home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



ГЛАВА 32

ПРЕКРАСНАЯ ПЕЧАЛЬНАЯ МУЗЫКА

На самом деле, я до сих пор не знаю, почему я попросту не очутился в кабинете Энаиты в музее, особенно учитывая, в каком состоянии был Сэм. Может, вселенная добрее ко мне, чем я думаю. Может, я не самый невезучий ангел в мире, может, иногда мне и везет, вот только я этого не осознаю. Как бы то ни было, открытая Перчаткой Бога на руке Сэма дверь не привела меня обратно на место смертельной схватки Энаиты и адского джема, и я благодарен судьбе за это. Очень благодарен.


В старину, когда люди верили (или хотели верить), что Солнце и планеты вращаются вокруг Земли, один из древних греков заявлял, что вселенной присуща музыка, что само существование всех вещей подчиняется законам космических звуков и что даже расстояние от Земли до Луны подчиняется закону «музыки сфер».

Позднее от этого отказались, особенно после заявления Галилея о том, что «Земля вращается вокруг Солнца, на том стою, и не могу иначе», а Ватикан ответил на это: «Мы напустим на твою задницу Инквизицию, если ты не заткнешься», Галилею пришлось сказать, типа, «Ладно, вы победили», но под нос он пробурчал: «А все-таки она вертится. Уроды».

В любом случае, я излагаю вам этот экскурс в историю, чтобы подготовить вас к тому, что я услышал, пройдя через открытую Сэмом дверь. Это была либо настоящая музыка сфер, либо очень убедительная ее имитация.

Я был окружен, вернее, окутан, не просто белым светом, но разновидностями белого света — не разных цветов, но разной яркости. И, пытаясь осознать, где я очутился, я услышал то, чего никогда не забуду.

Позволю себе вам напомнить, что я слышал хоры небесные на Небесах и вопли, исходящие из глубин Ада. Я не профан в этом. Но то, что я слышал, продвигаясь тогда сквозь свет, окружало меня, будто звук дыхания огромного существа, размером с галактику, и я не слышал такого никогда и нигде. Оно отличалось ото всех других звуков так, как день отличается от ночи. Звук был ниже самого низкого рокота, ниже моего порога слуха и восприятия, но я его чувствовал. Я находился посреди величайшего живого существа, будто став клеткой его тела — нет, будто я был одиночным электрическим импульсом в бесконечных нервах Всевышнего, Самого Бога. Звук, музыка, вибрации, как это ни называй, был вокруг меня, повсюду. А я был нигде и везде одновременно, и это было именно то, что мне было тогда необходимо.

Все это стало понятно мне куда быстрее, чем сейчас приходится объяснять, и мой рациональный ум (не смейтесь, пожалуйста) проявил себя наконец-то, взял за руку мои мысли и вежливо подвел к осознанию текущей реальности.

Это было отрезвляюще, в буквальном смысле слова. Великолепный хаос начал твердеть, превращаясь в нечто менее рассеянное, а оттенки белого превратились в своеобразную трехмерную структуру. Я оказался в бесконечном белом коридоре из светящихся пылинок, будто среди миллиардов крохотных пузырьков, но каждый из них был отдельным и непохожим, каждый светился собственным белым огнем, некоторые ярче, некоторые — слабее, но темных тут не было. Все вокруг, пол, потолок, стены, состояло из этих крохотных клеток, будто шариков упаковочного материала коробки для мироздания.

Я сел, поняв, что у меня снова земное тело и что до этого я лежал, будто груда тряпок. А рядом со мной кто-то плакал.

Я повернулся, и белые мерцания вокруг меня размазались в полосы. Увидел Оксану, такую же, какой я видел ее в последний раз. Она лежала, уткнувшись лицом в рыжие волосы Галины. Галина была такой же бледной и безжизненной, как тогда, когда я нес ее на руках.

— Оксана?

Она подпрыгнула, вернее, попыталась, но светящаяся клеточная ткань вокруг нас была отнюдь не такой простой, как обычный пол. Когда она пошла, то казалось, что она плывет в чем-то вязком, а позади нее разлетались крохотные огоньки, будто испуганные рыбки.

— О, что это?..

На фоне всей этой сверкающей яркости глаза Оксаны выглядели, как грязные дыры.

— Я не розумію, — сказала она по-украински. — Не понимаю. Вы живы, Бобби?

В ее взгляде появился огонек надежды, но она поглядела на тело Галины, и огонек угас.

— Нет, не она. Только вы.

Ее глаза наполнились слезами.

— Что это такое? Что за место?

— Я не знаю точно. Не думаю, что я или ты должны здесь находиться. В особенности ты. Но все в порядке. Я собираюсь вернуть тебя.

Ее глаза расширились.

— Вернуть куда? Не туда! Не туда, где Галя…

— Нет. Ради Бога, нет, не в музей. Мы вернемся в квартиру.

По крайней мере, я надеялся, что Сэму удастся это устроить, но я не мог делиться сомнениями с девушкой. Она и так слишком много страдала по моей вине.

Я стоял, с трудом удерживая равновесие на странной поверхности, будто на очень плотном воздухе. Ноги погрузились в клеточный материал тоннеля, но его плотность была слабой. Я не мог понять, что это такое, что это за одна большая сущность, состоящая из миллиардов крохотных, но белый свет придавал ей относительно безопасный вид, если и не совсем обнадеживающий.

— Нет, Бобби. Я не хочу.

Оксана, испытав то, что не сможет выдержать ни один нормальный человек, снова осела рядом с телом подруги.

— Я хочу остаться. С Галей.

— Мы не можем. Это не место для людей — живых людей.

Раздумывая над сказанным Сэмом, я лишь мог предположить, что мы оказались внутри ткани известной нам вселенной, в некоем плацентарном барьере, отделяющем от нас то, что должно оставаться снаружи, чтобы то, что внутри, существовало правильно. Эта живая и вибрирующая громада больше походила на организм, чем на искусственное сооружение.

Мне не сразу удалось убедить Оксану. Я уже начал беспокоиться, что Энаита сама может очутиться в этом месте, по пути в Каинос. Доводы Сэма оставляли больше вопросов, чем ответов. Когда я сказал ей это, Оксана наконец-то встала, сначала на четвереньки, а потом и на ноги, дрожа, будто новорожденный жеребенок.

— Куда мы возьмем ее?

Мне потребовалось мгновение, чтобы понять, что речь идет о ее подруге и любовнице, Галине.

— Никуда, — ответил я. — Думаю, нам следует оставить ее здесь.

— Нет! Никогда!

— Поверь мне, Оксана, Галина умерла. Это не она, не та женщина, которую ты любила. Это просто тело. У меня была причина вернуться, а у нее — нет, она умерла. Теперь ее душа отправилась в другое место. Кому это не знать, как мне.

И меня будто холодом окатила тревога. Что случится, когда Галина попадет на Суд? Как и у всех, у нее должен был быть ангел-хранитель. Теперь, когда она умерла, небесные властители узнают все, в том числе и все мои преступления, свидетелем которым была Галина. Узнают ли они и об Энаите? Ведь, в конце концов, именно она стала причиной ее смерти. Сможет ли Энаита вмешаться в такие основополагающие законы небесной системы?

Как и во множестве других подобных случаев, было слишком поздно об этом беспокоиться, и я лишь покачал головой. Слишком много вопросов, ответить на которые не может даже ангел.

— Пойдем, Оксана, — сказал я. — После всего, что мы пережили, всех моих ошибок, боюсь, тебе снова придется мне поверить. Эта часть Галины останется здесь, возможно, навсегда. Мне кажется, что это тело самой вселенной, по крайней мере, в том виде, как мы можем понять ее. Самая важная часть Галины уже не здесь. А тело будет здесь в безопасности. Никакой разницы с тем, как если бы похоронить ее в земле, только… чище.

— Нет!

Оксана даже не глядела на меня.

— Нет. Мы не идем.

Я уже был готов схватить ее и тащить силой.

— Дайте мне немного времени. Попрощаться.

Она склонилась над телом Галины. Выпрямила ноги, положила бледные веснушчатые руки на грудь. Убрала с покрытого ранами лица роскошные рыжие волосы, погладила и что-то прошептала по-украински. И села.

— Жаль, что у нее нет оружия. Мы, скифы, хороним своих с оружием.

— Бог ведает, что она была воином, — сказал я. — Я не сомневаюсь в этом.

— Была. Она подстрелила персидскую суку! Сделала ей больно.

— Сделала, и, думаю, это спасло мне жизнь. Спасло жизнь всем нам.

Я стал на колени и коснулся бледной израненной щеки.

— Спасибо тебе, Галина. Бог любит тебя. Пусть твое путешествие будет хорошим, пусть ты обретешь заслуженную награду.

Оксана и я шли по сверкающему коридору из мыльной пены, пока свет позади нас не сомкнулся, словно сияющий занавес, скрыв от нас тело Галины. Оксана была в ступоре, но даже я ощущал себя будто во сне. Я хотел бы получше описать то место, но не могу, поскольку никогда ничего подобного не видел. Не знаю, увижу ли снова, почувствую ли эту наполненную музыкой атмосферу, окутывающий все свет, не дающий ни малейшего намека на то, как устроено это странное место. Но знаю, что буду помнить это, пока не остановятся мои мысли.

Мы шли некоторое время, а потом я заметил, что все вокруг начинает темнеть, будто в этом не-мире начался закат. Мы все так же шли сквозь свет, но уже более тусклый, неровный и бесцветный по сравнению с тем, который окружал нас раньше. Долгое время мы молча шли в этом темнеющем мире, но скоро стало понятно, что полумрак становится неоднородным: полосы слабого света начали чередоваться с темными, а потом светлые и темные полосы превратились в оттенки темного и очень темного.

Потом мы очутились в коридоре, состоящем из полос темного и почти черного, переходящего в полностью черный. Я почувствовал, что Оксана протянула руку и схватилась за меня, но я не мог ее успокоить, поскольку сам не понимал, что происходит. Спустя несколько секунд, безо всякого ощущения перехода, мы вдруг оказались не внутри, а снаружи, на улицах какого-то пригорода, с деревьями и фонарями.

У меня в кармане снова был мобильный. Это, а также дорожные указатели позволили мне понять, что мы снова в Сан-Джудасе, ранним утром, последовавшим за той ночью, когда мы забрались в музей. До рассвета было еще часа два, не меньше. После всего, что случилось ранее, уставший до невозможности Сэм все-таки ухитрился отправить нас в восточную часть города, и мы очутились всего в полумиле от дома.

Когда мы, шатаясь, вошли в квартиру, я, не зная, чем еще помочь Оксане, сделал ей чашку чая. Но она уснула, сидя на Диване и даже не прикоснувшись к чаю. Убрав блюдце и чашку с ее коленей, я аккуратно уложил ее на бок и прикрыл одеялом, а потом вышел.

Идти до Стэнфорда было далеко, но мне надо было забрать машину-такси. На полдороге я сел в автобус, наполненный живыми мертвецами, ибо в это время суток люди в автобусах пребывают именно в таком состоянии. Я наверняка выглядел не лучше. Дома я умылся и обработал порезы и ссадины, но брюки у меня выглядели так, будто меня только что выгнали с Курса Послушания для Питбулей за непрофессионализм. На рубашке была пара больших лилово-черных пятен, от состава которых любой эксперт-криминалист наверняка бы пришел в ступор.

Но я и внутри ощущал себя мертвым. Таким пустым, что и представить сложно.

Выйдя из автобуса на Камино Рил, я перелез через стену студгородка. Медленно и осторожно пошел через парк, шел долго, пока не подобрался к музею имени Элизабет Этелл Стэнфорд. Огляделся.

Никаких прожекторов, полицейских машин, ничего необычного. Это хорошо. Не то чтобы я хотел снова забраться внутрь, ни за что, на хрен. Но если бы взлом был обнаружен, копы уже закрыли бы главные ворота и проверяли всех выезжающих.

Такси стояло на стоянке у конференц-зала, и, что было огромной удачей, рядом с ним стояла еще пара машин, чьи владельцы решили воспользоваться освободившимся на выходные местом. Благодаря этому моя машина не бросалась в глаза. Сев в машину, я поехал к воротам, с мурашками по коже, каждое мгновение ожидая увидеть в зеркале заднего вида полицейские маячки. Но этого не случилось. Охранник на воротах едва поглядел на меня, нажимая кнопку, и я выехал на Камино Рил. Остановившись у булочной, купил еды на завтрак, и половину съел по дороге до дома Каз. Телесный голод будто отстал от меня после наполненной адреналином и ужасами ночи, а теперь вот догнал.

Оксана все так же спала на диване. Я положил на кофейный столик пакет с миндальными пирожными, которые, как я знал, она любила, быстро принял душ и плюхнулся в кровать.

Через пару-тройку часов дверь в спальню открылась. Я начал просыпаться, адреналин привычно хлынул в кровь, но это оказалась Оксана.

— Можно я войду?

— Конечно, — ответил я. Приподнял одеяло, давая ей улечься рядом со мной. Быстро разглядел, что на ней только майка и панталоны (трусики, панталоны, как хотите, так называйте), но я был слишком уставшим, чтобы беспокоиться. Она прижалась ко мне, и я почувствовал, что она дрожит всем телом. Все понятно. Обняв ее рукой, я позволил ей прижаться ко мне плотнее, поскольку ей сейчас это было необходимо.

— Я иду за ней, — сказала она. — Галиной.

На мгновение я подумал, что она хочет сказать, что умрет, но прежде, чем я успел что-то сказать, она заговорила снова.

— Я иду за ней потому, что люблю ее. Я знаю ее со школы. Для меня она самая храбрая, как змей.

— Змей? — тихо переспросил я, услышав английское kite.

— Нет, не змей. Ka-night.

— Рыцарь, который в доспехе, на лошади, да?

— Да, рыцарь. Она самая храбрая и красивая, для меня. Волосы, как флаг на ветру. Я хотела… выйти за нее замуж.

Она долго молчала, а я обнимал ее, пока она не перестала рыдать.

— Галина говорила, я слишком молодая для нее. Что она мне не пара, ей мальчики тоже нравятся. Мне плевать! Когда она пошла к скифам, я пообещала, что тоже это сделаю.

Оксана прижала голову к моей груди, будто ей было приятно, что звуки ее голоса отдаются в моей грудной клетке.

— И я сделала это. Два года прошло, бросила школу и пошла. Мне там было здорово. Все эти тренировки, я стала сильная, а Галина была все такая же красивая и такая сильная по сравнению со мной! И такая умная. Она все знала, про мир, про политику.

Никогда еще я не слышал, чтобы Оксана говорила так долго и пыталась сказать по-английски больше пары фраз. Очень старался игнорировать присутствие рядом молодой, теплой и красивой женщины, старался включать только уши и мозг, поскольку ей было нужно именно это. Нелегко было. Может, я и ангел, но мне тоже было одиноко, а тело мое чертовски смертно.

— А потом она тоже меня полюбила. Конечно, были другие девочки, но она любила меня больше всех, она сказала это. Больше мне ничего не надо было. Она меня звала… она меня звала…

Голос Оксаны снова сорвался, ей надо было пройти через это, как через жестокий шторм. Она крепко обхватила меня рукой и прижалась головой еще сильнее, будто животное, пытающееся зарыться в землю от опасности. Приступ прошел, и она снова заговорила, спокойным и напряженным голосом.

— Она называла меня ходулочник. Птица такая, с длинными ногами, в воде ходит. Говорила, что это я. Ходулочник!..

Рыдания снова сотрясли ее и продолжались так долго, что я уснул, продолжая обнимать ее.

Позже, через пару часов после рассвета, я проснулся снова. Оксана все так же лежала в постели со мной, но ее объятия стали совсем другими. Она прижалась промежностью к моему бедру и грудями к руке, и спала, тихонько толкая меня и издавая тихие звуки. Соски отвердели и проступали через тонкую майку. Она провела ими по моей руке и тихо застонала, так тихо, будто этот звук донесся из соседней комнаты.

Она спала, в этом я был уверен, и ей снилась Галина, которую она потеряла. Я попытался отодвинуться, но она вцепилась в меня и тихо захныкала. Мне самому приснилась Каз, и у меня эрекция была уже вполне ощутимая, но от ритмичных движений Оксаны, прижавшейся ко мне всеми интимными частями, тихими звуками желания и удовольствия, эрекция стала полноценной и болезненной. Я не знал, что делать, кроме как вылезти из кровати. Оксана хотела не меня, она хотела того, чего не могла получить, а я не хотел ее, по крайней мере, мое сердце ее не хотело. А пользоваться ее положением я не хотел еще больше, пусть даже мое грубое и тупое физическое тело считало совсем иначе.

Я слегка повернулся на бок, чтобы не дать ей коснуться моей плоти, дрожащей от желания, и уже собирался выбраться из теплой кровати и перебраться в холодное кресло, ради блага всех находящихся в комнате и, как минимум, еще одного, кого здесь не было, но тут Оксана судорожно вздохнула и сжала бедрами мое бедро с такой силой, что я испугался, как бы у меня бедренная кость не сломалась. У женщин, знаете ли, есть эти особенные мышцы. Затем она расслабилась, глубоко дыша, что-то сказала, чего я не расслышал, и заснула еще глубже.

Я долго лежал рядом, пытаясь уснуть без особого успеха. Я тосковал по Каз, как тоскует по возлюбленной любой мужчина, а теперь к этому добавились еще пара новых поводов, которые раньше мне и в голову не приходили. Со временем кровь отхлынула к тем местам, где ей и положено быть, выполняя свои обычные функции, и я снова провалился в темноту на этот раз увидев во сне бесконечные белые коридоры, из которых не было выхода.


ГЛАВА 31 ОБОРВАНЦЫ | Проспать Судный день | ГЛАВА 33 КРОЛИЧЬЯ НОРА