home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



II

Почти год спустя после падения режима Арбенса, 18 апреля 1955 года, двадцать девять делегатов из азиатских и африканских стран собрались в городе Бандунг (Западная Ява), чтобы послушать громкую приветственную речь президента Индонезии Сукарно: «Да, действительно, пронеслась «Буря над Азией», и над Африкой тоже… Народы и государства очнулись от многовекового сна. Пассивность народов ушла в былое, внешнее спокойствие уступило место борьбе и активности… Ураганы национального пробуждения пронеслись над землей, сотрясая и изменяя ее, изменяя к лучшему»{885}. Выражение «Буря над Азией», которое употребил в своей речи Сукарно, было названием фильма Пудовкина, вышедшего в 1928 году (в советском прокате «Потомок Чингисхана»). Это драма о монгольском юноше, оказавшемся потомком Чингисхана, сбежавшем от англичан к большевикам[656]. В Бандунге слышались отголоски старого Коминтерна. Как и на Бакинской конференции «народов Востока» в 1920 году, участники конференции в Бандунге искали пути сплочения всего «Юга» в борьбе против империализма[657]. Однако это был совершенно не коммунистический конгресс. Не были приглашены монголы, равно как и другие нации, сторонники Советов, — советские азиатские республики и Северная Корея. Из коммунистических режимов присутствовали только Китай и Северный Вьетнам. Некоторые делегаты (например, индийский лидер Джавахарлал Неру[658] и индонезийский президент Ахмед Сукарно[659]) были социалистами. Неру очень импонировал советский стиль планирования. Однако, националистические социалисты, они стремились объединить социализм больше с местными политическими традициями, чем с марксистско-ленинскими. Будучи националистами, они не хотели показывать свою принадлежность к какому-либо блоку, восточному или западному. Некоторые делегаты были ярыми противниками коммунизма — шесть из двадцати девяти поддерживали Соединенные Штаты и Великобританию. Карлос Ромуло, представитель филиппинского режима, только что подавившего коммунистическое восстание, язвительно заметил: «Вчерашние империи, над которыми, как говорилось, солнце никогда не заходит, одна за одной отступают от Азии. Что нас пугает больше всего, так это новая империя коммунизма, над которой, как мы знаем, солнце никогда не восходит».{886}

Китайцы отказывались признавать, что у их советских союзников есть целая империя в Восточной Европе, поэтому дискуссия была крайне напряженной, когда делегаты должны были выразить отношение всей конференции к сверхдержавам. Чжоу Эньлай приложил немало усилий, чтобы очаровать делегатов Бандунга, и представил Китай как сдержанного, терпимого друга глобальных низов. Он признал, что марксизм-ленинизм мало распространен в новом, освобожденном от колонизаторов мире и что необходимы компромиссы, если Китай хочет иметь какое-либо влияние. Ромуло заметил, что Чжоу Эньлай вел себя так, словно «вырвал лист из книги Дейла Карнеги «Как завоевывать друзей и оказывать влияние на людей»{887}. Однако у Чжоу имелось более значительное теоретическое обоснование его выступления, нежели книга Дейла Карнеги: китайские коммунисты в тот момент находились в идеологически умеренной фазе «новой демократии» и были готовы допустить союз коммунистов с буржуазными националистами.

Бандунг стал свидетелем рождения «третьего мира» — новой реальности, совершенно независимой ни от «первого» западного, ни от «второго» восточного миров. Конференция признала необходимым избежать экономической зависимости от первого мира, которую Сукарно охарактеризовал как колониализм в современном обличье, через экономическое сотрудничество. Также было решено бороться против угрозы ядерной войны. В своей пылкой речи на конференции Сукарно призвал африканские и азиатские народы применять «моральное насилие в интересах мира» и давать отпор милитаризму обоих участников холодной и воины.{888}

Бандунгская конференция ознаменовала вход так называемого Юга в мировую политику и в борьбу с империализмом. Хотя старые империи явно слабели, многие из них были твердо намерены удержать свои прежние позиции или, по крайней мере, сохранить свое влияние после деколонизации, формируя политику стран-преемниц. В начале 1960-х годов только несколько государств оставалось под контролем белых: португальские колонии, в основном в Африке, Южная Африка и Родезия. Несмотря на это, многие лидеры стран третьего мира все еще считали империализм мощной силой, и такие понятия, как «неоколониализм» и «неофициальная империя», широко обсуждались, особенно в связи с Соединенными Штатами и поддержкой, которую они оказывали старым прозападным коллаборационистам.

Дебаты в Бандунге показали, что сталинский коммунизм и империализм имели много общего и открыли Китаю и Югославии возможность усомниться в том, что СССР был единственным законным лидером мирового коммунизма. Еще большее беспокойство у Советов вызвала встреча на югославском острове Бриджуни спустя год после Бандунга, в которой приняли участие Тито, Неру и Насер[660]. Они планировали превратить третий мир в отдельный внешнеполитический блок. Их отношение к сверхдержавам можно было выразить строкой Шекспира «Чума возьми семейства ваши оба!». Результатом стало образование Движения неприсоединения в 1961 году в Белграде{889}.

Хрущев очень быстро отреагировал на брошенный вызов. Он и его идеологи были убеждены, что деколонизация открывает огромные возможности для советского социализма. Хрущев верил, что та модель социализма, которую СССР может предложить странам третьего мира, будет для них очень привлекательной. Она соединяла в себе длительную борьбу с империализмом, приверженность идее социальной справедливости и технологический прогресс, воплощением которого было освоение целинных земель и запуск спутника. При поддержке Советского Союза, утверждал Хрущев, буржуазные «прогрессивные» националисты постепенно перейдут в социалистический лагерь. По мере того как экономика этих стран будет развиваться, окрепнет рабочий класс, и антиимпериализм превратится в антикапитализм. Этот переход, настаивал Хрущев, мог быть мирным. Он необязательно должен быть насильственным, революционным, с участием лидирующих партий и классовой борьбы. Прогрессивный третий мир должен стать «зоной мира»{890}.

Вскоре после Бандунга Хрущев поспешил совершить серию государственных визитов в Югославию, Индию и Бирму. Целью этих визитов было восстановление престижа Советов среди антиимпериалистических «левых». Он также отправил эмиссара на Ближний Восток, чтобы наладить связи с Насером. Это означало уход от позиций позднего сталинизма, когда лидеров неприсоединившихся стран рассматривали как потенциальных врагов{891}. Необходимо было внести серьезные изменения в советскую доктрину, так как с момента окончания политики Народного фронта в 1947 ГОДУ СССР считал, что мир разделен на «два лагеря». На XX съезде партии в 1956 году Хрущев объявил о конце прежнего сталинского мировоззрения. В 1960 году он заявил, что СССР рад видеть «национальные демократические государства», в которых коммунисты вступают в союз с левым крылом «буржуазных» националистов{892}.

По существу, это была новая версия старой политики «объединенного фронта», когда «буржуазные» националистические правительства заменяли националистические партии. Новая политика принимала форму все возрастающей помощи Индии под руководством Неру, Гане во главе с Нкрумой[661], Индонезии с Сукарно и Алжиру, который возглавлял Бен Белла[662]. Однако с точки зрения пропаганды самым эффективным стало вмешательство Хрущева в дела бывшей бельгийской колонии Конго (Конго-Леопольдвилль, позже Заир). Бельгия предоставила Конго независимость, но сразу при поддержке США финансировала мятеж против избранного премьер-министра, «левого» националиста Патриса Лумумбы. Его арест и убийство в 1961 году стали провалом советской политики. Он пожертвовал жизнью за дело антиимпериализма, поддерживаемого Советами. Его смерть повлияла на ситуацию во всей Африке.

За расколом в советско-китайских отношениях, произошедшим в 1950-е годы[663], последовал вызов Китая, брошенный Москве. Китай претендовал на первенство влияния в третьем мире. В начале 1960-х годов Чжоу Эньлай и Лю Шаоци объехали Африку и Азию. Они встретились с многими лидерами не присоединившихся к блокам стран: от Бирмы до Египта, от Алжира до Эфиопии. Китайцы позиционировали себя как радикальную альтернативу СССР и ярых противников политики «мирного сосуществования» с Западом. В 1965 году Линь Бяо[664], радикальный военачальник, утверждал, что китайский опыт партизанской войны больше подходит для использования в борьбе за свободу аграрных обществ, чем советская модель. Прежнюю стратегию китайских партизан «окружения городов после захвата контроля над всей сельской местностью» можно было распространить на весь мир: Запад представлял собой «мировой город», а Латинская Америка, Африка и Азия были «мировой деревней»{893}. Народы должны были вести войны против феодализма и империализма.

Призывы Китая были услышаны многими коммунистами третьего мира. Как говорил представителям иностранной коммунистической делегации глава влиятельной Коммунистической партии Индонезии Дипа Айдит, все коммунистические режимы по примеру советского превратятся в «сытых жирных котов» за счет более отсталых стран и растеряют весь свой революционный дух». Его сильно беспокоил тот факт, что за рубашку в Москве он заплатил гораздо больше, чем в Нью-Йорке, при этом качество русского товара было заметно ниже, из чего он сделал вывод, что русские еще более жадные, чем американцы{894}. Индонезийская партия была одним из главных союзников Китая, однако Пекин также финансировал вьетнамцев и африканские и ближневосточные некоммунистические режимы и движения за независимость.

Возникший в 1960-е годы «объединенный фронт» социалистов и коммунистов третьего мира, как и его предшественник 1920-х годов, отличался неустойчивостью. Возросший авторитет международного марксизма обусловил рост поддержки коммунизма во многих постколониальных обществах, что, разумеется, беспокоило лидеров-националистов. Насер ответил репрессиями против египетских коммунистов в 1959 году, а левый националистический лидер Ирака Абдель Керим Касем, пришедший к власти в 1958 году в союзе с коммунистами, вскоре пожалел об этом сотрудничестве. Если сама Коммунистическая партия Ирака насчитывала 25 тысяч членов, то в подконтрольные ей организации входило около миллиона человек, пятая часть населения страны{895}. Один из самых поразительных примеров противостояния левых националистов и коммунистов предоставила Индия, где в 1957 году Коммунистическая партия (КПИ) при поддержке населения нижних каст одержала победу на выборах в юго-западном штате Керала с устойчивыми традициями кастового разделения общества. КПИ при поддержке Москвы заняла нереволюционную политическую позицию. Ее проект земельной реформы, например, был очень близок идеям Неру. И все же вскоре КПИ столкнулась с серьезной оппозицией в лице консервативных групп, особенно влиятельной католической церкви, которая прежде всего выступала против образовательной политики коммунистов. Католики сформировали ополчение «либерационистов», местные коммунисты ответили тем же. В 1959 году угроза католического государственного переворота заставила лидера коммунистов Эламкулама Намбудирипада обратиться за помощью в центр. Неру воспользовался этим кризисом и распустил коммунистическое правительство в июле того же года{896}.

Хрущеву в его попытках поднять авторитет СССР в третьем мире помогло недоверие американцев к национализму третьего мира. В послевоенные годы США пытались решить, как им справиться с радикальным Югом. Американские лидеры пони-Мали, что европейские империалисты и местные консервативные элиты только разжигают народный радикализм, и все же они опасались, что националисты (многие из которых требовали перераспределения земли и других социальных перемен) вступят в союз с Москвой. В первые годы после войны американцы сохраняли свою прежнюю антиимперскую[665] позицию. Например, в 1949 году государственный секретарь США Дин Ачесон вынес Голландии предупреждение, что если она попытается восстановить свою власть в Индонезии, она лишится военной поддержки и финансовой помощи в рамках плана Маршалла. Вскоре за этим последовало провозглашение независимости Индонезии[666].

Тем не менее в 1949 году главным фактором, повлиявшим на американскую политику, стала «потеря» Китая в пользу коммунизма. После такого оглушительного удара политика США не могла оправиться несколько лет. Уверенность Вашингтона в том, что он сможет сдерживать международный коммунизм, пошатнулась. Государственные мужи отказались от идеализма и пришли к «реальной политике». Исчезла твердая уверенность в том, что страны третьего мира превратятся в либеральные демократии, контролируемые США. На ее место пришел страх от мысли, что любая страна, не поддерживающая частную собственность, свободный рынок и союз с США, переметнется на сторону Москвы. В результате появилась тенденция к преувеличению угрозы коммунизма, любой радикальный национализм рассматривался как потенциальный источник опасности. Это отношение обусловило стратегию оказания поддержки европейским империям и консервативным элитам, что, разумеется, усилило страх третьего мира столкнуться с «неоколониализмом», при котором былые имперские порядки Европы заменит новая американская модель. Разумеется, такая органичная связь европейских империй и американской гегемонии способствовала распространению влияния Москвы и Пекина на националистов третьего мира.

Решительные попытки сократить экономический разрыв между первым и третьим миром стали, возможно, самым длительным последствием перемены политики Вашингтона. Юг не имел шансов попасть в программу помощи плана Маршалла. Британский экономист-либерал Джон Мейнард Кейнс убедил участников Бреттон-Вудской конференции 1944 года воспользоваться сложившейся ситуацией и учредить Всемирную торговую организацию, в полномочия которой входила бы стабилизация цен на сырье, от которых в большой степени зависели бедные страны. Однако ратификация плана Кейнса Конгрессом США затянулась. После 1949 года усилилось подозрительное отношение США ко всем международным организациям, поэтому план Кейнса так и не дождался реализации. Принятое вместо него Генеральное соглашение по тарифам и торговле (ГАТТ) не решало проблему контроля над ценами. В результате экономический разрыв между индустриальным Севером и аграрным Югом стал еще больше, усовершенствованные технологии обусловили снижение цен на сельскохозяйственную продукцию и повышение цен на промышленные товары. Некоторый рост экономики Юга в 1950-е и 1960-е годы все же произошел, но он протекал намного медленнее, чем на Севере{897}. Многие бедные страны оказались в ловушке, не позволявшей им подниматься на более высокие ступени экономического развития.

Возможно, еще большее влияние на ситуацию в мире оказали перемены во внешней политике США. В 1953 году, когда СССР начал постепенно отходить от сталинской политики манихейства, новая администрация президента Эйзенхауэра взяла курс на «реальную политику», по крайней мере, по отношению к странам третьего мира. Администрация осознавала, что антизападные чувства обострились в результате «обострения расовых чувств, антиколониализма, возросшей степени национализма, народных требований быстрого социального и экономического прогресса» и других глубоко укоренившихся причин{898}. Иногда власти США признавали: им необходимо завладеть умами и сердцами людей третьего мира, отдалить националистов коммунизма. Но «мягкая линия» была менее свойственна Политике администрации Эйзенхауэра, чем применение силы, Часто в форме военной помощи сильным руководителям и диктаторам. Госсекретарь США Джон Даллес был убежден в том, что коммунизм представлял собой «международный заговор, а не национальное движение» (даже в Латинской Америке все еще чувствуя причастность Советов), поэтому он настаивал на решительных действиях{899}.

Одним из основных принципов стратегии холодной войны при Эйзенхауэре, применявшихся по отношению к третьему миру, было использование ЦРУ для организации государственных переворотов и свержения националистов, которых подозревали в близкой связи с коммунизмом. Первой мишенью стал избранный народом премьер-министр Ирана Мохаммед Моссадык. Опасаясь того, что он осуществит нефтяные поставки в СССР, ЦРУ организовало его свержение в 1953 году[667].

Однако Моссадык не был единственным подозреваемым. США столкнулись на Ближнем Востоке сразу с несколькими националистическими лидерами, стремившимися подавить европейское влияние и создать стратегический союз с СССР. Иногда вмешательство США сопровождалось успехом. Так, например, они оградили режим ливанского президента Камиля Шамуна от его радикальных соперников[668]. В других случаях дела шли не так просто: Насер национализировал Суэцкий канал в 1956 году, тем самым спровоцировав вторжение в Египет Британии, Франции и Израиля, окончившееся безрезультатно.

К 1950-м годам США все больше приближались к государству, представшему в глазах националистов третьего мира как вопиющий случай империализма и расизма. Этим государством была Южно-Африканская республика. Несмотря на предупреждения ЦРУ о растущей оппозиции апартеиду, отношения США и ЮАР в 1950-е годы только укрепились: Вашингтон искал новые стратегические и экономические преимущества.

Пожалуй, самый яркий пример того, как США перетянули на себя одеяло европейских империй в третьем мире, явил собой Вьетнам. Президент Рузвельт враждебно относился к продолжавшемуся там после Второй мировой войны французскому правлению, но в 1950 году Трумен проявил противоположное отношение: опасаясь того, что победа коммунистов во Вьетнаме спровоцирует крах прозападных режимов по всей Юго-Восточной Азии, американцы с готовностью отступились от антиимпериалистических принципов и признали поддерживаемый французами режим Бао Дая в Южном Вьетнаме. В 1953 году Эйзенхауэр пошел еще дальше: он одобрил финансирование большей части французской кампании. Тем не менее эти меры не предотвратили поражение французов в битве при Дьенбьенфу в 1954 году и их уход из Вьетнама. Ни русские, ни китайцы не хотели продолжать войну с США, поэтому они настояли на том, чтобы Хо Ши Мин согласился на временное разделение Вьетнама на Северный и Южный до всеобщих выборов (которые так никогда и не были организованы). Под его контролем оставался Северный Вьетнам, а Южным управлял поддерживаемый американцами Нго Динь Зьем[669], политик-националист, покинувший команду Бао Дая в начале 1930-х годов.

Некоторое время казалось, что стратегия американцев сработала. Зьем, который был известен своими антифранцузскими взглядами, заручился поддержкой местной католической церкви. С самого начала ему удалось укрепить позиции своего правительства{900}. Какое-то время Москва и Китай не хотели продолжать войну. Северным вьетнамцам (чтобы отвлечь их от продолжения конфликта) навязали земельную реформу по китайскому образцу, однако она сопровождалась насильственными мерами и перегибами, что породило враждебное к ней отношение со стороны партии{901}. Тем не менее в Ханое были обеспокоены тем, что разделение страны станет постоянным. В то же время подпольные коммунисты в Южном Вьетнаме, а также Национальный фронт освобождения Южного Вьетнама (известный также как Вьетконг) использовали народное недовольство властной политикой Зьема. В 1959 году под давлением Вьетконга северные вьетнамцы решили развязать войну.

США имели прекрасную возможность отдалиться от европейского империализма, поддержав временный режим Зьема в Южном Вьетнаме в 1954 году, но в том же году, казалось, Вашингтон следовал содержавшимся в руководстве марксизма-ленинизма указаниям того, как достичь империалистического капитализма. Ситуация выглядела так, будто США поддерживают и распространяют империализм, который на самом деле является высшей стадией капитализма. Угроза интересам «Юнайтед фрут» со стороны Хакобо Арбенса привела к закулисной политике в Вашингтоне: щупальца компании-осьминога дотянулись до Нью-Йорка, до юридической фирмы Джона Фостера Даллеса и его брата Аллена, возглавлявшего ЦРУ. Больше всего Белый дом беспокоила готовность Арбенса сотрудничать с Коммунистической партией Гватемалы. Несмотря на минимальное влияние СССР в этом регионе, администрация США была уверена в том, что Гватемала может стать стартовой площадкой распространения коммунизма по всему континенту. Тайно организованное ЦРУ свержение Арбенса осуществилось под кодовым названием «Операция “Успех”» в 1954 году{902}. Возможно, последствия операции некоторое время соответствовали ее названию, но в конце концов они нанесли большой ущерб репутации США.

В Латинской Америке они толкнули постбандунгское поколение к еще большему радикализму. Первые признаки радикализма проявились всего в 90 милях от побережья США — на Кубе.


предыдущая глава | Красный флаг: история коммунизма | cледующая глава