home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



«САВРОЛА» —

КОНСЕРВАТИВНЫЙ РЕВОЛЮЦИОНЕР

(1900–1914)

За год до парламентского дебюта Черчилля по обе стороны Атлантического океана вышел в свет — уже в виде целой книги — его политический роман «Саврола, или Революция в Лаурании». Это произведение было встречено критикой достаточно доброжелательно, некоторые рецензенты сравнивали этот роман даже с беллетристическими произведениями великого Дизраэли, все отмечали, что роман был написан в увлекательной форме и больше всего автору удались сцены, изображающие боевые действия. Сегодня вряд ли найдется хоть один человек, который отыскал бы в надуманных диалогах романа, мелодраматическом развитии действия со схематично обрисованными действующими лицами хоть какие-то литературные достоинства или намек на литературный талант. Достаточно убедительно были написаны лишь сцены военных действий.

Для нас эта книга интересна, поскольку позволяет увидеть внутренний мир молодого Черчилля, вступившего на политическую сцену Англии на рубеже века. Она интересует нас еще и потому, что Черчилль в течение всей своей долгой жизни остался верен тем идеалам и представлениям, которые уже в то время были несостоятельными.

Прежде чем перейти к описанию дальнейшего развития личности молодого парламентария, хотелось бы подробнее рассмотреть этот роман, отражающий политические приоритеты Черчилля.

Главный герой — Саврола, «великий вождь демократии». Саврола — вымышленная личность, помещенная автором романа в вымышленную республику Лауранию, управляемую диктатором Моляра. Саврола является прототипом консервативного революционера и полностью совпадает с личностью самого Уинстона Черчилля. То, что Лаурания представляет собой романтическое подобие Англии, не оставляет никакого сомнения; это проявляется во множестве деталей, отражающих местный английский колорит; в частности, газеты этой республики характеризуются как «узаконенные создателями конституции формы политической жизни»; жителей Лаурании, как и англичан, отмечает любовь к игре в поло. Словом, Лаурания — это Англия с одной разнящей их деталью: традиционно существующий аристократический правящий класс Англии воплощен в романе в единственной личности, в Савроле. Саврола-Черчилль — это джентльмен аристократического происхождения, он воплощает в себе сущность и значимость традиционной свободной конституции, которую диктатор Моляра подменил своей авторитарной властью, опиравшейся на штыки. Образ диктатора обрисован очень неопределенно; молодому писателю, каким был тогда Черчилль, было явно нелегко представить себе живого диктатора, 32-летний же Саврола является очень убедительным персонажем романа. По своим положительным качествам — целенаправленности, умению владеть собой, серьезности — он превосходит всех остальных действующих лиц романа. Он знает философию, и это помогает ему разобраться в проблемах Бога, мира, людей; он является сторонником социал-дарвинистского мировоззрения, основанного на идее борьбы высших и низших рас, на естественном отборе самого способного и на доминировании более достойной в моральном отношении господствующей расы, сочетающей в себе элементарную любовь к жизни с самыми благородными аристократическими добродетелями. В этой борьбе за существование Саврола оказался победителем: раса господ начинает постепенно подвергаться дегенеративным изменениям и в конце концов гибнет; вместе с ней гибнет и вселенная. Для трансцендентального начала в этой системе места нет. Для Савролы-Черчилля имеет значение только «неумолимое и непрерывное движение развития», которому подчинено все в мире и которому нужно противостоять и сопротивляться, чтобы не погибнуть.

Все авторитеты Савролы являются авторитетами и для Черчилля, совпадают даже их литературные вкусы: в книжном шкафу Савролы, где собраны произведения писателей-героев, мы видим восемь томов Гиббона, которого высоко ценил Черчилль. Образ жизни Савролы соответствует тому, к чему стремился сам Черчилль: он живет духовной жизнью, хорошо обеспечен и поэтому независим, у него небольшой дом, но жить в нем приятно и удобно, хозяйство ведет преданная ему женщина (в образе которой отражаются черты миссис Еверист), не обходится и без любовной интриги (решенной, кстати, в рамках легких бульварных романов), иначе и не могло быть: привлекательная супруга диктатора становится возлюбленной Савролы. Саврола любит и ценит все земные радости, будучи политиком и революционером, он сумел так удачно поместить свои капитал, что в заграничных банках у него накапливается значительная сумма; он не будет бедствовать, если «ему придется покинуть свою родину». Здесь начинается отличие Савролы от героев приключенческих романов: ему никогда не приходила в голову мысль о том, чтобы бороться на баррикадах за свои убеждения. И это не потому, что ему не хватает смелости, просто его не вдохновляет эта идея. В сущности, им движет идея самоутверждения, идея выдвижения и руководства массами народа. Народ в его понятии есть не что иное, как отчетливо выраженная противоположность «демократической личности», представителем которой он считает себя, это просто темный фон, на котором выделяется яркая фигура демократического лидера, аристократа по происхождению. Так называемые «патриоты» и «граждане» республики Лаурания глуповаты, малодушны, не уверены в себе, эгоистичны, ленивы. Они способны только на эмоциональные проявления своей политической воли; они неразвиты и, как рабочий скот, пригодны только для одной цели — отдать свои голоса для продвижения аристократического лидера. Представители народа нисколько не лучше, они даже хуже общей массы: это осторожные хитрецы, умеющие заставить работать на себя других, не имеющие кругозора, ничтожные карьеристы без всякого чувства собственного достоинства, слабые, недоверчивые и робкие. Лидеры партии «демократов» нисколько не лучше. Они отличаются болтливостью и нерешительностью или показной значительностью, представляют собой неспособных к действию беспомощных болтунов, оказавшихся в критической ситуации. Книга восхваляет не идею парламентаризма, а аристократический вождизм. Как при таких обстоятельствах Савроле удается увлечь за собой массы, остается загадкой, присущей этому демократическому лидеру и демократическому правлению в целом.

Спустя четыре десятилетия Черчилль снова столкнется с вопросом о способности лидера увлечь за собой массы народа с помощью ораторского искусства и овладеть ими. В тех местах, где Черчилль описывает силу произнесенных слов и их влияние на внимающий им народ, его описание становится особенно выразительным; очевидно, что выраженные здесь мысли глубоко волновали автора книги.

Саврола подготавливал революцию с целью «восстановить старую конституцию», при этом он охотно использовал пропагандистские меры, которыми владел в совершенстве. Когда он выступал перед народом, тщательно готовил свое выступление, помня, что «ораторское искусство оценивается только теми, кто в этот момент слушает оратора, что плоды риторики — тепличные растения». Тем не менее Саврола оттачивал каждую мысль, с математической точностью рассчитывал действия произнесенных им слов, так как они должны «быть понятны всем, даже самым необразованным и самым примитивным». Они должны проникать «глубоко в сердца людей», «поднимать их над обыденностью жизни и увлекать их»; звучание этих речей должно радовать слух, содержание — возвеличивать сердца; эти слова должны были служить взрывчатым веществом, с помощью которого он сможет «вырвать сердце из тела». Своими речами Саврола не стремился изменить существующее положение вещей, он хотел только оказать воздействие на людей, увлечь их. «Какое увлекательное представление! Он держал в памяти все карты, которыми играл». Кульминацией книги была большая речь Савролы, произнесенная им перед толпой из семи тысяч людей, собравшихся накануне революции на главной площади города. Хорошо продуманным началом своей речи он постепенно довел их до экстаза. Когда он в заключение «проникновенным, хорошо поставленным голосом» произносил слова о «надежде на процветание, на которое имеет право буквально каждый, даже самый бедный человек», толпа уже не могла сдерживать себя. Разразившийся шквал аплодисментов перешел во всеобщее неистовство. Казалось, что на всем пространстве царил общий дух. Вся страсть, все мысли, вся душа оратора как будто бы передались каждому из семи тысяч собравшихся людей — воодушевление шло не только от оратора, люди воодушевляли друг друга.

Но Саврола-Черчилль сохраняет при этом трезвый ум: «Кто я в этой толпе: господин или раб? Во всяком случае, у меня нет иллюзий!» В этом главная идея книги и основа политической философии Черчилля — у лидера нет своих политических целей, он становится истинным героем тогда, когда выражает мысли и чувства людей, от имени которых он выступает. Если задать вопрос: «Для чего все это?», — то ответ на него будет звучать так: «Это все делается для свободы самовыражения «вождя», «властителя дум», для удовлетворения его огромного честолюбия. Вы хотите преуспеть? Тогда вы должны работать, когда другие отдыхают. Вы хотите, чтобы вас считали мужественным человеком? Тогда умейте противостоять искушениям. Все это вместе взятое означает умение рассчитывать, это азы экономики». Честолюбие, а не «благо народа» или «старая конституция» находится в основе действий Савролы. Среди его окружения есть немало врагов, но он не считает их более опасными, чем тех анархистов и социалистов, входящих в тайный союз Карла Кройце, которые, по общему мнению, «имеют наибольшее влияние на широкие круги рабочего класса». И здесь на ум консервативному революционеру приходят мысли, которые прошли сквозь всю жизнь Уинстона Черчилля и в правильности которых он никогда не сомневался: «Бывают такие моменты, в которые я вдруг начинаю понимать, что все мы, кто выступает за демократию и старую конституцию, являемся только волнами большого социалистического вала, который непредсказуем и неизвестно куда вынесет нас всех…»

Когда 26-летний Черчилль в 1901 году вошел в Вестминстерский парламент, в его политическом багаже, как он сам выразился, было только одно чувство — бесконечное восхищение своим отцом и такая же бесконечная вера в правильность «демократического торизма». «Я почти не рассуждая принял на веру все его убеждения», — писал он позже об отце. Труднее пришлось ему позже, когда он познакомился с оппортунистическими идеями лорда Рандолфа, из которых он смог извлечь лишь его веру в непрерывность развития английского общества и необходимость привести к взаимодействию «величие церкви, государства, короля и отечества с современной демократией». «Я не мог понять, — писал Черчилль, — почему массы трудящихся не должны выступать в роли защитников старых институтов, с помощью которых они когда-то достигли свободы и прогресса». Это, без сомнения, была квинтэссенция понятия, известного под названием «демократический торизм», это понятие было самым существенным и в убеждениях Савролы, стремившегося своей «революцией» восстановить состояние, называвшееся «старой свободой и старой конституцией».

Черчилль при случае не раз приводил слова, принадлежавшие Дизраэли: «Все нации делятся на две группы: одни управляются сильной властью, другие — сильными традициями». Нужно помнить, что идея обновленной, пронизывающей нацию традиции была особенно близка Черчиллю-политику, он исповедовал ее, будучи молодым, и пронес до самого конца жизни.

Основной принцип жизни Черчилля — по мнению всех его современников — заключался в огромном всепоглощающем чувстве честолюбия (таком же, какое было присуще Савроле), которое выражалось в постоянном стремлении привлекать к себе всеобщий интерес и всеобщее внимание. Все, что выходило за рамки обыденности, все драматическое и романтическое неудержимо влекло его к себе, если оно привлекало общественный интерес к его личности. Он не изменил своих взглядов с 1897 года, когда началась военная кампания в Индии; тогда в письме к матери он писал: «Если у тебя есть твоя публика, которую ты хочешь сохранить, то для тебя нет ничего, что считалось бы исключительно смелым или слишком великодушным». Чтобы он ни делал, он делал с расчетом на свою карьеру, которая являлась его наивысшей целью и поглощала всю энергию; она определяла выбор друзей и знакомых. То, что не сулило ему никакой выгоды — не интересовало его, это относилось и к области его личных интересов. Может быть, он опасался попасть в ловушку, как какой-нибудь простолюдин. Общество же, окружавшее лорда Сесила, состоявшее из молодых консервативных парламентариев, привлекало его, он чувствовал себя в нем комфортно и был хорошо принят в их кругу. Он охотно подчинялся авторитету личности лорда Хью Сесила; однако он не хотел подчиняться авторитетам его собственной партии, даже если они принадлежали к правительственным кругам. Чем больше он занимался жизнью и деятельностью своего отца, тем яснее понимал секрет его успеха: он заключался в противопоставлении своих взглядов общей линии партии и в продвижении по лестнице успеха.

Первой жертвой Черчилля в парламенте стал военный министр Бродрик, представивший свой проект военных расходов. Воспользовавшись советом одного из друзей своего отца, работавшего в казначействе, Черчилль представил этот проект как откровенную насмешку над разумной экономичностью. Черчилль работал над этой речью в течение шести недель, подобно Савроле он тщательно продумывал воздействие каждого слова, заучивал ее наизусть. В речи, произнесенной ровно через три месяца после его прихода в парламент, Черчилль дал волю своему демагогическому красноречию, не пожалев сил, чтобы сделать свою жертву смешной, унизив ее. Он откровенно получал удовольствие от того, как ему удалось увлечь своей речью весь парламент. Точно так действовал и отец; в этом и заключался секрет его успеха. Однако в этот раз молодой Черчилль успеха не добился. Он столкнулся здесь с функционерами консервативной партии, отличавшимися тупостью и ограниченностью. Они с недоверием отнеслись к его выступлению и не уделили почти никакого внимания его бунту против партии и правительства. Черчилль же, вызвавший своей речью в чопорном парламенте всеобщее восхищенное удивление, сравнимое разве что с появлением райской птицы, чувствовал себя ущемленным, когда в измененном составе правительства в 1902 году он не нашел своей фамилии. Ему еще придется познакомиться с ним поближе, когда он будет давать объяснения в зале суда по поводу опубликованной им в 1906 году биографии отца. Черчилль спешил, и в то время, когда Чемберлен не очень решительно продвигал свой проект, защищавший таможенные правила в торговле, он выступил как сторонник принципа свободной торговли, ограничивавшего действия кабинета Бальфура. Этот принцип в условиях Англии того времени был очень актуальным, так как свободная торговля помогла бы накормить широкие массы народа. В дальнейшем принцип свободной торговли вывел Англию в ряды самых развитых экономических держав мира. Вполне возможно, что Черчилль стал бы в ряды активных защитников этого принципа, если бы увидел, что проведение его в жизнь встречает противодействие. К этому же времени относится, вероятно, полный отход Черчилля от консерваторов. Он хорошо понимал несостоятельность консервативной партии и ее правящей верхушки, находившейся у власти более двадцати лет. В узком кругу он не скрывал, что консервативная партия не оправдала его ожиданий и что он постарается сделать из этого соответствующие выводы. Вскоре после этого, в мае 1904 года, он совершает переход к либералам, которые ответили на такое восстание против «старого порядка» сразу же в декабре 1905 года, предложив Черчиллю должность парламентского статс-секретаря в министерстве колоний. Состоявшиеся месяц спустя парламентские выборы принесли либеральной партии убедительную победу, а ее теперь уже либеральному кандидату Уинстону Черчиллю — место в парламенте от северо-западного округа Манчестера. В парламентской борьбе Черчилль выступал за ослабление законов, запрещавших въезд в Англию; таким образом он встал на защиту пострадавших от преследований восточно-европейских беженцев. Для многих деятелей либерального Олимпа этот факт стал надежным свидетельством его преданности идеалам усыновившей его партии. В действительности же этой позицией Черчилль подтверждал свои политические симпатии и заключал необходимые ему связи, которые должны были позднее сыграть свою положительную роль.

Переход Черчилля в либеральную партию, так называемый «crossing of the floor» («переход на другую сторону») был расценен всеми как политический маневр оппортуниста, одержимого интересами собственного продвижения.

Позднее Черчилль напишет, касаясь темы «последовательности в политике», что верность политика определенным принципам должна быть выше, чем верность какой-то одной партии. Хотелось бы знать, существовали ли в то время для него такие принципы, которые могли бы оправдывать также жертвы, если бы они касались его лично? Эго предположение лишено реальности. Таких принципов для него не существовало. В консервативной партии в ее тогдашнем виде он не видел будущего, ее отжившее руководство, не способное к восприятию новых идей, не пользовалось у него ни малейшим авторитетом, взаимопонимание между ним и этим руководством становилось все слабее по мере того, как он все больше занимался биографией своего отца. Когда в 1906 году произошел пересмотр отношения к этому произведению и его стали считать — и продолжают считать до сих пор — интересным и мастерски написанным, это было не только оправданием, проявленным партией тори к личности лорда Рандолфа и его идеям, одновременно этот факт стал обвинением в адрес консерваторов, которые в свое время не пошли по указанному им пути. С понятием «демократический торизм» молодой Черчилль связывал нечто большее, чем политика партии: для него это понятие означало будущее английской демократии. Он считал себя наследником этой демократии; партиям же — как консервативной, так и либеральной — он отводил лишь вспомогательную роль. Если бы речь шла о его мнении — а Черчилль всю свою жизнь продолжал придерживаться этой точки зрения, — то он считал бы нецелесообразным и даже опасным правление одной из двух партий; он считал, что руководство страной должно осуществляться широким представительским движением. Эта «Centre Party» («Центристская партия»), которая состояла бы из либералов и консерваторов, была мечтой Уинстона Черчилля и замышлялась им как продолжение «Fourth Party» («Четвертой партии») лорда Рандолфа; она была — без неуместных упрощений — квинтэссенцией политического мышления Уинстона Черчилля. Неопровержимым является то, что Черчилль никогда не был «Party man» («человеком одной партии»), что он в течение всей своей жизни находился между партиями и стремился к тому, чтобы представлять только самого себя и только свою партию. Это качество явилось причиной того, что у представителей всех политических лагерей огромный эгоцентризм Черчилля вызывал чувство постоянного недоверия; это же качество — хотя об этом часто забывают — было одновременно решающей причиной его последующего триумфа. Несмотря на то, что своим переходом в лагерь либералов Черчилль вызвал к себе активную нелюбовь, даже ненависть со стороны консервативных масс, его называли «перебежчиком» и «крысой», однако он не порвал свои связи с влиятельными личностями консервативного лагеря; напротив, он способствовал установлению межпартийных контактов сразу же после своего первого перехода в другую партию. В 1911 году Черчилль организует «Другой клуб» («Other Club»), названный им центром, собравшим вокруг себя независимые умы, которым было под силу подняться над узкими партийными рамками. Это объединение было полной противоположностью консервативному клубу Карлтона, членом которого Черчилль оставаться не мог. Интересно, что в то же самое время, когда консервативная партия объявляет Черчилля «вне закона», он встречает двоих людей, ставших его близкими друзьями на долгие годы: один из них был ультраконсервативный депутат парламента Ф. Э. Смит (ставший позднее лордом Биркенхедом), другой — канадец Макс Эйгкин (позднее — лорд Бивербрук). Возможно, что этих людей объединял их взаимный интерес ко всему необычному, близость политических взглядов, в конце концов, приятное сознание, что можно быть другом неординарной личности, считавшейся всеми неким enfant terrible («ужасный ребенок»).

Сначала молодой парламентарий проявил себя убежденным либералом. Лорд Элгин в силу своего титула являлся членом верхней палаты парламента и возглавлял колониальное ведомство. Когда* началась кампания за показательное решение южноафриканского конфликта, он должен был уступить свое место статс-секретарю Черчиллю, который стал заместителем министра колоний. В новой должности Черчилль сразу почувствовал себя уверенно. Перед ним стояли задачи, которые он должен был решить исходя из принципа абсолютного превосходства: обеспечить британское господство в Африке, сделать своевременные уступки, проявить благосклонность и понимание в вопросах самоуправления побежденных буров, примирить их с судьбой и сделать их верными союзниками британской короны. Все это полностью соответствовало его собственным представлениям по этому вопросу, одновременно это была «просвещенная» либеральная политика. Тот факт, что лидеры бурской оппозиции Бота и Сматс стали личными друзьями Черчилля и в 1914 году, когда началась первая мировая война, обеспечили участие бурского народа на стороне Англии, подтвердил правильность политики, направленной на примирение с бурами; нужно отметить, что Черчилль был далеко не единственным, разделявшим эту точку зрения; он не поддерживал как «имперскую» линию, так и идею содружества «белых» государств.

В сущности, Черчилль рассматривал все мировое пространство как основу, на которой можно строить британское могущество, ему всегда была чуждой идея общности народов. Несмотря на его склонность к путешествиям, он очень редко покидал в эти годы Англию: один раз это была командировка в Южную Африку, в другой раз он ненадолго приехал в Канаду; он ни разу не побывал ни в одной из стран, входивших до второй мировой войны в Британскую империю.

После преобразований, происшедших в апреле 1908 года в правительстве, 34-летний Черчилль становится — в соответствии с его желанием — министром торговли, а одновременно и членом правительства, имевшим вполне реальную власть. По существовавшему до 1918 года положению о выборах каждый из вновь назначенных министров должен был пройти процедуру голосования. На этот раз Черчилль в Манчестере терпит поражение, но спустя 14 дней, несмотря на бурные сцены с участием воинствующих поборниц избирательных прав — суффражисток, — сделавших его центром своих нападок, одерживает победу в шотландском городе Данди. Непосредственный контакт с новым кругом избирателей приводит его к знакомству с Клементиной Хозьер, представительницей знатного и богатого семейства, проживавшего в этом городе. В сентябре 1908 года эта молодая женщина (ей было тогда 23 года) становится женой Черчилля. Ее нельзя было назвать первой большой любовью Черчилля, но это был исключительно счастливый брак. Можно верить утверждению Черчилля, что эта женщина, имевшая как внешние, так и внутренние достоинства, внесла в его жизнь спокойствие, умиротворенность и смогла стать верной спутницей всей его жизни.

Почти в течение двух лет — с апреля 1908 до февраля 1910 года — Черчилль в качестве министра экономики находится в центре реформаторского движения, проходившего с определенными трудностями, так как первые шаги либералов вызвали разочарование в обществе. На фоне всей реформаторской политики, носившей название «New Liberalism» («Новый либерализм»), отчетливо выступает яркая личность Дэвида Ллойд Джорджа, который становится наставником Черчилля в части проведения реформаторской политики. Этих людей связали длительные дружеские отношения и тесное сотрудничество. То, что восхищало более молодого Черчилля в «Уэльском чародее», как называли Ллойд Джорджа, было не только его умение манипулировать политическими идеями, не только его одаренность и огромная личная энергия, но в первую очередь его талант оратора, благодаря которому он мог, как говорили, «уговорить птицу слететь к нему с дерева». В этом партнерстве Черчилль охотно выполнял второстепенную роль, опровергнув тем самым распространенные о нем слухи как об опытном проводнике, но не архитекторе социальных реформ. В действительности об этом не могло быть и речи. Вся предварительная подготовка этих реформ осуществлялась «радикалами» — супругами Сиднеем и Беатрисой Вебб, У. Х. Бевериджем, К. Ф. Г. Мастерманом, создавшими для этого все интеллектуальные предпосылки. Несомненной заслугой Черчилля была его исключительная энергия, огромная увлеченность этой идеей и практический подход, которые он внес в законопроект Ллойд Джорджа. Но, несмотря на его готовность воспринять идеи «фабианцев»[13], ему остались чуждыми их идеологические установки на социальную воспитательную работу на «постепенном пути к социализму». Самым привлекательным во всех отношениях образцом для него было созданное Бисмарком социальное законодательство; по его мнению, Англии была необходима солидная доза патриархального «бис-маркианства», и хотя он предоставлял себя в распоряжение Ллойд Джорджа и супругов Вебб, то только потому, что в этих реформах, направленных на сохранение, а не на изменение существующего общественного устройства, он видел частичное осуществление демократии тори. В то же время социал-реформаторский «радикализм» был для него новым захватывающим приключением, в которое он готов был устремиться с характерным для него темпераментом; он видел в нем благоприятную возможность проявить себя защитником интересов народа и, подобно Савроле, выступать от имени тех, кто «имеет право на достойную жизнь».

Однако роль Черчилля как «спасителя народа» не ограничивалась вербальными признаниями и бравурными речами в парламенте. Он неустанно работает в качестве министра, умело проводя новые идеи. Между тем супруги Вебб вскоре замечают, что он стремится уйти от их опеки. В процессе создания рабочих мест, несомненно, ощущается их влияние; окончательное завершение процесса Черчилль поручает одному из их сторонников, У. Х. Бевериджу, будущему отцу идеи английской благотворительности. Но непосредственное содержание реформаторской деятельности Черчилля, тесно связанное и вместе с тем выходящее за рамки немецкого образца, — социальное страхование безработных, — несомненно, обнаружило черты его собственной прагматики. Прежде чем эта идея получила в 1911 году законодательное оформление как часть ллойд-джорджевского закона о социальном страховании, Черчилль принял также участие в разработке законодательных мероприятий по защите труда и, в частности, защите от несчастных случаев. Вполне вероятно, что разработкой этих идей в значительной мере занимались и другие люди, но, несомненно, Черчилль приложил все свои силы для их осуществления.

Социально-реформаторская деятельность Черчилля достигла своего апогея в 1909 году в борьбе за «Народный бюджет» Ллойд Джорджа. Высокие налоги на землю, а также большие финансовые обязательства, налагаемые на землевладельцев, должны были служить идее реформирования закона о социальной защите. Но осуществление этих идей натолкнулось на ожесточенное сопротивление консерваторов и верхней палаты парламента, лишение которой права вето привело к открытому конфликту. В борьбе за урезание политических прав палаты лордов Черчилль, занявший после январских выборов 1910 года пост министра внутренних дел, развивает поистине революционную деятельность, в радикализме с ним трудно было сравниться. «Пришло время, — заявляет он 15 февраля 1910 года кабинету, — полностью упразднить верхнюю палату». Нет ничего удивительного в том, что возмущение консерваторов было направлено главным образом на Черчилля, «предателя собственного класса», которому оказалась недостаточно просторной парламентская арена и который в качестве президента вновь образованной «Бюджетной лиги» способствовал перемещению агитационной кампании на улицы. Борьба между консерваторами и либералами заканчивается в 1911 году принятием парламентом закона, по которому палата лордов лишалась абсолютного права на наложение вето. В этом же году реформаторская деятельность была в основном завершена после утверждения закона о праве на социальное обеспечение в случае болезни или безработицы. Перед общественностью встали другие проблемы.


В эти годы Англия знакомится с молодым министром внутренних дел мистером Черчиллем с совершенно неизвестной для нее стороны. Он явно озадачил своих «радикальных», т. е. леволиберальных партийных соратников, отошедших от него после отданного им приказа о подавлении забастовки горняков Южного Уэльса с помощью полиции и военных. Несмотря на всю осторожность, проявленную им в этой акции, он в течение долгих лет оставался в положении человека, которому был брошен упрек в причастности и убийству двух бастующих рабочих. Внутри самого рабочего движения его имя стали прочно связывать с трагическим происшествием, получившим название по месту, в котором произошла трагедия, — Тонипанди. Затем всеобщее недовольство получило новое подкрепление, когда в январе 1911 года министр внутренних дел превратил простой криминальный случай в государственную акцию, санкционировав совместные действия полиции, пожарных, Шотландской гвардии — вплоть до легкой артиллерии для ликвидации конфликта местного значения, вызванного двумя анархистами, которые забаррикадировались в одном из домов на Сидней-стрит в восточной части Лондона.

Создавалось впечатление, что Черчилль руководствовался в этих случаях стремлением только к собственной славе. Это мнение подтвердилось спустя несколько месяцев, когда он отдает приказ о подавлении бастующих железнодорожников отрядом, состоящим из более чем 50 000 тяжеловооруженных солдат и, явно превышая свои полномочия, предоставляет им свободу действий. У сильного левого либерального партийного крыла, а также и у лейбористов, на поддержку которых кабинет рассчитывал с 1910 года, воодушевление, испытанное ими ранее, понемногу стало сменяться отрезвлением, принявшим теперь такие масштабы, что Асквит не упустил возможность назначить Черчилля на другую должность, и в октябре 1911 года тот становится морским министром.

До этого времени молодого государственного деятеля интересовали исключительно вопросы внутренней политики; военные и внешнеполитические проблемы касались его только с одной стороны — если они мешали проведению политики реформ. Саврола также критически относился к военным; в Лаурании войны проводились всегда с одной целью — они должны были отвлечь внимание народа от внутренних трудностей. Подобные доводы приводил молодой парламентарий и в Вестминстере, исходя из политики фискальной экономичности, в дискуссии по поводу военных расходов, предложенных мистером Бродриком; в апреле 1908 года Черчилль очень бурно отреагировал на предложение военного министра лорда Холдейна, выступившего с инициативой организовать на континенте экспедиционный военный корпус; Черчилль высказал свое отрицательное мнение в меморандуме на 14 страницах, смысл которого сводился к тому, что «ни одна нация не решится на такое опасное и провоцирующее мероприятие». К неудовольствию консерваторов и либералов, настроенных проимпериалистически, Черчилль дважды — в 1906 и 1909 годах — по приглашению кайзера Вильгельма II представлял Англию на военных маневрах в Германии в качестве именитого гостя. Позднее Черчилль не присоединился к общему осуждению Гогенцоллернов, не заметил в международной обстановке ничего, что подтверждало бы распространенное повсюду мнение о существовании «немецкой опасности». «Германия, — писал он в 1908 году в разгар яростных споров вокруг политики реформ, обращаясь к Асквиту, — готова не только к войне, но и к миру. Мы же не готовы ни к чему, кроме как к распрям в парламенте». Будучи еще министром торговли и занимаясь проектами социальных реформ, он отклонил предложенное морским министром Мак-Кенной довооружение морского флота и его доклад, содержавший «пугающие данные» о возрастающих темпах строительства в Германии. 17 июля 1905 года он заявил в Эдинбурге, что «между Великобританией и Германией ни в чем нет противоречий. Между ними нет предмета спора ни в чем; не существует также пространства, которое стало бы предметом спора между нами».

Есть доля иронии в том, что эти высказывания Черчилля вызвали не только жесточайшую критику со стороны консерваторов, но и после окончания первой мировой войны использовались британскими антисемитами. В действительности в обеих странах была определенная часть постоянно проживающего еврейского населения, что, без сомнения, способствовало установлению более тесных связей между обеими странами. Положительное отношение Черчилля к Германии этого периода также во многом объяснялось наличием в этой стране его еврейских друзей и близких знакомых, среди которых нужно прежде всего назвать сэра Эрнеста Кассела, друга Баллина. На такое независимое от общей линии мнение Черчилля могло повлиять как его сотрудничество с Ллойд Джорджем, так и с левыми либералами-реформаторами, которые видели в Германии времен кайзера Вильгельма много положительных, достойных подражания моментов. Осуждаемый многими зарождающийся германский империализм, который, несмотря ни на что, связывался в сознании Черчилля с привлекавшим его понятием ответных военных действий, не вызывал у него такого отрицания и осуждения, как у других просвещенных умов. Во всяком случае, в первые восемь-девять лет его политической деятельности он был убежден в необходимости и полезности добрососедских отношений с Германией, хотя Франция того времени в большей степени заслуживала симпатию и восхищение.

С 1911 года его ориентация неожиданно изменилась. После агадирского кризиса Англия впервые за долгое время ощутила близость угрозы войны; тогда сам Ллойд Джордж, уважаемый наставник Черчилля, направил Германии из резиденции лондонского лорд-мэра 21 июля послание с выражением озабоченности, которое заставило Черчилля по-новому взглянуть на явно ухудшавшуюся ситуацию. Еще будучи министром внутренних дел, он неожиданно стал усиливать охрану военно-морских складов, которые могли быть доступны «немецким агентам», и в августе он представил кабинету записку, в которой излагал свою точку зрения на возможный ход немецко-французской войны, в возникновении которой он был почти уверен. Он был убежден, что Англия не должна оставить французов один на один с агрессором. Став в октябре этого же года морским министром, он получил новые полномочия и новое поле деятельности, на котором он чувствовал себя не столь уверенно. Его новое положение усложнялось собственным характером, который не позволял ему останавливаться на полпути, он привык подходить к любой поставленной перед ним задаче ответственно, отдавая ей все свои силы; по его собственному признанию, получив в свое распоряжение адмиралтейство, он «не мог думать ни о чем, кроме приближающейся войны».

Если на предыдущем этапе, проводя социальные реформы, он находился под влиянием личности Ллойд Джорджа, на новой должности он сотрудничал с человеком, который не уступал ему в фанатической жажде деятельности, граничившей с манией одержимости в работе. Этим человеком был ушедший в 1910 году в отставку первый морской лорд, адмирал Фишер. Дружеские отношения этих людей были отмечены печатью их неординарных и эгоцентрических характеров, следствием чего стали бурные столкновения, которые вряд ли способствовали сохранению на долгое время отношений «учителя» (Фишера) и — значительно более молодого — «ученика» (Черчилля). Однако это партнерство — в 1914 году, сразу после начала первой мировой войны, Фишер был снова возвращен на службу — было исключительной удачей Англии этого периода. Сотрудничество этих деятелей все яснее проявляется в вопросе вооружения Англии на море, особенно после быстрого увеличения годовой квоты на строительство крупных военных кораблей, начавшееся после 1912 года. Германия была раздражена таким ходом событий, так как именно морской министр Черчилль совсем недавно выражал наибольшее понимание ее проблем. Создание флота и учреждение штаба морских сил явились результатом тех давно ожидаемых реформ, которые должны были привести Англию в состояние немедленной боевой готовности. В конце 1912 года по согласованию с Францией было достигнуто соглашение о распределении зон действия на Средиземном и Северном морях, что привело к большей концентрации британских вооруженных сил в войне против Германии.

Очень значительным, имевшим долгосрочное действие было решение Черчилля, предпринятое им в 1912–1913 годах, о переводе крупнотоннажных военных кораблей (дредноутов) с угольного на нефтяное топливо, что впервые привело Англию к целенаправленному увеличению капиталовложений в собственную нефтедобывающую промышленность; в 1914 году Черчилль заключил договор о поставках иранской нефти англо-иранской нефтяной компанией; таким образом были созданы перспективные ближневосточные связи, необходимые британской нефтедобывающей промышленности. Современным был его подход и в вопросе использования самолетов в военных целях. Сразу же после создания военно-воздушных сил (ВВС) Черчилль совместно с Королевской службой морской авиации создает морские ВВС, которые предназначались в первую очередь для целей морской разведки. Однако вся военно-морская стратегическая концепция Черчилля — Фишера остается несколько неопределенной. Причиной этому был постоянный конфликт между сухопутными войсками и флотом, которые не могли выработать совместного плана военных действий. Учитывая британские союзнические обязательства, в план совместных военных действий включалась отправка экспедиционного корпуса во Франции. Однако Фишер выступал за проведение операций на побережье Балтийского моря. Кроме того, он упорно отстаивал идею навязывания немецкому противнику фланговых морских атак, что отодвигало собственные стратегические планы Черчилля. Между Фишером и Черчиллем не было согласованности и в том, что является более предпочтительным: проникновение в порты противника и блокирование его или выманивание противника из его портов и навязывание ему сражения в открытом море; не совпадали также представления о «ближней» или «дальней» блокаде. Совершенно очевидно, что Фишер, а под его влиянием и Черчилль были убеждены в неизбежности немецко-британской войны, что они уже в 1911 году пришли к выводу о реальной угрозе военного столкновения в недалеком будущем — по некоторым данным, они ожидали его в 1914 году; оба они, по крайней мере какое-то время, всерьез надеялись, что смогут потушить конфликт в самом начале, нанеся противнику превентивный удар в его собственных гаванях и разгромив его. Не подлежит сомнению, что проводимая ими военно-морская политика способствовала быстрому росту вооружений и приведению обоих государств в состояние готовности к войне. Неудивительно, что при этих обстоятельствах справедливая и реальная оценка Черчиллем немецкого флота 9.12.1912 года в Глазго, как «великолепного», была встречена очень отрицательно по ту сторону Северного моря. Оценивая общую установку Черчилля, нужно сказать, что опасность немецко-британской войны он связывал исключительно с наличием у Германии чрезмерно большого флота, излишнего для государства, имеющего статус великой державы. С немецкой стороны, было бы самым разумным сделать из этого соответствующие выводы. Вместо этого различными источниками всячески поддерживалась фатальная вера морского министра в неизбежность немецко-британской войны: основания можно было увидеть и в отклонении дважды предложенного Англией празднования «Года флота», и в победных речах, произносимых кайзером, и в слухах, распространяемых полуофициальными кругами, близкими к немецкому флотскому начальству; не меньшую роль играли здесь «достоверные сведения» об опасных намерениях Германии, исходившие от информированных людей. Все это вызывало в Англии уже в 1912 году все усиливающийся страх перед «днем икс» — днем нападения Германии на Англию. К таким информированным лицам принадлежал Луис Бота, первый президент Южно-Африканского Союза, а также Август Бебель, вождь немецкой социал-демократии, о чем стало известно только в последнее время; их доклады постоянно находились на письменном столе Черчилля. Неудивительно, что, подготовленный таким образом, он заявлял: «Самым поздним сроком начала войны нужно считать осень 1914 года».

В начале 1914 года произошли некоторые изменения: с одной стороны, как будто уменьшилось немецко-британское противостояние, с другой — возобновились ирландские беспорядки. В конфликте 1912 года, в котором участвовали ирландские националисты, ставившие в центр своих притязаний борьбу Ирландии за независимость (гомруль), Черчилль играл значительную, хотя и не совсем ясную роль. Чтобы заручиться поддержкой либералов, которые все более настороженно следили за огромными расходами военно-морского ведомства, Черчилль вынужден был выступить на стороне правительства против непокорных жителей Ольстера — североирландских протестантов, которые под руководством их лидера — сэра Эдварда Карсона, угрожали Англии восстанием и гражданской войной. Такая задача привлекала Черчилля, поскольку в ней таился драматический аспект. Совместно с Ллойд Джорджем он отстаивал точку зрения правительства не только в парламенте, но и в самом логове льва — Белфасте (1912 год), что потребовало от него немалого мужества. Когда в 1914 году все говорило о приближающемся восстании ирландцев, он применил тактику, к которой еще не раз прибегнет: сначала решительно и беспощадно подавлял любое сопротивление, а после полной победы делал поверженному противнику определенные уступки; такая тактика помогала ему уйти от ответственности, скрыть истинного виновника конфликта и поменять местами агрессора и его жертву в глазах общественного мнения. Начавшаяся 1 августа 1914 года первая мировая война избавила Черчилля от необходимости применять эту тактику.


ВИКТОРИАНСКАЯ ЮНОСТЬ (1874 –1900) | Франклин Рузвельт. Уинстон Черчилль | ГАЛЛИПОЛЬСКАЯ ОПЕРАЦИЯ И ДРУГИЕ ПОРАЖЕНИЯ (1914 –1929)