющимися против короля в 1650-х годах и тем более против принцев Орлеанских накануне 1789 года, таковыми не будут. Явные и скрытые цели Лиги общественного блага носили крайне враждебный государственной централизации характер, поскольку в случае победы несколько наиболее влиятельных принцев получили бы автономию. Но амбиции бунтовщиков распространяются и на высшие учреждения государства, над которыми принцы, как это бывало при Старом порядке, хотели бы установить контроль, преодолев на этом пути все препятствия, даже рискуя перерезать друг другу горло. Одним из главных политических лидеров мятежа являлся Дюнуа[39] (таких лидеров было мало): он выступал за установление контроля заговорщиков над королевскими финансами, распределением королевских должностей, над армией, самим монархом (которого намеревались сместить) и над его правительством. Так уже в эти времена представлялось устройство возрождающегося или классического государства: правосудие, полиция, армия, финансы и высший орган власти. Заговорщики хотели бы, считая это возможным, контролировать центр совместно, а на периферии — каждый свою территорию самостоятельно. Квадратура круга? Тем не менее не будем только умалять их замыслы, считать их «дряхлеющими феодалами». В других условиях контроль знати, и в первую очередь дворянства, над государством мог бы стать отправной точкой эволюции по английскому образцу: аристократия, в ожидании появления других социальных групп, взяла бы под контроль правительственную машину, налоги и т.д. Заговорщики созвали бы Генеральные штаты, что действительно предусматривалось в их манифестах. Если предположить, что такое национальное собрание состоялось бы (что практически исключалось при Старом порядке), оно могло стать ядром представительной системы власти…

Впрочем, замыслы Лиги общественного блага изобиловали противоречиями: можно ли было, стремясь к благу всего стада, при этом желать его побольше обстричь? Один из повстанцев, Немур, выдал истинные замыслы: он наивно заявил, что надо облегчить судьбу народа и в то же время увеличить огромные пенсии, которые двор выплачивал сеньорам.

В период своего апогея Лига объединила против законного монарха большинство семей королевского древа и связанных с ним по прежним бракам. Среди них — Бургундский, Бурбонский, Беррийский, Алансонский, Бретонский дома. Все это формировало континентальный плацдарм (правда, не совсем монолитный) в Северной Франции. К ним присоединялись крупные французские кланы на юге: Альбре, Арманьяк. В марте 1465 года появились признаки антикоролевских волнений в Бретани и в центре. В апреле монарх, опираясь на престиж королевской власти и вооруженные силы, взял инициативу в свои руки. Он занимает стратегические пункты в Берри и Бурбонне, в предполагаемых или действительно повстанческих зонах. Но бретонская и особенно бургундская угроза Парижу вынуждает его в спешном порядке отступить на север, чтобы склонить на свою сторону этот большой город. Недалеко от него, в местечке Монлери, 16 июля 1465 г. между королевскими силами и войсками Лиги произошла битва, не принесшая победы ни одной из сторон. Бургундцы во главе с Карлом Смелым, расслабленные годами мирной жизни, были не в состоянии, одержать победу, испытывая серьезные затруднения вследствие слабого тылового обеспечения (результат слишком мягкого налогообложения). Что же касается Людовика XI, то, обжегшийся, но отнюдь не выбитый из седла, он отступил в зону безопасности, под стены Парижа. Его военная сила и недоверие масс к знати позволили ему завоевать симпатии горожан. Тем не менее он не считает себя достаточно сильным, чтобы наступать. Он медлит, уступает пространство, чтобы выиграть время. Он отдает Нормандию своему непослушному брату Карлу. Позднее, опираясь на свое военное превосходство, он заберет ее обратно. На восточном фланге он уступает Бургундию, враждующую с «бунтовщиками» Льежа и Валлонии. В 1467 году три герцога (Бретонский, Бургундский и Нормандский — новый титул брата Карла) возобновляют гражданскую войну[40] против Людовика XI, который выигрывает ее, так как с самого начала его регулярная армия оказалась более сильной на полях сражений. Однако он использует также для достижения победы деньги, партизанские методы и поддержку зарождавшегося «общественного национального мнения». Бретань вынуждена была принять условия мирного договора, подписанного в Ансени 10 сентября 1468 г. Карл, брат короля, отказывается от Нормандии и Берри (1469 г.). Таким образом, к большому облегчению Людовика XI, исчезает возможность союза между мятежными Бретанью и Бургундией. Между тем весной 1468 года созываются Генеральные штаты королевства. Они подтверждают неотъемлемость Нормандии, то есть безусловную принадлежность этой провинции к домену короны. Принимая такие решения, Генеральные штаты действовали из соображений лояльности к монархии, но также и из солидарности с налогоплательщиками, так как создание крупного удела (нормандского) означало бы недобор в казначейство, то есть увеличение налогов.

Дальше события развивались — и это нельзя было предусмотреть заранее — по логике первых «антифеодальных» побед, хотя и не без осложнений по ходу дела. В Перонне (октябрь 1468 г.), например, во время плохо подготовленного Францией «саммита» Людовик XI, желавший обязательно встретиться с Карлом Смелым[41], оказался против своей воли в полной от него зависимости. Карл Бургундский, возмущенный восстанием в Льеже[42], в организации которого он обвинил Людовика, унизил его, заставив участвовать в подавлении этого мятежа вместе с ним. Потом он отпустил его на свободу. «Загаженная лиса ускользнула из волчьего логова».

Монарх Валуа извлек урок: после Перонна Людовик XI возобновил переговоры, но вел их с еще большей осмотрительностью, чем раньше. Его же противник, страдающий манией величия, напротив, стал совершать ошибки одну за другой. Ладно еще, что в июне 1472 года он потерпел поражение при Бове, жители и даже жительницы которого воспылали патриотизмом. Среди горожанок особо отличилась Жанна Ашетт. И Людовик XI по своему обыкновению в награду за поддержку предложил ряд привилегий этому городу и многим другим. Но Карл Смелый, со своими почти имперскими завоевательскими поползновениями считавший себя Цезарем или Ганнибалом, направился в восточную часть Нидерландов, Лотарингии, Германии и Верхнего Эльзаса. Не питал ли он надежду объединить Нанси и свои фламандские и бургундские владения в единое лотарингское целое? Эти фантастические прожекты привели к тому, что герцог Бургундский погряз в осаде Нойсса в Рейнской области (1474-1475 гг.). Тем не менее король Франции оставался в трудном положении: в июле 1475 года союзник герцога Бургундского английский король Эдуард IV высадился в Кале во главе 23-тысячной армии. Что последует за этим — останется дипломатическим шедевром Людовика: тонкие умные ходы вместо кровавого и дорогостоящего использования силы. Короче говоря, речь шла об элегантном использовании методов: будучи в расцвете своих умственных способностей, прибегнув к хитрости, Людовик XI уже сумел поссорить Карла Смелого с «предателем» Сен-Полем[43], коннетаблем Франции и главным сообщником англо-бургундцев на континенте. Через своих агентов хитроумный король хорошо знал о нерешительности англичан, которые, хотя недавно и высадились на территорию Франции, не были готовы к большой войне. При помощи своей агентуры в британском лагере Людовику XI удалось начать переговоры, затем последовала встреча на высшем уровне, которая на этот раз была прекрасно подготовлена (память о Перонне была еще свежа, полезными были и советы Комина[44], бывшего на службе у бургундцев и перешедшего на сторону короля). Эдуард и Людовик встретились в Пикиньи в августе 1475 года. За огромные деньги, которые были выплачены сразу и позднее, удалось добиться ухода восвояси вторгшейся армии: она вернулась на остров, не поучаствовав в сражениях. В ожидании, пока британцы покинули лагерь, Людовик решил утолить их жажду вином из бочек, погруженных на триста телег. Это было достойно пера Рабле или кисти Брейгеля: столы, ломящиеся от яств и кувшинов, не без умысла окруженные пузатыми приглашенными, неодолимо притягивали к себе вояк с той стороны Ламанша, спешивших предаться чревоугодию. Между тем некоторые гасконцы и другие пытались громко насмехаться над унизительной ситуацией, в которую поставила себя армия Эдуарда. Людовик XI — кого ласковыми уговорами, кого с помощью денег — заставил их замолчать. Ни в коем случае нельзя было допустить, чтобы у вояк из Лондона сложилось впечатление, будто они потеряли лицо. Великолепное совмещение вакхической мизансцены с деликатной предусмотрительностью. Так закончились — и как блестяще! — более чем столетие длившиеся франко-английские войны. Они возобновятся значительно позднее, к концу XVII века. Богатство Франции, находившейся на подъеме, позволило и позволит за счет налогов выплачивать отступные англичанам, которые они называли «данью» (унизительной для Валуа, но какое это имело значение), обеспечивая таким образом десятилетия английского невмешательства. Но, по правде говоря, северные соседи и не заставляли себя упрашивать, когда речь зашла о том, чтобы, за исключением Кале, впервые замкнуться в блестящей островной изоляции. И Людовик XI интуитивно чувствовал, что англичане предпочитают воздерживаться от континентальных авантюр. В этой ситуации Людовик стал настойчиво заботиться об общем благе подданных королевства, которое трактовалось в соответствии с нормами, конечно обновленными, позднего томизма[45].

В этот же период и в том же духе, но с большими людскими потерями, королю Франции удалось блистательно разделаться с опасными проблемами Бургундии. Много молодежи погибнет ради достижения этой цели. Но тысячи из этих жертв были рейтарами из Швейцарии, Лотарингии или Карла Смелого, а не прямыми подданными короля Франции, всегда стремившегося сберечь своих. И по понятиям той эпохи, как и многих других, в этом главное — побеждать врага ценой жизни других, купленных за большие деньги. Итак, герцог Карл был разбит в Грансоне, затем в Морате швейцарцами, которых насторожила его эльзасская и — в более широком плане — германская политика. Преданный своими подчиненными, он был убит в Нанси (январь 1477 г.) как раз в тот момент, когда его армии потерпели поражение от швейцарско-лотарингской коалиции, которую щедро финансировал Людовик XI. Мечта о Лотарингии рухнула. Привлекательная Мария Бургундская, осиротевшая дочь Карла Смелого, после вполне объяснимых колебаний бросилась в объятия Максимилиана Австрийского, за которого вышла замуж в августе 1477 года, что спровоцировало новые жестокие войны на северо-восточных границах между Австрийцем и королем Франции. Однако вскоре после падения с лошади Мария умирает (1482 г.). В декабре подписывается Аррасский мир: на целые века Австрийский дом воцаряется в Нидерландах, которые упорно отстаивают свою неукротимую идентичность и хранят мрачные воспоминания о военных набегах своих соседей с юго-запада. Франция же приобретает или сохраняет «Пикардию, Булонне, Бургундию» и в хронологической последовательности Артуа и Франш-Конте. Exit Lotharingia. Умирает безумная и прекрасная мечта об общей франко-нидерландской культуре в рамках Бургундии, границы которой должны были бы расширяться до бесконечности. Окончательно изгоняется призрак «великого заговора» — бургундского и бретонского, принцев и герцогов, и даже англичан, — организаторы которого в 1474-1475 годах планировали расчленить королевство и устранить морально или физически самого короля.

В возрождающейся Франции отношения по линии восток — запад неотделимы от оси отношений юг — север, а окситанские диалекты — от лангдойля: при Людовике XI, спустя два с половиной века после Симона де Монфора, Окситания во второй раз была присоединена к королевству. Было бы, конечно, глупо представлять ее как своего рода колонию «Септантриона» (Севера). При Карле VII Юг, и в первую очередь Лангедок, в меньшей мере Бордо, служил средоточием французских свобод, противостоящих англичанам — выходцам с севера. «Неоккупированная зона», существовавшая в 1940-1942 годах, станет лишь абсолютно карикатурным отражением этой ситуации. Тем не менее сохранение лингвистических различий и жизнестойкость окситанских, или провансальских, наречий создавали почву для разного рода сепаратистских тенденций. Однако в 1470-1480 годах по ним будут нанесены решительные удары. Карл Аквитанский, бывший Берри, брат короля, в 1472 году умирает. В 1473 году в Лектуре убит Жан V Арманьякский. Другому, более ловкому крупному феодалу региона Гастону IV из Фуа пришла счастливая мысль умереть в своей собственной постели в 1472 году. Сразу же реальная власть в его пиренейском графстве переходит к прямым представителям Людовика XI. Остается последний из великих Арманьяков — Немур, он же «Бедный Жак». В 1477 году за свое сообщничество с «вероломным» коннетаблем Сен-Полем он был казнен, и при его агонии Людовик XI испытал запоздалое сожаление. После смерти в 1480 году Рене Анжуйского — доброго короля Рене, заслуги которого в культурных достижениях Прованса будут впоследствии преувеличены, — эта южная провинция переходит к королю Франции (минуя промежуточное «царствование» Карла II из Мена). Окончательно Людовик завладеет этой провинцией при далеко не всегда бескорыстном сотрудничестве влиятельной семьи Форбенов в 1481 году. С захватом Марселя, значение которого он хорошо понимает, Людовик XI завершает формирование главной оси французской нации. Эта ось начинается у стен Марселя и идет по рекам Рона, Сона, Луара и по суше до Парижа, через Лион. В действительности эта «линия» начала формироваться уже давно: с 1378 года подбор куртизанов для папского двора в Авиньоне осуществлялся в местах, расположенных вдоль линии Рона — Сона, которая продолжалась далее в сторону Йонны, Сены, Марны, Соммы, Мёза и Мозеля.

От влияния Франции в окситанском крае ускользал только Комта-Венессен, который от людей лангдойля защищало Авиньонское папство. Авиньонская культура от этого только выигрывала. В это время она славилась своей великой школой живописи, сформировавшейся под французским и итальянским влиянием вокруг Ангеррана Шаронтона.

В политическом плане административное закрепление присутствия Валуа на юге путем насаждения представителей Людовика XI было лишь одной стороной дела. Другой стороной являлась культура: книгоиздание на французском языке, в частности, в Лионе позволило добиться того, чего не смогли достигнуть в крестовых походах против альбигойцев в XIII веке, несмотря на их априорно профранцузский характер. На крыльях печатных памфлетов и книг лангдойль достиг берегов Гаронны и побережья Лионского залива. Именно при Людовике XI, с опозданием на 15-20 лет по сравнению с Германией, сначала в Париже, а потом и в провинции будет установлена новая печатная техника. Твердо проводимая хитроумным королем политика «дефеодализации» Франции не смогла бы иметь успех и тем более закрепить его лишь военными или институциональными методами, сколь бы масштабными они ни были. С книгопечатанием начинается объединение подданных короля, хотя и медленнее, чем унификация письменного и даже разговорного языка. Это постепенно, в течение всего прекрасного XVI века, конкретизирует начавшееся слияние севера и юга в пользу только языка севера (языка «ойль»). «Окситанец», по своей, конечно же, французской манере, Людовик XI имел и свою средиземноморскую политику. Оставим в стороне его распри с арагонцами, у которых он вырвал Руссильон (1462-1475 гг.). Но не надолго. Окончательное решение каталонских вопросов будет достигнуто лишь в 1659 году при Мазарини, после девяти веков различного рода отсрочек, начиная с Пипина Короткого: прелату удается наконец присоединить руссильонские земли к королевству Людовика XIV, которые Карл VIII, восстановив завоевания Людовика XI, уступит Испании (1493 г.)[46]. Политику Людовика XI по отношению к Италии можно резюмировать в нескольких словах: держать Папу «в состоянии почтения» и сохранять, действуя как честный посредник, равновесие на полуострове. Если говорить о первой цели, слова «в состоянии почтения» имели различные значения. С одной стороны, Людовик XI стремился лишить французское духовенство самостоятельности и свободы выбора (при назначении епископов, аббатов в монастырях и т.д.), которые оно получило в принципе по буржскому акту «Прагматическая санкция» (1438 г.). Людовик XI (его желания, впрочем, менялись в зависимости от обстоятельств), будучи более могущественным, чем Карл VII в 1430-х годах, то отменял, то вновь признавал Прагматическую санкцию, ранее дарованную его отцом. Он оказывал давление на провинциальных священников, добиваясь избрания епископов из числа своих креатур, которые зачастую являлись крупными сеньорами. Контролируя таким образом прелатов (а с другой стороны, подчиняя себе в светской области представителей судебных профессий, профессиональных корпораций, а также судебные советы при мэриях), Людовик XI приобрел эффективные рычаги контроля над городами[47]. Однако в конечном итоге королевская опека епископата вызвала недовольство Церкви, особенно галликанской[48]. Она ревниво оберегала свою независимость «по всем азимутам» от государства и от Рима. Чтобы усилить свое влияние, Людовик XI вынужден был опираться на третью силу в системе церковной власти (помимо его самого и французской Церкви), то есть на папство. Хотя в его глазах Папа — сомнительный друг, с которым он охотно позволял себе обращаться грубо, он все-таки мог быть и его союзником. Отсюда (среди многих других примеров непостоянства политики) королевский ордонанс от октября 1472 года, который получил название Амбуазского конкордата, промульгированного после переговоров со Святым престолом. Это соглашение признавало за Папой право в течение части каждого календарного года собирать церковные доходы, но при этом он обязался советоваться с королем при назначении на высшие церковные посты, то есть епископов. Таким образом над французской Церковью была установлена совместная монархо-папская гегемония, обслуживаемая королевским духовенством, которое то огорчалось, то радовалось одновременно привилегированному и подчиненному своему положению.

В самой Италии в последние годы правления Людовика его отношения со стремящимся к господству папским престолом тем не менее испортились. Противясь папским устремлениям, Франция с 1478 года стала опираться на сильные «капиталистические» или по крайней мере торговые государства на полуострове: Флоренцию, Милан, иногда Венецию. Людовик XI использует в этих целях чисто дипломатические, а не военные методы. Вопреки репутации жестокого человека, которую ему создадут посмертно (и не всегда без оснований), он в данном случае использовал главным образом мягкие, мирные методы. Полуострову это пошло на пользу, и он обязан Людовику и некоторым другим руководителям многими десятилетиями внутреннего спокойствия, которые оказались небесполезными для великих свершений Возрождения в эпоху Медичи. Напротив, Карл VIII и «добрый» Людовик XII зальют кровью страны по ту сторону Альп. Странно выглядит Людовик XI (хотя хитрый и даже злобный) как государь-миротворец на фоне дьявольских его образов, созданных Вальтером Скоттом и другими представителями романтизма. Государь-миротворец, Людовик XI был также королем в эпоху возобновления развития производства и торговли. Наметившийся в середине века экономический подъем обретет окончательные формы и мощь примерно в 1470-1480 годы.

Людовик XI умирает 30 августа 1483 г. Его сыну и наследнику Карлу VIII всего 13 лет. Он уступает на последующие восемь лет фактическое правление государством (или отдает под «опеку») своей старшей сестре Анне — женщине умной, серьезной, прекрасной шахматистке… Она — вылитый отец, но без его излишней жестокости. Отец говорил о ней, что она — «наименее безумная женщина в королевстве, поскольку мудрых в этой стране совсем нет». Муж этой дамы Пьер де Боже, младший брат герцога Бурбонского, тоже играл немалую роль в этот период междуцарствия или, вернее, регентства. Естественно, в это время должна была проявиться враждебная реакция крупных феодалов против грубых методов усопшего Людовика XI, стремившегося лично за всем следить, все контролировать. В противовес им группа Боже, даже когда она хочет выглядеть либеральной, открыто отстаивает линию на строгое сохранение монаршей власти. Тем не менее Боже вынуждены сотрудничать с двумя враждебными группировками: они сформировались, в частности, вокруг принцев королевской крови. Одна из них поддерживает герцога Орлеанского. Он станет королем Франции под именем Людовик XII после смерти в 1498 году Карла VIII, не оставившего прямого наследника..

Другая камарилья сформировалась вокруг более отдаленных родственников — двух кузенов короля: герцога Бурбонского, старшего брата Боже, и представителя рода Валуа-Анжу Рене II Лотарингского, правнука «доброго короля» Рене по материнской линии. Все эти три камарильи (socialites)[49] стремятся прежде всего к власти: идеологические различия незначительны. Все они по очереди и в противовес друг другу будут требовать созыва Генеральных штатов в соответствии с укоренившейся привычкой высшей знати Старого порядка, независимо от того, оппозиционно они настроены или нет. Это требование в 1483 году первыми выдвинули сторонники Боже, а затем в течение ряда лет — герцог Орлеанский. В действительности же этот персонаж, став 15 лет спустя Людовиком XII, на практике будет проводить ту же политику, что и Карл VIII. Тем не менее позиции, занятые теми и другими после вступления на престол Карла, оказались различными: супружеская пара Боже стала ближе к реальной власти, чем два ее конкурента. Так возникли противоречия. Последняя воля Людовика XI давала преимущества Боже. Но они рисковали быть оттесненными толпой противников и соперников, которые стремились проникнуть в Высший совет, остававшийся таким, каким был после кончины недоверчивого короля. Анна и Пьер столкнулись с такими же трудными проблемами регентства, которые выпадут после них на долю Екатерины и Марии Медичи, Анны Австрийской и Филиппа Орлеанского. Они охотно дали согласие на созыв Генеральных штатов, надеясь противопоставить народную волю (или то, что так называлось), воплощаемую этим представительным собранием, аппетитам принцев Орлеанских, Бурбонских, Лотарингско-Анжуйских и других «феодалов», которые, со своей стороны, стремились отстранить от власти семью новых «регентов».

Генеральные штаты, собравшиеся в Туре в январе 1484 года с участием представителей трех сословий, сформировались по итогам выборов, которые в условиях той эпохи отнюдь не были фиктивными: они проводились по административным округам (бальяжам) или городам.

Бургундский дворянин Филипп По, победив в своей провинции, стал защитником общих интересов Франции. Он воспользовался заседаниями Генеральных штатов в 1484 году, чтобы потребовать в своей знаменитой речи суверенитета «народа», имея в виду представителей служилого люда и дворянства. Он выступил даже против высокопоставленных лиц королевской крови, выдвинув (чисто платонически) принцип выборности королей подданными или штатами королевства — традиционная риторика, навеянная Античностью, средневековой теологией и практикой некоторых европейских стран. Она могла бы при случае даже оказаться революционной, но она устраивала Боже, которые по тактическим соображениям решили сыграть на противопоставлении «народа» принцам.

Другое важное достижение Генеральных штатов в 1484 году — решение о снижении налогов в национальном масштабе. Предварительно Генеральные штаты заручились согласием на это Боже и других советников Карла VIII. только прямые налоги были сокращены с 4 млн. ливров (таков был их примерный уровень в последние годы Людовика XI) до 1,5 млн. в 1484 году. Неслыханное сокращение: оно ослабило королевскую армию, но не разрушило ее. Она оставалась достаточно сильной, чтобы разгромить принцев, если они решатся на очередное безумное восстание. Но столь резкое снижение налогов свидетельствовало и о гибкости государственного аппарата. Он довольно подвижен и компактен, чтобы без тяжелых потерь позволить уменьшить на 62,5% расходы на свое содержание. Правда, служащие той эпохи жили не только за счет королевского жалованья, но и за счет взяток и доходов от семейных землевладений. Монархия в юношеские годы Карла VIII легко перенесла столь радикальное урезание бюджета, которое для наших сегодняшних государств-мастодонтов немыслимо или катастрофично.

В среднесрочной перспективе это ослабление фискального пресса станет одной из причин (среди многих других) последующего стратегического маневра. Вместо войны против Бургундии и Бретани, которые вскоре будут умиротворены, королевская армия с 1494 года приступит к эфемерным завоеваниям в Италии. Она будет жить там за счет местного населения, почти ничего не стоя французскому налогоплательщику.

Последствия снижения налогов будут ощущаться до конца XV века и даже позднее. В своем апогее, то есть в 1482 году, налоговые сборы Людовика XI достигали (включая косвенные налоги) 5,4 млн. ливров, или 130 т чистого серебра. Впоследствии, преодолев минимальный уровень 1484-1485 годов, объем налогов колебался при Карле VIII вокруг цифры 2,35 млн. ливров, то есть 60 т серебра. Это значительно ниже фискальных потолков, зарегистрированных при Людовике XI. Скромные налоговые сборы в пользу наследников этого короля ни в коей мере не препятствовали продолжению военной экспансии на итальянском полуострове за счет, естественно, самих итальянцев.

Более того, эти фискальные феномены происходили на фоне экономического и демографического подъема конца XV — начала XVI века, когда население Франции постепенно увеличивалось, достигая наибольшей численности — около 20 млн., что было в 1320-х, 1550-х или 1560-1720 годах. И с этой точки зрения умеренность «финансового насоса» с 1484 года служила мощным стимулом роста экономики, чему способствовала также долголетняя благоприятная конъюнктура. Люди, прельщенные налоговыми послаблениями, строят, осваивают новые земли, не опасаясь безденежья из-за непомерного налогового бремени.

В марте 1484 года Генеральные штаты распускаются. Ни Боже, ни Карл VIII, несмотря на обещания, никогда не созовут их вновь. Роспуск Генеральных штатов положил конец либеральному периоду регентства, отмеченному решением о сенсационном снижении налогов и благожелательным отношением к жалобам элиты. Происходит поворот к более авторитарному типу правления, но без возврата к методам, порой тираническим, Людовика XI. Во всяком случае, примечательно', что Генеральные штаты (в течение последующих 130 лет они будут собираться нерегулярно, от случая к случаю) не сумели преобразоваться, как у англичан, в систему парламентского контроля, способного надежно ограничивать королевскую власть. Каковы причины этой неспособности Франции и (в более широком плане) континента? Может быть, стоит взглянуть на проблему с другой стороны? В этом случае необходимо отметить исключительность островного примера, «английского чуда»: по ту сторону Ламанша создание Парламента, который в эпоху Ренессанса был в эмбриональном состоянии, станет в итоге «наконец найденной формой» представительной структуры, которую затем можно будет экспортировать (не без труда) в течение нового периода истории в другие страны Европы и за ее пределы. Напротив, возрождающаяся Франция слишком велика, неоднородна и разнолика, слишком слабо объединена, чтобы проводить регулярные выборы Генеральных штатов в национальном масштабе. Налогоплательщики считают, что процедуры такого масштаба слишком дорогостоящи или даже бесполезны и неразумны. Существования провинциальных штатов во многих областях (Лангедоке, Нормандии), некоторые из которых сами по себе сравнимы с небольшими государствами, уже достаточно для счастья подданных, когда им выпадает удача принять в них участие. За пределами окситанской зоны французское дворянство лангдойля, за исключением самых высших и самых почитаемых страт, несколько отстранено от принятия государственных или королевских решений. Но оно удовлетворяется фискальными привилегиями: ему позволено не платить налоги в отличие от британской аристократии, которая вынуждена их платить, как простолюдины (commoners)[50]. Французская знать освобождена и от налогов, и от ответственности. Напротив, английские дворяне являются налогоплательщиками и облечены ответственностью.

С этой же стороны Ламанша положение знати, пусть и несколько униженное, не лишено определенного комфорта, хотя в отдаленной перспективе монархии придется за это заплатить. В самом деле, французская конфигурация не способна породить структуры управления, в которых бы приняла участие знать, а затем и простолюдины, на основе чего после многих зигзагов утвердится Английское королевство.

Французы северных областей, говорящих на «ойль», в свое оправдание могут сослаться на существование оригинальных структур, хотя и не обладавших столь решающими полномочиями, как по другую сторону Ламанша, но благодаря которым власть Валуа вынуждена была считаться и с автономией некоторых элит: мир и влиятельность служилых, «парламентов», (во французском смысле слова) в действительности предоставляли судебным институтам Парижского бассейна и других регионов широкую свободу маневра по отношению к королю. Этим путем влияние и давление низов доходили через посредство судов до самых верхов государственного аппарата.

После завершения работы Генеральных штатов в 1484 году остались открытыми два вопроса, которые благодаря мощи монархии и талантам Анны де Боже будут решены надолго или окончательно в зависимости от того, идет ли речь о гражданской войне или о Бретани.

Прежде всего о гражданской, или «безумной», войне: эта война, плохое повторение войны Лиги общественного блага, длилась с декабря 1486 года до июля 1488 года. Она упростила очертание противодействующих группировок: партии госпожи Боже, ставшей госпожой Бурбон в 1488 году, противостояла группа герцога Людовика Орлеанского, первого принца крови. В 1486 году герцог Орлеанский, будущий король Людовик XII, со всеми своими оппозиционными силами вступил в союз с «королем римлян» Максимилианом[51] и герцогом Бретонским Франциском П. В его лагере оказались главные сеньоры королевства или некоторые из них: коннетабль Бурбон, родственник семьи Боже, быстро отказался от своих авансов, тогда как сир Альбре, граф Ангулемский, кардинал Пьер де Фуа и многие другие остались в партии… Принцам-заговорщикам[52] не хватает — и не без оснований — имеющей капитальное значение поддержки городов начиная с Парижа. Их не поддерживают также Парламент и Университет. И тот и другой опасаются замыслов этой клики крупных сеньоров. После многих военных перипетий Людовик Орлеанский, который не смог противостоять артиллерии и наемникам своих старших кузенов, был разбит в Сент-Обен-де-Кормье (ныне Иль-э-Вилен) вместе со своими бретонскими союзниками (27 июля 1488 г.). «Безумная» война, конечно, не опустошила переживавшую подъем Францию, как это было в годы Столетней войны. Но битву при Сент-Обене нельзя назвать и увеселительной прогулкой: 7000 солдат, из которых 21,4% королевских, остались лежать на поле сражения. Молодой и (пока еще) блестящий стратег Ла Тремуйль из знатной, быстро возвышающейся семьи разгромил коалицию и одновременно армориканцев (что было чревато тяжелыми последствиями для Бретани). Взятый в плен герцог Орлеанский кочевал из одной крепости в другую. Его заточение продлится три года: в июне 1491 года Карл VIII, не предупредив свою сестру Анну Бурбонскую, бывшую Боже, решил освободить узника, который в этот момент содержался в башне Буржа. Оба молодых человека — король и принц — бросаются в объятия друг к другу. Этот политический акт делает честь уму столь часто высмеиваемого молодого Карла. Анна, женщина жестких решений, была застигнута врасплох этим маленьким путчем, в результате которого две до сих пор враждовавшие ветви королевской семьи примирились. Отныне наступает длительный перерыв в аристократических распрях. Присущая им энергия покидает границы королевства и направляется к Италии, которая охотно обошлась бы и без нее. Восстановленное таким образом согласие в клане Валуа вместе с тем сказалось и на поисках окончательного решения бретонской проблемы.

Но эта проблема не единственная: существует южный вопрос, застарелый, но все еще возможный ирредентизм запад-ноокситанских земель, то есть тех земель, которые сегодня мы называем Аквитания и Юго-Запад. Мятежные принцы Комменж, Ангулем, Альбре, Фуа управляют этой обширной зоной от Шаранта до Пиренеи во времена «безумной» войны. Правда, подданные их не слушаются: они больше роялисты, чем регионалисты. В результате успешной зимней кампании 1487 года, которой руководили Анна и Карл, вся зона от Сента до Бордо и от Байонны до Партене была вновь завоевана. Карлу ничего не оставалось, как женить бывшего мятежника графа Ангулемского на грозной Луизе Савойской. От этого брака появится Франциск I.

Следующая проблема — Бретань. Она неоднородна и лингвистически расколота: франкофонная — на востоке и кельтскофонная — на западе. До 1341 года, года смерти герцога Жана III, этот полуостров можно было рассматривать как «безусловную вотчину Французского королевства». Но после кризисного периода возродившийся соблазн обретения независимости красной нитью проходит через годы правления пяти герцогов, начиная с Жана V, который правил 43 года (1399-1442 гг.), и кончая Франциском II. Герцогство чеканит свои монеты. Его собственные институты — Совет в узком составе и Счетная палата славятся эффективностью. Две тысячи (хотя и малотоннажных) бретонских судов свидетельствуют об экономическом возрождении. Они обеспечивают торговлю от Зеландии и английского побережья до Испании. На армориканских берегах в XV веке расцветает блестящее искусство, прославившееся неформальной школой архитектуры и скульптуры Фолгаута[53].

Но никакие культурные и материальные достижения недостаточны для обретения национальной независимости. Во всяком случае, победы Людовика XI, хотя и частичные, в борьбе против принцев крови, которые оспаривали его власть над французской территорией, ставили Бретонское герцогство во все большую изоляцию. По этой причине в 1480-х годах Бретань была обречена на поиски компрометирующих ее союзников за пределами королевства: в Империи, Англии, Испании. Участие герцога Франциска II Бретонского в «безумной» войне в составе аристократической коалиции дало предлог для французского нашествия, которым руководил Ла Тремуйль и которое опустошило полуостров. Бретонцы, как и герцог Орлеанский, были разгромлены при Сент-Обен-де-Кормье. Договор, заключенный в Сабле, или «Садовый договор» (август 1488 г.), и смерть герцога Франциска II (сентябрь) множат ряды женихов, добивающихся руки молоденькой дочери усопшего герцога — Анны Бретонской. Маленькая, хрупкая и образованная, но упрямая девушка (позднее в народе ее назовут «герцогиней в сабо»), Анна хотела бы сохранить в каком-либо виде свободу своего герцогства. Для себя лично она желает мужа-короля, даже императора. В 1490 году, будучи 14-летней девочкой, она решается протянуть руку Максимилиану, ближайшему наследнику императорского титула, от которого ждет поддержки в противостоянии с французами. «Рука в обмен на ногу»: в качестве знака своего согласия имперский жених, задерживаемый в восточной части своих владений, ограничивается направлением в Бретань своего официального представителя, который просовывает свою голую ногу в псевдобрачное ложе, где для проформы возлежит Анна Бретонская. Между тем французы продолжают опустошать герцогство. Они и слышать не хотят о фальшивой свадьбе[54]. Театрально, со сценами, достойными «Илиады» или «Прекрасной Елены», они организуют осаду Ренна, чтобы заставить Анну разорвать свой «одноногий» и платонический брак. Она выходит замуж за Карла VIII в декабре 1491 года и будет ревниво любить его, но без полной взаимности. Так заканчиваются мечты о независимости полуострова и начинается интеграция (по меньшей мере частичная) Бретани в состав королевства, окончательное (и то не совсем!) значение которой определится лишь в 1532 году при подписании эдикта об объединении, а сам эдикт будет обнародован в Нанте после переговоров с государствами региона.



II. РОЗЫ И ВОЙНЫ [31] | Королевская Франция. От Людовика XI до Генриха IV. 1460-1610 | III. ИТАЛЬЯНСКАЯ ОТДУШИНА