home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



РУЗВЕЛЬТ И «НОВЫЙ КУРС»

«Эта предвыборная борьба больше чем борьба между двумя людьми. Это нечто большее, чем борьба между двумя партиями. Это борьба между двумя мнениями о цели и задачах правительства (философия управления)». Эта фраза, сказанная на одной крупной демонстрации 31 октября 1932 года в нью-йоркском Медисон-сквер-Гарден действующим президентом Гербертом Гувером, который был снова выдвинут республиканцами, могла быть взята у Рузвельта, ибо по смыслу он во время предвыборной кампании многократно утверждал то же самое. В пылкой полемике о причинах и преодолении наверняка не созданного правительством Гувера кризиса был вопрос, обязано ли федеральное правительство во главе с президентом и в какой мере, регулируя и наводя порядок, вторгаться в экономику США, чтобы устранить кризис и нищету, и в этом позиции кандидатов резко расходились. Так как этот вопрос стал центральным нервом американского понимания и касался American way of life[3], а победа одного или другого кандидата означала решительное установление курса американской внутренней политики, то эта предвыборная борьба в самый разгар Великой депрессии стала одной из самых важных в американской истории этого столетия. Глубокий и длительный, выходящий за рамки личной неприязни и партийно-политического противостояния антагонизм между Рузвельтом и Гувером был основан на этих несовместимых мнениях о функции правительства.

Гувер никогда не был сторонником «Нового курса». Все меры по ликвидации кризиса в его период правления, придерживайся он хотя бы робко «Нового курса», могли бы постепенно улучшить ситуацию, но они натолкнулись на противоположный дух. До полного физического бессилия Гувер пытался убедить американских избирателей в правильности своей правительственной философии и одновременно предостеречь от рузвельтовского «Нового курса» против кризиса. Он считал, что предлагаемые Рузвельтом «революционные изменения» напуганному нуждой и лишениями американскому народу разрушат основы американской системы, которая привела американцев к невиданным высотам. В результате, считал Гувер, будет другая Америка, в корне отличающаяся от существующей сейчас и чуждая лучшим традициям страны. Эта американская система построена на принципе личной свободы и равных возможностей, она дает каждому дельному и усердному индивидууму пространство для инициативы, отваги и подъема в социальной пирамиде. Из этой свободы индивидуума вытекают необходимость и радостная готовность объединяться добровольно с другими индивидуумами тысячью способами. Индивидуальная свобода и добровольная общественная кооперация для улучшения социальной организации, благосостояния, знания, исследования и воспитания сделали американский народ великим. «Это народное самоуправление вне правительства». Только если во время кризиса события выпадут из-под контроля отдельных личностей и добровольных объединений — местных организаций и отдельных штатов, только тогда, считал Гувер, вашингтонская центральная власть как «резервная сила» может периодически начинать действовать, чтобы сделать себя как можно быстрее снова ненужной. Но если правительство начнет вмешиваться на длительное время в экономику и общество США, то оно регламентацией повседневной жизни вскоре начнет контролировать души и мысли американцев. Свобода слова не сможет пережить, если умрет свободная промышленность и свободная торговля. Гувер считал, что американской системе грозит опасность извращения, если объявленные предложения Рузвельта и других демократов будут претворены в жизнь. Конкретно: расширение общественных расходов, по мнению Гувера, обречет свободных людей на рабский труд в пользу общественной кассы. Сознательная инфляция вместо дефляции, даже выдача платежных средств, не обеспеченных золотом, разрушит американскую систему так же, как и вмешательство государства в банковское дело. Если правительство возьмет на себя энергоснабжение, это приведет к тирании государства, включение безработных в общественные проекты и их оплата государством означали бы полный отказ от американской системы.

Классический либеральный символ веры Гувера, по которому сумма энергий по возможности свободных от государственного влияния индивидов гарантирует величайшее счастье наибольшему числу, — что в политической терминологии США закрепило его как «консервативное», — в 1928 году был созвучен с переполненным прогрессивным оптимизмом временем, а в 1932 году в связи с глубоким кризисом не был способен дать оказавшимся под тяжестью депрессии людям уверенность и надежду. И его дальнейшие заверения в том, что американская система до сих пор еще справлялась с каждым кризисом и контрмеры, соответствующие традиции доброй воли, привели бы уже в 1931 году к новому подъему, если бы новый кризис из Европы не обрушился на США, но сейчас уже ощущаются первые признаки перемен — такие заверения для безработных, голодающих и бездомных имели слабую убедительную силу. Кризис вынудил переутомившегося, недооценившего сперва претендента в кандидаты, потом, видимо, озлобившегося Гувера уйти в оборону, из которой он уже освободиться не мог. Кроме того, его неутомимо повторяемое утверждение, что страна на этих выборах стоит перед фундаментальным переводом стрелки часов, случайно оказало избирательной стратегии Рузвельта помощь, который должен был еще заставить поверить, что он лично и по-деловому является единственно возможной альтернативой.

Рузвельт предложил альтернативу. Отныне пятидесятилетний чистокровный политик был не только близким народу оратором, мастерски владевшим политическими разговорными символами нации; не только «простым фермером» и «хорошим соседом», чей здоровый человеческий рассудок позволял ему знать истинные нужды простого человека; не только Рузвельтом-путешественником, чей запланированный по совету друзей по партии предвыборный поход охватил 36 штатов США; не только человеком, который внушал надежду и уверенность, но и любителем «окунуться в толпу»; не только искусным организатором, к кому в конечном счете тянулись все нити; не только артистом сильной политики, которому удалось путем умных маневров добиться поддержки и старых прогрессивистов, и консерваторов в своей партии; не только ненавистником и демагогом, который своего оппонента мог назвать некомпетентным, но человеком с политической субстанцией, который понимал причины кризиса иначе, чем Гувер, который и до 1932 года придерживался другого основного убеждения о задачах и функциях правительства и поста президента, иначе интерпретировал прошлое нации и иначе видел ее будущее.

Во всяком случае, Рузвельт остерегался давать свою формулировку о лучшем будущем на языке теоретической национальной экономии. Почему? В поисках объяснения мирового и экономического кризиса и нетрадиционных предложений по его преодолению Рузвельт по собственной инициативе набрал новую группу консультантов, состоящую из экономистов, юристов, политологов, специалистов: аграриев, финансистов, промышленников, банкиров, биржевиков, бюджетников, энергетиков (так называемый мозговой трест — Моли, Тагуэлл, Берл, Вильсон, Джонсон и др.), которые, собравшись вместе, были едины в одном: они разделяли основное убеждение Рузвельта в том, что правительство обязано активно, по плану и с дальней перспективой вмешиваться в экономику и общество США. В дискуссиях, на которые уходили месяцы, Рузвельт проявил себя как глубоко знающий, любознательный и критический собеседник; он пришел к выводу, что нет обоснованного научного объяснения кризису, а также стройной концепции для его преодоления. Мозговой трест был создан по принципу основного убеждения, а не экономической теории. Он вырабатывал не народнохозяйственное научное мнение, а лишь множество отдельных предложений по преодолению кризиса в различных секторах экономики Соединенных Штатов.

Это означало для Рузвельта, что если при обсуждении вопроса не удавалось достичь единого мнения, а ему нужно было включить это в свою программу или предвыборную речь, он был вынужден опираться на свою собственную точку зрения. Этот факт Рузвельт ни в коем случае не воспринимал в тягость, скорее это усиливало его негативное отношение к догматическим научным мнениям и склонность к методам прагматического экспериментирования: «Стране нужно и страна требует, если я правильно оцениваю ее настроение, упорного экспериментирования. Здравый человеческий рассудок велит испробовать метод и, если он терпит крах, добровольно отказаться и начать новое экспериментирование».

Рузвельт использовал меморандумы своих советников и наброски выступлений, насколько они для него были приемлемы, соотносимы с его основными убеждениями и политически своевременными. Как раз последний аспект политик Рузвельт никогда не упускал из виду. У него не было ни малейшего желания свои шансы на выборах приносить на алтарь мнимой цельной теории. Наконец, он хотел стать президентом США, а не профессором национальной экономии в Гарварде. Советники были ему нужны, чтобы кристаллизовать, улучшать его идеи. Даже проекты речей Рузвельт часто слово за словом исправлял, вычеркивал, применительно к своему собственному опыту и оценке ситуации, чтобы сформулированная программа, выдержанная в его стиле, была собственной. Следы «Нового курса» ведут не только назад к его советникам 1932 года, но также и к рузвельтовскому происхождению, его воспитанию в Гротоне и идеалам Пибоди, к его первым предложенным реформам как прогрессивиста в эру Вильсона, к его опыту, когда решался вопрос о вступлении США в войну, и к военным 1917–1918 годам, вплоть до его борьбы на выборах 1928 года и конкретного опыта, который он накопил, будучи губернатором в штате Нью-Йорк, при преодолении кризиса.

Полемическим исходным пунктом его предвыборной борьбы было требование сделать находящегося на высоком посту политика ответственным за кризис. Четыре обвинения все еще выдвигал Рузвельт, нередко на языке Библии, Гуверу и республиканскому руководству, считая, что они своей неправильной политикой, а именно спекуляциями и перепроизводством, способствовали причинам кризиса, ввели народ в заблуждение относительно тяжести кризиса, ошибочно сделали ответственными за это другие нации и отказались путем активной кризисной помощи устранить зло у себя дома. По мнению Рузвельта, в основе американской экономической философии экономического невмешательства лежит фальшивый человеческий образ, согласно которому человек не способен вмешиваться в так называемые неизменные законы рынка, а периодически наступающие кризисы должен терпеть. «Но пока они ведут болтовню об экономических законах, мужчины и женщины умирают». Такая несозидательная правительственная философия распространяет лишь отчаяние, безнадежность и страх и является глубоко неамериканской, покровительствующей меньшинству корыстолюбивых (the selfish few) на вершине социальной пирамиды и забывающих о миллионах людей, которые без денег, без власти и социального статуса прозябают в своей основе.

Нельзя допускать, чтобы экономической жизнью могла овладеть небольшая группа людей, чьи взгляды на общественное благополучие окрашены тем фактом, что они путем ссуд и операций с ценными бумагами могут получать огромные прибыли. Гувер и республиканцы забыли, что нация — общность интересов, где все взаимозависимы. Президент, по Рузвельту, одновременно вождь, оратор и прежде всего воспитатель всей нации, не должен рассматривать себя как поверенного в делах привилегированного меньшинства, а способствовать благу простого человека.

Это понимание было для Рузвельта не только ответом, соответствующим ситуации, связанной с Великой депрессией, а также определением места своего настоящего, которое он выделил из интерпретации американской истории и традиции. «Я не позволю Гуверу ставить под сомнение мое американство», — заметил он как-то раздраженно, когда слушал речь Гувера в Медисон-сквер-Гарден по радио. Как заявил Рузвельт в своей ставшей знаменитой речи перед Commonwealth Club[4] в Сан-Франциско, победой Томаса Джефферсона, автора проекта Декларации независимости 1776 года, на президентских выборах 1800 года и борца за равноправную демократию против консервативно-элитарного понимания государства, своего противника Александра Гамильтона, который выступал за сильное автократическое управление немногих — образованных и богатых — народом, была заложена гарантия свободы и благополучия всех американцев, являющаяся исходным и конечным пунктом американской правительственной системы, по существу, в равном аграрно выраженном обществе. Но из этой системы с середины XIX столетия постепенно стала уходить экономическая база, а именно из-за промышленной революции, которая привела к неслыханной концентрации власти, капитала и влияния в руках небольшого количества «титанов», к образованию концернов и финансовых магнатов. В 1932 году экономическая жизнь нации определялась 600 концернами, которые завладели 2/3. промышленности Соединенных Штатов. В последней трети оказались 10 миллионов мелких предпринимателей. Долго, как считал Рузвельт, не хотелось видеть опасности, которая возникла из этого события: употребление экономической власти без учета общего благосостояния, потеря свободы и равенства возможностей для маленького человека, потому что тот, кто на Западе из-за «крупных экономических машин» потерял работу, на Востоке не нашел больше открытых границ и как следствие — перепроизводство, снижение спроса и безработица.

Анализируя это, Рузвельт увидел себя в подобной ситуации, как когда-то и Джефферсон. Он тоже укротил опасности слишком большой мощи правительства, не отказываясь от принципа национального правительства, но теперь оно должно было создавать новые экономические опасности, не подвергая сомнению принцип сильных экономических единиц. Новая задача — это разъяснение экономических прав человека, это новый социальный контракт, который гарантирует каждому американцу право на собственность и приличную жизнь без страха и голода. Для этого не нужны новые фабрики, железные дороги, концерны и производственные рекорды, а необходимо грамотное правительство, которое в сотрудничестве с общественными группами будет заботиться о том, чтобы лучше управлять уже существующими фабриками и богатством, находить рынки сбыта для американских излишков, решать проблемы регулирования производства и потребления, справедливого распределения богатств и товаров и приспособления экономической организации страны к нуждам народа.

Как следствие этого определения своего настоящего Рузвельт агитировал, в частности, за программу, которая обещала всем группам общества помощь, и заявил о государственном вмешательстве в экономику, что в американской истории не имело аналога, не считая военных 1917–1918 годов. В этом заключалась суть почти всех мероприятий — и нелепостей — будущего «Нового курса».

Фермерам, которые в это время составляли четверть сельского населения, и сельским жителям в широком смысле слова, которые составляли свыше 40 % населения, Рузвельт обещал долговременную и краткосрочную помощь. Их затяжную, связанную с перепроизводством бедность можно было преодолеть только введением в аграрном секторе принципа планирования, если использование земли и структура налогов будут длительное время меняться. Краткосрочно должна быть уменьшена ипотечная нагрузка, которая давит на фермеров, путем государственной помощи кредитами, отменены невероятно высокие таможенные тарифы, которые в связи с мероприятиями за рубежом по взиманию платы закрыли для фермеров заокеанские рынки. Нужно было снизить таможенные тарифы государством, чтобы поднять покупательную способность сельского населения. В вопросе таможенных пошлин, правда, в конечной фазе предвыборной борьбы вопреки своим убеждениям Рузвельт сделал оппортунистический обратный ход, когда республиканцы использовали глубоко засевший страх фермеров, утверждая, что Рузвельт путем объявленного снижения пошлин разрушит их внутренний рынок.

И в индустриальном, и в промышленном секторе, по мнению Рузвельта, правительство, сотрудничая с соответствующими группами, должно энергично вмешиваться в планирование и регулирование. Как пример устаревших и разорительных конкурентных отношений он назвал стоящую на грани банкротства систему железных дорог США. Для своей любимой идеи взять под контроль частные энергетические предприятия, чтобы заставить их предоставлять свои услуги по доступным ценам, он разработал «программу из восьми пунктов». Если он не хотел переводить их в общественную собственность, то вашингтонское правительство должно было в четырех различных частях США построить гидроэлектростанции на реках Колорадо, Теннесси, Св. Лаврентия и Колумбия, чтобы там предусмотреть меры против шантажа общественности бессовестными дельцами. Эти две области были конкретным примером для рузвельтовской всеобщей концепции нового порядка в индустриальном секторе, который был нацелен на то, чтобы при помощи и контроле правительства ограничить губительную конкуренцию, скоординировать производство и распределение благ и путем устранения перепроизводства привести экономику в новый баланс.

После спекулятивной оргии двадцатых годов и последовавшего биржевого краха важным было и преобразование всей банковской и биржевой системы. Рузвельт заявил о строгих мерах контроля в случае его избрания.

Его предложения по неотложной кризисной помощи для миллионов безработных были тесно связаны с его социальной политикой в штате Нью-Йорк. Правительство в Вашингтоне обязано было принять меры, чтобы люди в США не умирали от голода. Забота о безработных и общественные программы по изысканию рабочих мест должны в короткий срок уменьшить бедственное положение, а долгосрочные структурные изменения — узаконенное страхование безработных, укороченный рабочий день и гарантированная минимальная зарплата — улучшить судьбу рабочих.

Ввиду тяжелейшего экономического кризиса в истории США Рузвельт выступал не с революционными намерениями за радикальную программу планирования под контролем государства, которая когда-то была сформулирована в мирное время кандидатом в президенты.

Весной 1930 года он писал: «Я не сомневаюсь, что страна, по крайней мере одно поколение, должна стать довольно радикальной. История учит, что нации, где такое случается, избавлены от революций». Он считал себя человеком, который одновременно и сохраняет, и изменяет традиции и идет вперед. Он никогда не думал о том, чтобы ставить под сомнение основы американской системы, как и частную собственность, мотивы прибыли, региональное и функциональное разделение управления, свободную прессу и свободное вероисповедание. Несмотря на свои резкие нападки на некоторых корыстных руководителей, стоящих на вершине общественной пирамиды, он не был идеологом классовой борьбы. Это глубоко противоречило его основному убеждению о должности президента как поверенного community of interest[5]. С предпринимателями и банкирами, которые оставались ответственными за все в совокупности, он поддерживал хорошие контакты, но не рассматривал их как характерные маски. Он не был, само собой разумеется, марксистом или социалистом, как утверждал Гувер на последнем этапе предвыборной борьбы. Так же мало он хотел быть причисленным к капиталистам. Если бы Рузвельта спросили о его основных политических убеждениях, он бы с обескураживающей скромностью сказал, что он христианин и демократ.

В случае, если американская система не сделает то, что, по мнению Рузвельта, она должна сделать, т. е. служить на общее благо и создать каждому американцу приличное жизненное существование, тогда, конечно, реформируя, планируя, используя нетрадиционные средства, должно вмешаться правительство. Это уже веление здравого человеческого разума и человеческой порядочности.

Хотя Рузвельт, как известно, никогда не претендовал на теоретически законченную программу, что для него всегда значило «догматическую», в его предвыборных выступлениях, конечно, имелось очевидное противоречие, которое раздражало не только Гувера, несмотря на указания Рузвельта, что его реформаторские предложения носят лишь экспериментальный характер. В то время как пропагандируемый «Новый курс» должен был привести к более высоким государственным ассигнованиям, Рузвельт одновременно обещал положить конец скромной дефицитной расходной политике Гувера и снова вернуться к сбалансированному бюджету. Это была не предвыборная пропаганда кандидата, который когда-либо обещал своим соотечественникам все самое лучшее в мире, а это было выражение распространенной и разделяемой также Рузвельтом позиции, которая еще не знала научной теории как делать долги, а министра финансов примеряла к модели экономного отца семейства.

Из высказываний Рузвельта избиратели, кажется, поняли, что кризис подготовил страну для нового начинания Рузвельта, а доверие к Гуверу, республиканцам, деловому миру и традиционным концепциям разрушил. 8 ноября 1932 года Франклин Делано Рузвельт — 22 809 638 голосами против 15 758 901 — был избран 32-м Президентом Соединенных Штатов Америки, в то время как его партия получила большинство голосов в сенате (59 демократов и 37 республиканцев) и палате представителей (312 демократов и 123 республиканца). Рузвельт достиг своей цели. «Это самая великая ночь в моей жизни», — признался он, когда его обняла мать. Только Элеонор оставалась в общей суматохе и энтузиазме в связи с победой заметно сдержанной, ее волновало смешанное чувство. Как позже призналась, она ясно увидела, что победа ее мужа означала конец ее личной жизни. Она внимательно наблюдала за женой Теодора Рузвельта и знала, что значит быть женой президента.

Но еще оставалось почти четыре месяца до вступления в должность 4 марта 1933 года, когда Рузвельт формировал свой кабинет, работал над правительственной программой, избежал пуль во время покушения, которые смертельно ранили мэра города Чикаго; в эти месяцы он отказывался каким-нибудь образом взять на себя ответственность за отчаянные усилия Гувера сохранить страну в состоянии полного экономического застоя. Ибо распространяющиеся как степной пожар случаи краха банков все больше убеждали губернаторов отдельных штатов в феврале и начале марта 1933 года объявить «банковские каникулы». 3 марта, в пятницу, наступила явная паника, владельцы счетов начали толпами в еще открытых банках снимать свои деньги, чтобы спасти сбережения, что привело к полному развалу банковского дела. В связи с этой ситуацией, которая повергла страну в парализующее отчаяние, Рузвельт боялся, что предложение Гувера взять всю ответственность преждевременно на себя — это заманивание в ловушку; Гувер выразил свое подозрение в том, что Рузвельт отвечает на дальнейшее ухудшение бездействием, чтобы начать свое вступление на пост более эффектно.

В действительности Рузвельт взошел на национальную сцену 4 марта 1933 года как носитель блага и покинул ее только после трехкратного переизбрания в 1936, 1940 и 1944 годах — до сих пор единственный феномен в американской истории — в связи со смертью 12 апреля 1945 года.

Рузвельт как бы за одну ночь изменил настроение нации, потому что он преобразовал фактическое положение президента и федерального правительства. В значительно большей степени, чем даже при Теодоре Рузвельте и Вудро Вильсоне, Белый дом стал энергетическим центром всей американской правительственной системы, источником новых идей, движущей силой торговли, мотором социальных преобразований, а вместе с этим, в представлении Рузвельта, он стал олицетворением общего благополучия. Для большей части населения правительство впервые стало составной частью их повседневной жизни, центральным пунктом ожиданий и надежд. С первого дня его президентства проявились динамика, экспериментирование и руководящая воля Рузвельта. Свою речь при вступлении в должность 4 марта 1933 года он превратил в демонстрацию своей решимости принимать меры сразу же и, в случае необходимости, действовать на основе особых законодательных полномочий, если конгресс на чрезвычайном заседании не примет необходимые меры. Рузвельт только слово «leadership»[6] произнес пять раз. Одновременно он попытался заверить американский народ, что тот не станет жертвой могущественного рока. Единственное, чего должна опасаться нация, так это самого страха.


И по истечении первых ста дней его президентства, ставших знаменитыми, когда Вашингтон чуть не взорвался от активной деятельности, а конгресс в рекордном темпе одобрил большинство законопроектов президента, несмотря на некоторые неуспехи, неслаженность некоторых мероприятий и на растущую оппозицию слева и справа, он все время был в действии, вплоть до 1938 года в борьбе за «Новый курс», а с 1939 года против «Оси Берлин — Рим» и Японии. Хотя два больших события, затрагивающих американскую систему 30-х и 40-х годов, — Великая депрессия и попытка Германии, Италии и Японии нарушить мировой статус-кво — давали ему шанс для действия (ни один политик не может создавать сам условия для своих действий), но одновременно требовались особые политические способности Рузвельта, чтобы использовать этот шанс и трансформировать президентскую должность.

«Roosevelt ran the show»[7] до границ своих возможностей, которые даны президенту на основании американской конституционной системы, потому что он после двадцатилетнего изучения виртуозно овладел всеми ее правилами игры, объединяя мессианизм Вильсона с сильной политикой и необходимым талантом наглядной агитации для политического выживания в условиях демократии американского образца. Он мог, по-видимому, без устали исполнять одновременно несколько ролей, что всегда запутывало современников и историков в поисках «истинного» Рузвельта. «Рузвельт — сложнейшее человеческое существо, которое я когда-либо встречала», — так писала в своих воспоминаниях единственная во всех кабинетах Рузвельта женщина,уминистр по социальным вопросам Френсис Перкинс.

Если считать правдой, что проба силы президента состоит в его способности навязать конгрессу свою волю, то Рузвельт выдержал этот экзамен, по меньшей мере в начале своего правления, с блеском. Как ни один президент до него, он вырвал у конгресса законодательную инициативу и расширил в этом смысле законодательную функцию президентского ведомства. Он наводнил Капитолий особыми посланиями и законопроектами, в случае необходимости использовал право вето по отношению к решениям конгресса, очаровывал депутатов и сенаторов в личных беседах, использовал возможности для патронажа учреждений, когда было необходимо, оказывал давление на конгресс с помощью общественного мнения.

Рузвельт завладел передовицами ежедневной прессы, как ни один президент до него, и не в последнюю очередь в связи со своей суверенной политикой открытых дверей для вашингтонских журналистов. Из года в год два раза в неделю у его письменного стола бывало до двухсот журналистов, и они могли задавать ему без письменного предупреждения любой вопрос, какой хотели. Эти конференции проходили с участием свободной прессы. Путем смешения юмора и серьезности, открытости и ловкого умалчивания он занимался одновременно информационной политикой и агитацией за свою программу. Он производил на журналистов большое впечатление (к некоторым из них он обращался по имени) своей остроумной находчивостью, феноменальным знанием деталей и впечатляющей памятью.

И второй медиум этой эпохи — радио — он использовал несравненным образом как инструмент своей политики. Наряду с установившейся привычкой его обращений по радио в качестве губернатора в Нью-Йорке через неделю после вступления в новую должность он начал свою первую беседу у камина — «доверительный разговор с народом Соединенных Штатов». Приятным голосом, полным твердости и доверия, который был понятен среднему американцу, он говорил о политике как отец семейства в своей комнате. Тайна успеха этих радиопередач, которые собирали миллионную публику, состояла в том, что этот разговор не был для народа запутанным узлом, а выражал его понимание демократии. Основным убеждением Рузвельта было то, что способная к руководству демократия живет доверием, согласием и участием среднего гражданина, чтобы не соскользнуть в сторону олигархии или даже диктатуры. Он считал, что особый долг президента — вести воспитательную работу путем информации и прямых обращений, пробуждать и поддерживать интересы и активность граждан. Чтобы найти доступ к простому американцу, президент должен был прибегнуть к простому языку и проникнуть в его образ мышления, осознать, что его интерес направлен не на абстрактные теории, а на главные человеческие проблемы, такие, как забота о трудоустройстве, здоровье, жизненный уровень и обеспеченное будущее. Уже первая «беседа у камина» о банковских делах была мастерским достижением перевода сложных взаимосвязей в понятное и доступное положение дел.


Переложение самых трудных пунктов политики на президента и вашингтонскую исполнительную власть проявляло себя в структуре администрации. С 1933 года как грибы после дождя вырастали все новые ведомства, комитеты и комиссии в классических министерствах и при них, которые постоянно изменялись, распускались и вновь образовывались, нередко становились ненужными. Сторонников четко ограниченных компетенций, придерживавшихся установленного прохождения по инстанциям, это могло привести в отчаяние. Кажущаяся неразбериха в управлении закрепила за Рузвельтом славу плохого администратора. Это до некоторой степени верно, однако в этом образе действий скрывался метод. Рузвельт делал ставку на спонтанность, личную инициативу, импровизацию, эксперимент, конкуренцию и соперничество как на движущие силы «Нового курса», и позднее ни в мирное, ни в военное время Рузвельт не ставил перед собой задачу создать совершенную бюрократию. Кроме того, дробление власти вне президентского уровня соответствовало виртуозно управляемой им технике «разделяй и властвуй». Он сохранил за собой свободу решений и последнюю ответственность как раз таким образом, что в деловом, личном и учредительном отношении оставлял альтернативы открытыми, использовал все больше информационных каналов, никто не пользовался монопольным правом для доступа к президенту, а непримиримых министров и советников принуждал к все новым компромиссам. За вполне справедливыми жалобами политиков из окружения Рузвельта на его нетрадиционные и неожиданные привычки в подаче информации и принятии решений стояла поэтому также задетая мера оскорбленного тщеславия.

Изменения в президентском правлении и усиление вашингтонской бюрократии были одновременно предпосылкой и следствием политики «Нового курса», цели, сферы и противоречия которого вырисовывались крупными контурами еще в предвыборной борьбе. Согласно пониманию Рузвельтом нации как общности интересов должна была последовать политика «диагонали», по которой должна была осуществляться помощь группам с вовлечением всех сфер экономики. Рузвельт пообещал оказать решительную помощь в связи с кризисом, дать отдых экономике и долгосрочные реформы, которые должны были сделать невозможным повторение катастрофы. Законодательство «Нового курса» отражало эти цели в различном сочетании, нередко делались попытки достичь одним мероприятием сразу две или даже три цели одновременно.

Первая область, которой Рузвельт решил заняться сразу же по вступлении на пост после провозглашения «банковских каникул» и для которой с 1933 по 1936 год создавал необходимую законную основу, была денежная и кредитная система США. Все меры в этой области служили в первую очередь трем целям: во-первых, радикальные реформы хаотичной и очень устаревшей банковской системы США, структурная слабость и недостаточное денежное обеспечение которой проявились четко только в том, что с 1921 по март 1933 года число банковских учреждений в связи с неплатежеспособностью уменьшилось с 31 000 на 17 300, это больше всего коснулось небольших сельских банков, которые не относились к федеральной резервной системе; во-вторых, была также необходима реформа системы акционирования и биржи, которая соответствовала очень популярному требованию, так как миллионы людей с небольшими сбережениями думали, что банкиры с Уолл-стрит путем своих недобросовестных махинаций лишают их денег; в-третьих, создание законов в сфере инфляционной политики, чтобы путем увеличения денежной массы победить дефляцию.

По банковским законам государственные инспекторы осуществляли контроль над выплатой платежей и за реализуемыми банковскими субстанциями. Созданное еще при Гувере общество по восстановительному финансированию начало скупать привилегированные акции частных банков, чтобы так укрепить их денежное обеспечение и через связанные с этим права акционеров оказывать свое влияние на политику предпринимателей и менеджмент; полномочия федеральной резервной системы, а также влияние правительства на эти учреждения были значительно расширены, только теперь стало возможно нечто вроде национальной денежной политики. Существовавший до этого универсальный банк был разделен, отныне обычные коммерческие банки не имели права работать с ценными бумагами. Для среднего гражданина психологически важнейшим постановлением была установленная обязанность по гарантии и страхованиям для всех частных вкладов; с 1 июля 1937 года депозитное страхование для всех банков страны было обязательным, и биржа почувствовала регулирующую руку государства. Выпуск акций в будущем подлежал контролю правительства, чтобы избежать слишком высокой доходности акций или вообще спекуляции с фиктивными фирмами (горький опыт кризисных времен).

Наряду с возобновлением работы банков Рузвельт должен был, если он хотел вернул доверие народа к правительству, действовать немедленно, чтобы заняться не терпящими отлагательства социальными проблемами и улучшить судьбу хотя бы части из 12 миллионов безработных и их родственников. Нельзя и не было права ждать, пока реформенное законодательство принесет ожидаемые экономические плоды. Средствами предварительного улучшения были прямые социальные выплаты из госбюджета в отдельные штаты и общины. Но прежде всего начала действовать в марте 1933 года ограниченная сроком как вынужденная мера обширная программа по трудоустройству, вопреки прежним намерениям прекратившая свое действие только с вступлением США во вторую мировую войну, потому что «Новый курс», хотя и смог значительно облегчить положение безработных в мирное время, но не смог решить полностью проблему безработицы. Как бы запутана ни была система различных сменяющих друг друга программ и организаций, как бы ни реализовывались проекты по трудоустройству и капиталовложению, основная идея была проста: подобрать с улицы тех трудоспособных безработных, которые не могли реализовать себя в частном секторе экономики, спасти их от обнищания и отчаяния и вернуть им чувство собственного достоинства и уверенности в заработках на жизнь путем осмысленного участия в общественном труде.


Выплата по оказанию помощи государством охватывала с 1933 по 1935 год временами до четырех миллионов семей. Самая обширная программа по оказанию помощи в трудоустройстве под руководством нью-йоркского социального рабочего Гарри Хопкинса — после смерти Луиса Хау в 1936 году он стал ближайшим доверенным лицом Рузвельта — обеспечила работой с 1935 по 1941 год восемь миллионов человек. Если прибавить сюда их семьи, то тогда 25–30 миллионов человек имели — хотя и скромные — заработки, участвуя в общественном труде.

Под руководством Гарри Хопкинса его организация построила 122 000 общественных зданий, 664 000 миль новых дорог, 77 000 мостов и 285 аэродромов. И учителя, и ученые, и работники искусств, и писатели получили работу, чем Рузвельт привлек на свою сторону важный слой населения, который способствовал созданию хорошего мнения о «Новом курсе». Не было ни одной социально значимой программы, которая не была претворена в жизнь.

Можно рассматривать программу по ликвидации безработицы, с точки зрения конъюнктурной политики, как скромную попытку повышения массовой покупательной способности масс. Однако, по меньшей мере в первые два года «Нового курса», новое оживление конъюнктуры после неслыханного падения цен должно было в первую очередь последовать благодаря государственной контролируемой стабилизации и повышению цен, а именно в аграрном и индустриальном секторе. Путем денежной инфляционной политики, ликвидации перепроизводства и разорительной конкуренции должны были подняться цены, заработки и прибыли, чем была заложена основа для более высоких доходов фермеров и заработков рабочего класса, которая должна была оживить покупательную способность масс. Это была конъюнктурно-политическая программа в аграрном и индустриальном секторе, хотя ее смысл этим не исчерпывался.

Первый закон о приспособлении сельского хозяйства к низкому спросу от 1 мая 1933 года, за которым до 1938 года последовал целый ряд других законов, по высказыванию самого Рузвельта, являлся самой радикальной мерой, которая когда-либо была предложена в аграрном секторе. Закон, возникший в результате тесного сотрудничества с заинтересованными аграрными объединениями, ликвидировал рыночный механизм сбыта и спроса с тем, чтобы путем государственного контроля и стимулирования довести покупательную способность фермеров по сравнению с другими секторами экономики до уровня процветания, каков был период с 1909 по 1914 год. Рузвельт поддержал этот закон всем сердцем, так как он был убежден еще и до 1933 года, что недостаточная покупательная способность сельского населения является фактором, обостряющим кризис также и в промышленности. В многочисленных речах он наглядно демонстрировал на примере отношений города и деревни свое основополагающее убеждение, что американское народное хозяйство является бесшовной тканью двусторонней зависимости, например, текстильный рабочий в штате Нью-Йорк становится безработным, если фермер где-то на Среднем Западе не будет иметь выручки для покупки одежды. Двояким образом должна будет к фермерам притекать покупательная способность: с одной стороны, за счет уменьшенного внутреннего предложения поднимутся цены, с другой стороны, фермеры будут за то, что они добровольно не возделывают и не выращивают, получать компенсационные выплаты, которые повышаются за счет совершенствования налогов, а в конечном счете за счет потребителя.

Помощь для сельского хозяйства не ограничивалась этим центральным аспектом. Годами издавался целый ряд законов, чтобы улучшить кредитные возможности фермеров, снизить их долги и усилить защиту от ипотечного бремени. Проекты по переселению, законы по получению земли и защите от эрозии, а также электрификация сельского хозяйства служили этой же цели. Хотя государственное вмешательство сначала было задумано как ограниченная сроком чрезвычайная мера и Верховный суд страны 6 января 1936 года объявил контроль за производством в практикуемой до сих пор форме противоречащим конституции, были созданы новые законы по производственному контролю, а с 1938 года поддержка цен стала основой национальной аграрной политики, когда был создан государственный закупочный пункт, чтобы принимать излишки от рынка.

Кризис перепроизводства толкнул к вмешательству в индустриальный сектор. Федеральный закон об индустриальном восстановлении от 16 июня 1933 года отражал замысел Рузвельта создать национальную общность интересов, его надежду на то, что появится возможность путем объединения государственного контроля и добровольного сотрудничества удовлетворить интересы всех, чтобы одновременно ограничить разрушительную конкуренцию и перепроизводство, поднять заработки, сократить рабочее время и повысить цены. Для этой цели в каждой отрасли хозяйства должны быть введены кодексы честной конкуренции, которые вырабатываются или самими участниками, а потом санкционируются президентом, или, если нет единой доброй воли, это мог решить президент по своему усмотрению. Проведение и наблюдение было поручено ведомству, которое под эмблемой «Голубой орел» проводило успешную рекламную кампанию и некооперативные отрасли хозяйства подвергало общественному давлению.

Вначале закон был встречен всеми участниками с энтузиазмом, через полгода почти 80 % промыслового хозяйства работало под контролем 550 кодексов честной конкуренции. Индустрия и торговля использовали шанс для обсуждения производства и цен, а также для принятия мер по антитрестовским законам, которые как раз до этого бездействовали. Наемные работники имели впервые в истории США право на создание внепроизводственных организаций и с помощью своих избранных представителей могли вести свободные переговоры с работодателями. Президент сам издал постановление, которым запрещалось использовать труд детей, не достигших 16 лет, была установлена минимальная заработная плата, ограничена рабочая неделя промышленных рабочих до 35, а для служащих до 40 часов в неделю.

Но восторг первого часа пролетел быстро, с 1934 года концепция Рузвельта относительно «общности интересов» стала распадаться под натиском критики со всех сторон. Потребительские организации жаловались на недостаточное количество представительств, защищающих их интересы. Особенно ремесленники, предприниматели, мелкие мастеровые считали, что «кодексы» несправедливо покровительствовали крупным предпринимателям и концернам. Растущая часть предпринимателей, которые в период наибольшего бедствия охотно приняли протянутую им руку помощи государства, оказывала наибольшее действие на организацию «кодексов» с тем, чтобы добиться улучшения своего конъюнктурного положения в цепи ограничений конкуренции и прибылей, теперь встала на конфронтационный путь по отношению к «Новому курсу». И до сих пор слабое, децентрализованное, разрозненное, организованное преимущественно по профессиональному принципу и плохо защищенное в своих правах профсоюзное движение должно было признать, что раздел 7а акта об индустриальном восстановлении прежде всего не оправдал надежд и не принес желанных результатов, потому что многие предприниматели пытались не выполнять свои трудовые и организационные обязательства, обложили закон об индустриальном восстановлении тысячами судебных жалоб, бойкотировали создание независимых профсоюзов, а созданные Рузвельтом всевозможные комиссии по улаживанию конфликтов были не в состоянии положить конец недобросовестным, часто грубым методам борьбы со стороны работодателей. Число забастовок в 1934–1935 годах росло с огромной силой. Этот период характерен спадом интереса к прежней концепции восстановления, и в мае 1935 года был вынесен приговор Верховного федерального суда о признании «кодексов» не соответствующими конституции.

Концепция Рузвельта о широком и свободном сотрудничестве правительства предпринимателей и рабочего класса в связи с этим приговором получила смертельный удар. Хуже того: политике «диагонали», основанной на понимании Рузвельтом нации как общности интересов, а правительства как ответственного регулятора социальных преобразований, одним словом, «Новому курсу» — в связи с несбывшимися надеждами рабочих и неорганизованных меньшинств, а также перед лицом оппозиции справа, консервативных предпринимателей и Верховного федерального суда — грозил крах. Рузвельт оказался в начале 1935 года на несколько месяцев в политическом и стратегическом кризисе, решение которого стало поворотным пунктом во внутреннем развитии «Нового курса». Сначала сомневаясь, а потом все решительнее он повернул «влево»: если содержание его «Нового курса» не могло быть претворено в жизнь с деловым миром и федеральным судом, то надо направить свои усилия против них, он должен вести борьбу от имени большинства американцев против «немногих», «себялюбивцев» и «реакционеров» и следовать поляризованной стратегии, чтобы одновременно ковать новую коалицию для борьбы за пост президента в 1936 году.

Этот поворот, часто называемый как «Новый курс-2», был навязан Рузвельту обстоятельствами. Он возник не в связи с произвольным решением, а в соответствии с его основным убеждением. Рузвельт должен был действовать, чтобы победить на выборах и не потерять своего руководящего поста.

Одним из таких обстоятельств была все более обостряющаяся критика «Нового курса» в целом со стороны большой части американских предпринимателей, что сильно огорчало Рузвельта. Когда ушедший в отставку вице-президент концерна «Дюпон» написал Джону Раскобу, создателю фирмы «Эмпайэ Стейт Буилдинг» и члену демократической партии, что пять негров и повар его личной лодки действительно заявили о своем уходе со службы, потому что правительство больше платит, это побудило Раскоба поставить критику «Нового курса» на официальную основу. В результате был основан «Американский союз свободы», который, несмотря на сильную финансовую поддержку, проиграл выборы в конгресс в 1934 году. На деле критика была направлена на требование отменить снова «Новый курс» из-за вмешательства государства и по возможности скорее вернуться к принципу экономического невмешательства и курсу 1929 года. Противники Рузвельта считали, что бедственное положение преодолено, дальнейшее регламентирование государством только препятствует резкому подъему, так как недостаток «доверия» предпринимательского мира блокирует инвестиции. Искусственные вмешательства государства мешают естественным поправкам. Президент торговой палаты договорился даже до того, что Рузвельт ведет США к диктатуре, и на горизонте вырисовывается социалистическое или фашистское планирование хозяйства. Даже пресса утверждала в ходе предвыборной борьбы 1936 года, что Рузвельт является кандидатом коммунистов. Для многих консерваторов президент стал самым ненавистным человеком в стране. Эта мощная критика должна быть понята как злобная реакция общественного слоя, чье высокое положение в обществе за немногие годы сильно пострадало. Из влиятельных полубогов, которые своим социальным положением были обязаны общепризнанному распределению денег и добродетели, они стали вдруг в обществе хищными паразитами, чье себялюбие дурно сказалось на мировом экономическом кризисе.

С точки зрения Рузвельта, еще опаснее, чем сопротивление предпринимателей была оппозиция из девяти стариков, средний возраст которых был за семьдесят лет и которые, по мнению президента, были намерены заблокировать необходимые социальные преобразования: члены Верховного федерального суда. С января 1935 по май 1936 года суд подверг контролю утвержденные конгрессом законы «Нового курса». Одиннадцать законов, а также закон об индустриальном восстановлении и адаптации сельского хозяйства, были объявлены противоречащими конституции. В сущности, дело касалось вопроса, имело ли право федеральное правительство, ссылаясь на бедственное положение и общее благосостояние страны, действуя на установленном этими законами правовом поле, вмешиваться в частную собственность, частные договорные отношения и в компетенцию отдельных штатов. Как раз этот конфликт с Верховным федеральным судом еще раз со всей ясностью демонстрировал, в чем сущность «Нового курса». По меньшей мере до 1937 года с небольшим перевесом большинство судей придерживались традиционной концепции, утвердившейся в семидесятых годах XIX столетия, которая строго ограничивала вмешательство федерального правительства в господствующую систему. Вопрос правильности конституционной интерпретации был неразрывно связан с классической борьбой между силами конституционной системы и противоположными, упрекаемыми в превышении своей компетенции или злоупотреблении властью. По мнению президента, суждения суда были нарушением необходимых самоограничений третьей силы, что помешало разумной и соответствующей конкретной ситуации политике. Суд же счел, что федеральная исполнительная власть нарушила рамки, установленные конституцией.

Это — извечная судьба всех политиков-реформаторов получать удары с двух сторон. В то время как консерваторы считали, что меры «Нового курса» зашли слишком далеко, на другой стороне развились популистские массовые движения, чьи надежды были разбужены «Новым курсом», но не оправдались. И это развитие стало одной из причин того, что Рузвельт сделал поворот влево. Самым политически опасным человеком для Рузвельта был сенатор Хью Лонг из Луизианы, который задавал тон в политике этого штата и на национальной основе со своим радикальным паролем «Делите богатство» приобрел массу поклонников, при этом он обещал каждому гражданину жилище в 6 000 долларов и ежегодный доход в 2 500 долларов. Демократическая партия доверяла ему так, что он мог бы собрать от 3 до 4 миллионов голосов, баллотируясь в кандидаты на пост президента. Однако Лонг летом 1935 года стал жертвой покушения, и его движение распалось.


Для Рузвельта, хотя менее угрожающим, но для социального беспокойства в стране также значительным, было движение калифорнийского врача доктора Таунсенда, который хотел решить проблему бедности людей пожилого возраста обещанием каждому гражданину в возрасте свыше 60 лет платить 200 долларов из государственной кассы с условием, что деньги должны были расходоваться до конца месяца. Основанные им 4 500 клубов смогли за один единственный день собрать в 30 городах США 500 000 человек. Третий популярный агитатор был католический «радиосвященник» Чарльз Коулин, который своими националистическими, антисемитскими «проповедями», восхваляющими инфляцию как средство от всех болезней, очаровал в своем приходе вблизи Детройта миллионы граждан. На фоне этого движения протеста Коммунистическая и Социалистическая партии продолжали влачить свое жалкое существование в американском обществе. Оппозиция мира предпринимателей и Верховного федерального суда, гром популистских движений протеста, растущее беспокойство среди профсоюзов и конгресс, после выборов в 1934 году сделавший крен влево, разрушали условия для реализации концепции Рузвельта до тех пор, пока новое национальное бедствие — вступление во вторую мировую войну — не заложило для его политики «диагонали» новую основу. В 1933/34 и с 1941 по 1934 годы Рузвельт мог по праву рассматривать себя как президента всей нации, с 1935 по 1938 год шла борьба двух полюсов вокруг «Нового курса», с 1939 по 1941 год проходили страстные прения и споры нации о вступлении США во вторую мировую войну. Поворот влево в середине 1935 года определил внутреннюю политику последующих лет, заложил основу для нового взрыва активности в период с июня по август 1935 года, для расстановки сил в предвыборной борьбе 1936 года, для конфликта с предпринимателями и Верховным федеральным судом, а также для попытки Рузвельта «очистить» демократическую партию от консерваторов. Новое начало было знаменательно для Рузвельта. Когда он после многомесячной раскачки убедился в необходимости новой стратегии, чтобы спасти оставшиеся без изменения цели свои реформыф, он сделал решительный рывок вперед и вновь взял в свои руки инициативу. Только спустя несколько дней после заявления Верховного суда, который аннулировал закон о национальном восстановлении, а этим самым и определение раздела 7а о профсоюзах, Рузвельт дал вдруг полную поддержку законопроекту нью-йоркского федерального сенатора Роберта Вагнера о новом порядке трудовых отношений (Акт Вагнера). Он прошел палату представителей в июне и 5 августа 1935 года после подписания Рузвельтом вступил в силу. Закон был одним из значительнейших успехов «Нового курса», потому что наряду с правом работников на объединения признавал профсоюзы как независимую силу в американском обществе. Он гарантировал лицам наемного труда право неограниченно путем свободных выборов объединяться вне предприятия, признал неограниченное право на забастовки, запретил предпринимателям всячески препятствовать деятельности профсоюзов, а также недобросовестные методы борьбы рабочих и поручил одному независимому ведомству контролировать трудовые отношения, которое в случае конфликта должно было решать, какую сторону принять по принципу большинства представителей работников как тарифных партнеров предпринимателей.

Если разрешение на выделение денег на новую программу по борьбе с безработицей в 1935 году уже вызвало неудовлетворение со стороны предпринимателей, то сам закон натолкнулся почти на полное единодушие со стороны оппозиции. Поэтому профсоюзное движение, число членов которого, с одной стороны, с 1935 по 1937 год увеличилось на 7,2 миллиона, а с другой стороны, его верхушка из-за раскола в воинствующем конгрессе промышленных организаций рассорилась с Американской федерацией труда (АФТ), должно было завоевать свое место только путем жестких дискуссий и сидячих забастовок.

И в отношении самого значительного социально-политического достижения «Нового курса», закона о социальной защите от августа 1935 года, в предпринимательском мире преобладали неодобрительные голоса. С введением пенсионного обеспечения по старости и пособий безработным, которые были разработаны совместно с работодателями и наемными работниками, «Новый курс» порвал, наконец, с традиционной формой оказания помощи бедным. Если даже вначале почти половина американцев лишилась и без того ничтожных выплат, которых для смерти было слишком много, а для жизни слишком мало, если и не было введено всеобщее медицинское страхование, то этот шанс все же был принципиальным социально-политическим поворотом.

Довольно сплоченно предприниматели оказывали противодействие налоговой политике Рузвельта. Существовавшая с 1933 года тенденция повышать налоги на личные прибыли, особенно на сверхприбыли, чтобы увеличить сбор для общественных нужд и оказать воздействие на перераспределение доходов и имущества, 19 июля 1935 года после предложений Рузвельта по налоговой реформе достигла своего кульминационного пункта. Прогрессия налогов на доходы, еще при Гувере в 1932 году достигшая максимальной отметки в 63 %, поднялась до 73 % при годовом доходе в миллион долларов, налоги, связанные с наследством и дарением, были умеренными, но прежде всего прогрессивными были налоги с корпораций. В 1936 году введен налог на невыплаченные дивиденды, чтобы заставить коммерсантов путем повышенных выплат дивидендов стимулировать потребление. Как полемика делового мира, так и атакующая риторика Рузвельта, конечно, затемняли тот факт, что повышение налогов выдерживалось в скромных рамках.

В конце своей концепции о сотрудничестве и повороте влево поддерживаемый новыми советниками Рузвельт увидел проблемы монополий и промышленной концентрации в другом свете. Если в 1933 году делалась ставка на стабилизацию цен как средство против их падения и приходилось мириться с опасностью дальнейшей концентрации, то теперь Рузвельт все больше приходил к убеждению, что овладевшая рынком олигополия путем ненужного удержания высоких цен увеличивала прибыли во вред покупательной способности масс. Особое беспокойство Рузвельта вызывала проблема обеспечения предприятий газом, водой и электроэнергией. Хотя федеральное правительство еще в 1933 году начало санацию бедственного положения в районе реки Теннесси, построило там электростанцию и приняло меры по удешевлению энергии, однако, по мнению Рузвельта, уровень цен в энергетическом секторе остался сверхвысоким, так как компании творили паразитические бесчинства. Рузвельту хотелось больше всего это запретить, но он был вынужден 26 августа 1935 года из-за многочисленных обстоятельств в конгрессе согласиться на более мягкий закон, который, по меньшей мере, значительно усиливал контроль над этими обществами. Этот закон был началом очень острой антимонопольной политики Рузвельта, которая в 1937–1938 годах достигла своего апогея, но мало что могла изменить при существовавшей концентрации. Послание Рузвельта 29 апреля 1938 года было таким жестким обвинением против власти монополий и картелей, а также против неравного распределения богатств в США, какого раньше никто из президентов не выдвигал. Однако чем больше США приближались к вступлению в войну, тем больше сближались правительство и большой бизнес, так как Рузвельт знал, что вооружение и военная экономика без добровольной поддержки предпринимателей были немыслимы.

Стратегия предвыборной борьбы 1936 года — Рузвельт снова был выдвинут кандидатом под бурное ликование народа — была логическим следствием поворота влево. Рузвельт снова агитировал за дальнейшее проведение политики «Нового курса», использовал все полезное для себя из экономического подъема 1933 года и резко сводил счеты с «реакционерами», которые в случае победы республиканцев разрушат дальнейший процесс и вновь сделают правительство жертвой меньшинства. «Против меня их объединила ненависть», — кричал Рузвельт в Медисон-сквер-Гарден. Его республиканскому сопернику, губернатору Алфреду Лендону из Канзаса, было далеко до него во всех отношениях. Рузвельт показал себя снова в предвыборной борьбе «бриллиантовым» тактиком, все было великолепно организовано, самая большая физическая поддержка шла от профсоюзов. Поездка Рузвельта в открытом автомобиле по городам северо-востока страны напоминала триумфальное шествие, даже очень рафинированные репортеры теряли дар речи от восторга. Рузвельт слышал, как люди кричали: «Он спас мой дом! Он дал мне работу!»

И все же никто не рассчитывал на такой ошеломляющий успех Рузвельта. 27 миллионов голосов за Рузвельта и только 16 миллионов за Лендона, популистский кандидат Вильям Лемке мог собрать ровно 900 000, социалист Норман Томас — 200 000, коммунисты могли собрать только 40 000 голосов. Еще значительнее, чем эти цифры, был тот факт, что Рузвельт получил 523 голоса выборщиков в 46 штатах, в то время как Лендон всего восемь в штатах Вермонт и Мэн. Таким образом, Рузвельт мог праздновать величайшую победу с момента перевыборов Джеймса Монро в 1820 году. Кроме того, в палату представителей избрано 89 республиканцев и 334 демократа, в сенате было соотношение 17 к 75.

Рузвельт стоял на высоте своего политического величия, он получил подавляющее доказательство доверия «Новому курсу» и мог с уверенностью, если не с удовлетворением, рассматривать экономическое положение страны. Национальный доход не достиг еще уровня 1929 года, но по сравнению с самым низким уровнем 1932 года увеличился более чем на 50 %. Подобное соотношение было в промышленном производстве и ценах на сельхозпродукцию. Число работающих с 37,5 миллиона в 1933 году увеличилось до 43,4 миллиона в 1936 году, что хотя и смягчило проблему, но не решило ее до вступления США в войну. По статистике, среднее число безработных с 12,6 миллионов в 1933 году снизилось до 8,5 миллиона в 1936 году. Правда, миллионы, которые находили благодаря усилиям общественности временную работу, статистически считались безработными. Рузвельт сам лично знал, сколько нужно было еще сделать. Второе послание говорило без прикрас о миллионах американцев, у которых все еще не было средств для нормальной жизни, без бедствия и голода. «Я вижу одну треть нации в плохих жилищных условиях, которые плохо одеты и плохо питаются». Рузвельт говорил с уверенностью о том, что несправедливость должна быть устранена. И после этих успешных выборов, казалось, ничто не сможет сдержать дальнейшую энергичную политику реформ Рузвельта.

Но все получилось иначе. Рузвельт в последующие два года попал во внутриполитические трудности и был вынужден впервые терпеть большие поражения. Его отношение к конгрессу, несмотря на преобладание в нем демократов, носило нормально-традиционный небесконфликтный характер, свойственный отношениям между президентом и конгрессом. Со спадом предвыборной движущей силы стал наблюдаться и спад размаха реформ, и с некоторой уверенностью можно было предположить, что третье переизбрание в 1940 году — беспримерное нарушение американской традиции — исключалось, если бы Рузвельт в связи со второй мировой войной не получил новую руководящую роль.

Первый и самый тяжелый конфликт был связан с ним самим, он возник из смешения переоценки самого себя и ошибочной оценки политической ситуации в стране. Рузвельт в год выборов 1936 года постоянно думал, хотя никогда не говорил о том, как бы ему навязать третьей власти, Верховному федеральному суду, свою политическую волю, чтобы помешать разрушать «Новый курс». Для Рузвельта было вполне допустимым, что суд и закон о новом порядке трудовых отношений, и закон социальной защиты также может объявить не соответствующими конституции. В своей крупной победе на выборах Рузвельт видел убедительный демократический мандат доверия своей политике, он усиливал осознание своей миссии. И оправдание перед самим собой и американским народом своей неожиданной нападки на суд, которую он начал, конечно, с политической ошибки, не по этикету. Без предварительной подготовки общественности и без согласования с ведущими руководителями своей партии он 5 февраля 1937 года представил конгрессу законопроект реформы федеральной юстиции, который, между прочим, разрешал президенту для каждого судьи Верховного суда в возрасте свыше 70 лет, добровольно не ушедшего в отставку, назначить дополнительного судью, пока состав Верховного суда не достигнет 15 судей. Все в целом было основано на слабых доводах.

На страну словно обрушился гром. Вскоре стало ясно, что этот план Рузвельта не только сенат и палату представителей, но и демократическую партию, наконец, и всю страну разделил надвое. Довольно большая часть населения считала это посягательством на хранителей конституции, гарантию правовой государственности, которое угрожало американской конституционной системе с ее независимыми судами. Для Рузвельта дело осложнилось еще тем, что в это же самое время профсоюзы пытались путем сидячей забастовки вынудить предпринимателей признать их организацию, что для многих американцев казалось концом законности и порядка. Хотя Рузвельт использовал все силы и средства, чтобы конгресс пошел на уступки, и объяснял стране действительные мотивы законопроекта, он не мог добиться большинства голосов в обеих палатах, этому решительно способствовал и сам суд, потому что он в эти месяцы — было ли это сделано в связи с актуальным политическим давлением, до сегодняшнего дня остается спорным — сделал решающий поворот. В ряде своих решений он объявил законы «Нового курса» — в частности Акт Вагнера и закон о социальной защите — соответствующими конституции, предоставив федеральным законодателям и парламентам отдельных штатов поле деятельности, в чем им ранее отказывали. Кроме того, Рузвельт получил право с мая 1937 года определять на должность пять «либеральных», в американском смысле этого слова, судей в связи с отставкой или в случае смерти. Итак, можно было бы согласиться с собственной оценкой Рузвельта, что он проиграл битву, но выиграл войну, если не принимать во внимание влияние битвы на сторонников Рузвельта в конгрессе и в собственной партии.


Осенью 1937 года в медленно выздоравливающей экономике вдруг наступил временный спад и она на год оказалась в такой ситуации, которую враги президента назвали «рузвельтовской депрессией». В то время как безработица летом 1937 года составила 4,5 миллиона, достигнув самого низкого уровня периода «Нового курса», то в ноябре 1937 года эта цифра подскочила до 9 миллионов, а в январе 1938 года до 11 миллионов. Одновременно упали цены на сельскохозяйственные продукты, частный спрос снизился и капиталовложения значительно сократились. Рузвельта критиковали слева и справа. Одна сторона утверждала, что сокращение рузвельтовской программы по борьбе с безработицей и уменьшение кредитов федеральной резервной системы летом 1937 года стали причиной депрессии; другая сторона снова видела причину бедности в чрезмерном государственном регулировании и создавшемся вследствие этого недоверии к деловому миру. Двусторонние упреки в виновности достигли новой остроты. Наконец, Рузвельт потребовал и получил в марте 1938 года три миллиона долларов для новой программы по борьбе с безработицей, с середины 1938 года начался снова медленный экономический подъем, в 1939 году валовой национальный продукт превзошел уровень лучшего до того времени 1937 года.

Конфликт с Верховным федеральным судом, возобновившийся экономический кризис, подчеркнуто нейтральная позиция Рузвельта в борьбе рабочих 1937 года за свои права поставили его в неловкое положение, уменьшили влияние на собственную партию и конгресс. 1937 и 1938 годы были самыми неуспешными как во внутренней, так и во внешней политике за период его пребывания на посту президента. Хотя он мог провести еще ряд реформаторских законов, но, с другой стороны, конгресс отверг такие важные инициативы президента, как осуществление следующих шести региональных запланированных проектов по образцу долины реки Теннесси.

Однако в 1938 году Рузвельт не хотел мириться, очевидно, с тем фактом, что настроение в стране изменилось и движение по пути дальнейших реформ, по крайней мере в конгрессе, было парализовано. Рузвельт искал «козлов отпущения» в деловом мире, преимущественно враждебной прессе и в собственной партии. Особенно консервативные демократы из южных штатов должны были знать, что за внешним обликом Рузвельта в обществе — как обходительного оптимиста — скрывались и другие черты характера: несгибаемая твердость, непоколебимая самоуверенность и способность ненавидеть. Силу этой ненависти ощутили консервативные демократы, когда Рузвельт в 1938 году впервые поставил цель включиться в парламентские выборы и попытался «стопроцентных» приверженцев его «Нового курса» поддержать или настроить против консерваторов, чтобы таким способом произвести «чистку» в партии, добиться весомого большинства в конгрессе и снова обрести свободу действий. Однако и в этом случае неправильная оценка ситуации привела к поражению. Во многих штатах верх одержали атакуемые им консервативные демократы, республиканцы смогли увеличить количество мест в конгрессе с 88 до 170 и получили в сенате восемь новых мандатов.

На этом практически «Новый курс» заканчивался, никто не может сказать, как дальше развивалась бы президентская деятельность Рузвельта до 1940 года, если бы его политическую энергию все больше и больше не захватывала внешняя политика. 1938 год был также годом, когда Адольф Гитлер с помощью Мюнхенского соглашения стал наживаться на войне без войны, а японский премьер-министр Коноэ после оккупации японскими войсками китайских северных провинций и всех важных прибрежных городов заявил о «новом порядке» для Восточной Азии; события, которые перевернули отношения в Европе и Азии, в глазах Рузвельта представляли высочайшую и долговременную угрозу благополучию и безопасности США.


КРИЗИС И ПОДЪЕМ | Франклин Рузвельт. Уинстон Черчилль | РУЗВЕЛЬТ И ВТОРАЯ МИРОВАЯ ВОЙНА