home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



ГЛАВА 15

Мне безделье было нужно меньше всего. Как только дверь за Майло закрылась, я потянулся к телефону.

Я и Ларри Даскофф знакомы еще со времен учебы. После интернатуры я преподавал в медицинском колледже и подрабатывал в раковом отделении Западного педиатрического медицинского центра, он открыл частную практику. Я остался холостяком, а он женился на девушке, в которую был влюблен еще в средней школе; у них шестеро детей, он хорошо зарабатывает, растолстел, проследил, чтобы жена получила юридическое образование, стал играть в гольф. Теперь Ларри уже молодой дед, живет на доходы от капиталовложений, а зиму проводит в Палм-Дезерт.

Именно там я его и нашел. Мы уже довольно давно не общались, и я спросил Ларри о жене и детях.

— Все замечательно.

— В особенности твой последний внук.

— Ну, поскольку ты сам об этом заговорил, да, Сэмюель Джейсон Даскофф, вне всякого сомнения, является предвестником Второго Пришествия — еще один еврей спаситель. Малышу только что исполнилось два, и из малого симпатяги он превратился в несносного бандита — что вполне соответствует возрасту. Должен сказать, Алекс, нет ничего приятнее, чем наблюдать, как твои собственные дети сражаются с проблемами, которые они доставляли тебе.

— Представляю, — сказал я и тут же спросил себя, доведется ли мне испытать что-нибудь подобное.

— Ну, — сказал Ларри, — а у тебя как дела?

— Работаю. По правде говоря, звоню тебе по делу.

— Я так и понял.

— Правда?

— Ты всегда был страшно деловым, Алекс.

— То есть ты намекаешь на то, что я не могу просто взять и позвонить, чтобы пообщаться.

— Те же шансы, что я стану тощим как жердь. Ну, какое у тебя дело? Обычный пациент или очередная гадость, которой ты занимаешься вместе с полицией?

— Очередная гадость.

— Не способен от этого отказаться?

— Нет.

— Думаю, я могу тебя понять, — сказал Ларри. — Это гораздо интереснее, чем проводить целые дни, сражаясь с проблемами, страхами и комплексами пациентов. А ты у нас никогда не любил спокойной работы. Итак, что тебе от меня нужно?

Не называя имен, я рассказал о Кэролайн Коссак. Попросил предположить, в какую школу могли отправить девочку-подростка с подобными проблемами двадцать лет назад.

— Отравила огромного пса цианидом? — переспросил он. — Очень нехорошо. И как же так получилось, что она потом не вляпалась в какую-нибудь неприятную историю?

— Может быть, помогли связи родителей, — предположил я, сообразив, что тюремное заключение может прекрасно объяснить, почему у нее нет идентификационной карточки, а нам с Майло не пришло в голову проверить регистрационные книги.

Да, оба дали промашку.

— Богатая, не слишком хорошая девочка, — проговорил Ларри. — Ну, в те времена отбившихся от рук опасных малолетних преступников помещали в государственную клинику — в Камарильо. Но, полагаю, богатые родители могли пристроить ее куда-нибудь получше.

— Как насчет «Школы успеха» или «Вэлли», а может, их филиалы в других штатах?

— Нет, только не «Вэлли», Алекс. Я там консультировал, они старались держаться подальше от малолетних преступников, специализировались на проблемах с усвоением знаний. Даже тогда они брали за обучение пятнадцать тысяч, и у них была очередь на два года. Так что они вполне могли позволить себе выбирать учеников. Если, конечно, семья не скрыла правду о девочке, но такая тенденция к насилию все равно довольно быстро становится очевидной. Что же до «Школы успеха», я знаю одного человека, который в ней работал. Кажется, примерно в тот период времени — лет девятнадцать или двадцать назад. Там возникла очень неприятная ситуация.

— Для учеников?

— Для моей знакомой. Помнишь, я некоторое время занимался со студентами, которые собирались стать психиатрами? Среди моих подопечных была девушка с первого курса, очень способная, ей едва исполнилось семнадцать. Она вызвалась работать на добровольных началах в «Школе успеха».

— И какие у нее возникли проблемы?

— Директор повел себя… несколько по-фрейдистски.

— Сексуальное домогательство?

— Тогда это называлось иначе — лапать и приставать. Несмотря на возраст, девушка исповедовала феминистские взгляды — в чем значительно опередила свое время — и пожаловалась совету директоров. Они тут же выгнали ее из школы. Она пришла ко мне посоветоваться, стоит ли продолжать сражаться. История действительно произвела на нее тяжелое впечатление, и я обещал поддержать ее, если она решит не сдаваться, но в конце концов она от этой идеи отказалась. Прекрасно понимала, чего стоит ее слово против его — он находится в гораздо более выгодном положении. Он уважаемый человек, директор учебного заведения, а она — симпатичная девчонка, которая носит слишком короткие юбки. Я с ней согласился. Она бы все равно ничего не добилась, кроме ненужной шумихи и разговоров.

— А есть какие-нибудь факты, указывающие на то, что директор приставал к ученицам?

— Я об этом не слышал.

— А не помнишь, как его звали?

— Алекс, я очень не хочу, чтобы ты втягивал в свои дела мою бывшую студентку.

— Обещаю никуда ее не втягивать.

— Ларнер. Майкл Ларнер.

— Психолог или психиатр?

— Администратор.

— Ты поддерживаешь связь с этой своей студенткой?

— Иногда. Как правило, когда ей нужно со мной посоветоваться. Она продолжила заниматься психологией. Закончила с отличием, получила степень доктора философии в Пенсильвании, потом аспирантура в Мичигане, вернулась сюда. У нее отличная практика в Вест-Сайде.

— А ты можешь попросить ее со мной поговорить? Молчание.

— Ты считаешь, что это важно?

— По правде говоря, Ларри, не знаю. Если тебе неловко ее просить, забудь.

— Дай мне подумать, — сказал он. — Я тебе позвоню.

— Это будет здорово.

— Здорово? — спросил он.

— Ты мне очень поможешь.

— Знаешь, — сказал он, — мы с тобой разговариваем, а я сижу задрав ноги, с расстегнутым ремнем, чтобы не давил на брюхо, и смотрю на бесконечные мили чистого белого песка. Я только что прикончил целую тарелку фаршированного перца с огромной кружкой пива. Потом громоподобно отрыгнул, и никто не стал бросать на меня укоризненных взглядов. Вот по мне, так это здорово.


Он позвонил через час.

— Ее зовут Эллисон Гвинн. Ты можешь с ней поговорить, но она категорически не хочет иметь дел с полицией.

— Никаких проблем, — сказал я.

— А вообще, — спросил он, — как у тебя дела?

— Все в порядке.

— Нам нужно как-нибудь пообедать вместе. С нашими дамами. Вот как только мы выберемся в город, тогда и встретимся.

— Отличная мысль, — сказал я. — Позвони мне, Ларри. И спасибо тебе.

— У тебя действительно все хорошо?

— Конечно. А почему ты спрашиваешь?

— Не знаю… У тебя такой голос… не слишком уверенный. Может, просто дело в том, что мы с тобой давно не разговаривали.


Я позвонил доктору Эллисон Гвинн в ее кабинет в Санта-Монике.

Автоответчик доложил мне, куда я попал, но как только я назвал свое имя, то сразу услышал приятный женский голос:

— Это Эллисон. Так странно, Ларри вдруг позвонил и спросил, не соглашусь ли я поговорить с вами. Я читала несколько статей о контроле за болевыми ощущениями, и парочка из них были ваши. Я подрабатываю в приюте Святой Агнессы.

— Те статьи уже древняя история.

— Ничего подобного, — возразила она. — Люди и суть боли не меняются, большая часть того, о чем вы пишете, актуально и сейчас. Ларри сказал, что вы хотели поговорить о «Школе успеха». Я работала там очень давно… почти двадцать лет назад.

— Меня интересует как раз тот период времени.

— А что конкретно вас интересует?

Я рассказал ей про Кэролайн Коссак, снова не называя имени.

— Понятно, — протянула Эллисон. — Ларри сказал, что вы не станете вовлекать меня в полицейское расследование.

— Обещаю.

— Это очень важно, доктор Делавэр. Послушайте, сейчас я не могу с вами разговаривать, у меня через две минуты пациент, а потом групповое занятие в приюте. Вечером я читаю лекцию, но в промежутке у меня будет свободное время на обед — примерно часов в пять. Если хотите, присоединяйтесь. Как правило, я хожу в кафе «Морис» на Бродвее, рядом с Шестой, потому что это рядом с приютом.

— Я приду, — ответил я. — Большое вам спасибо.

— Никаких проблем, — сказала она. — Надеюсь.


Чтобы как-то скоротать время, я отправился на пробежку — но бежал слишком быстро и забрался слишком далеко. И в результате из последних сил вскарабкался по ступенькам, ведущим к двери моего дома. Я задыхался, умирал от жажды, но все равно первым делом проверил автоответчик. Дважды кто-то повесил трубку, а еще мне предлагали чрезвычайно выгодные условия кредита на покупку дома. Я нажал 69 и выяснил, кто мне звонил, — первой была какая-то женщина, которая говорила по-испански и набрала совсем не тот номер, а еще из лавочки на Монтана-авеню спрашивали, не заинтересуют ли Робин Кастанью новые шелковые модели из Индии.

— Наверное, мне следовало оставить сообщение, — гнусавым голосом ответила девушка на другом конце провода. — Но хозяин считает, что мы должны разговаривать с клиентами лично. Как вы думаете, Робин заинтересует наше предложение? В прошлом году она накупила целую кучу роскошных вещей.

— Я у нее спрошу, когда буду с ней разговаривать.

— Ну хорошо… знаете, а вы можете и сами к нам зайти. Сделать подарок. Если ей не понравится, мы вернем деньги. Женщины обожают сюрпризы.

— Правда?

— Конечно. Очень.

— Я запомню.

— Обязательно запомните. Женщины любят, когда мужчины делают им сюрпризы.

— Что-нибудь вроде короткого путешествия в Париж, — сказал я.

— Париж? — Она рассмеялась. — Можете мне устроить такой сюрприз, только Робин про это не говорите, ладно?

В четыре часа дня я вышел на задний дворик, промчался через сад и открыл дверь в студию Робин — прохладное сводчатое помещение. Немного походил там, вдыхая ароматы древесной пыли, лака, «Шанель № 19» и слушая эхо своих шагов. Она подмела пол, сложила инструменты и привела все в идеальный порядок.

Сквозь окна внутрь проникали лучи солнца — красивое место, где царит порядок. Похоже на гробницу.

Я вернулся в дом и просмотрел утреннюю газету. Мир не особенно изменился за это время, почему же я чувствую себя совсем другим человеком? В половине пятого я принял душ, надел синий блейзер, белую рубашку, чистые голубые джинсы и коричневые замшевые туфли. В десять минут шестого я вошел в кафе «Морис».

В маленьком ресторанчике царил полумрак, но я все же разглядел около полудюжины столиков, накрытых белыми скатертями, и стойку бара, сделанную из меди. Стены были обшиты каштановыми панелями, а потолок — жестью, украшенной чеканкой. Тихая, ненавязчивая музыка смешивалась с разговором трех официантов в белых передниках, которые годились мне в отцы. Я тут же вспомнил бистро на левом берегу Сены, где Робин рассказала мне о своих планах.

Я застегнул пиджак на все пуговицы и подождал, когда глаза окончательно привыкнут к полумраку. Единственным посетителем ресторанчика оказалась темноволосая женщина, которая сидела за центральным столиком и задумчиво смотрела в бокал бургундского. Она была в облегающем твидовом пиджаке цвета виски, кремовой блузке, длинной бежевой юбке с разрезом на боку и такого же цвета кожаных сапожках на довольно высоком каблуке. Большая кожаная сумка удобно устроилась на свободном стуле. Когда я подошел, она подняла голову и неуверенно улыбнулась.

— Доктор Гвинн? Алекс Делавэр.

— Эллисон.

Она поставила сумку на пол и протянула мне изящную руку. Я пожал ее и сел.

Эллисон Гвинн словно сошла с портрета работы Джона Сингера Сарджента[15]. Лицо цвета слоновой кости, высокие, с мягкими очертаниями и легким розовым оттенком скулы, большой сильный рот цвета кораллов. Огромные, умеренно подведенные голубые глаза под великолепно очерченными бровями разглядывали меня очень внимательно. Черные распущенные волосы окутывали плечи и доходили до середины спины. На одной руке я заметил браслет, украшенный бриллиантами, на другой — золотые часики. В ушах серьги из жемчуга, на шее золотая цепочка с камеей.

Она снова взяла в руки бокал. Хороший маникюр, ногти ровно такой длины, чтобы ее не обвинили в легкомыслии. Я знал, что Эллисон тридцать шесть или тридцать семь лет, но, несмотря на костюм, побрякушки и косметику, выглядела она на десять лет моложе.

— Спасибо, что уделили мне время, — сказал я.

— Я не знала, насколько вы пунктуальны, — проговорила Эллисон, — и потому сделала заказ только для себя. У меня до лекции есть час.

Такой же мягкий голос, как и по телефону. Эллисон помахала рукой, один из официантов оторвался от обсуждения чего-то очень важного, принес меню и остался стоять неподалеку.

— А что вы порекомендуете? — спросил я.

— Здесь отличные антрекоты. Я предпочитаю едва прожаренные, с кровью, но тут большой выбор и других блюд, если вы не любите мясо.

Официант переступил с ноги на ногу.

— Что будете пить, сэр? У нас прекрасный выбор пива. Я ожидал услышать галльский акцент, но оказалось, что

он коренной калифорниец — старик, который мальчишкой занимался серфингом, — и я вдруг поймал себя на том, что размышляю о будущем, когда бабушек будут называть Амбер и Хезер, а также Тони или Мисти.

— «Гролш», — ответил я. — И антрекот, прожарить умеренно.

Он отошел, Эллисон пригладила и без того безупречные волосы и поболтала вином в бокале. Она избегала смотреть мне в глаза.

— Чем вы занимаетесь в приюте? — спросил я.

— Ну, вы же знаете это место.

— Я слышал о нем.

— Работаю на общественных началах, — ответила она. — В основном помогаю персоналу. Вы по-прежнему в онкологии?

— Нет, и уже довольно давно. Эллисон кивнула и сделала глоток вина.

— Да, там не просто.

— А где вы преподаете? — спросил я.

— В университете, на курсах для взрослых. В этом семестре я читаю «теорию личности» и «человеческие отношения».

— Все это и еще практика. Похоже, у вас нет ни минуты свободного времени, — заметил я.

— Я трудоголик, — призналась Эллисон и радостно заулыбалась. — Гиперактивность, направленная на благо общества.

Прибыло мое пиво, и мы оба выпили. Я уже собрался перейти к делу, когда она сказала;

— Девушка, которую вы мне описали, Кэролайн Коссак? Я поставил на стол кружку.

— Вы ее знали?

— Значит, она.

— Как вы узнали?

— По вашему описанию.

— Она была такая заметная?

— О да.

— Что вы можете про нее рассказать?

— Боюсь, немного. Кэролайн выделялась благодаря тому, что на ее личном деле была приклеена розовая полоска, единственная, которую я видела в этой школе. А я держала в руках много личных дел, поскольку в то лето была у них там на побегушках. Выполняла поручения, забирала и относила разные папки и все такое. В школе использовали цветовую систему, чтобы предупредить персонал о том, что у ребенка есть медицинская проблема. Желтый — детский диабет, голубой — астма и тому подобное. Когда я спросила, что означает розовый цвет на личном деле Кэролайн Коссак, мне ответили, что речь идет о поведении. Высокая вероятность возникновения проблем. Когда вы сказали, что, возможно, совершено преступление, я сложила все вместе и сделала вывод.

— Значит, Кэролайн была склонна к насилию?

— Кто-то тогда так решил.

— А что конкретно вызвало у них беспокойство? — спросил я.

— Не знаю. Она ничего плохого не сделала за тот месяц, что я там проработала.

— Но розовая полоска на личном деле была только у нее?

— Да, — ответила Эллисон. — Тогда там училось не слишком много детей. Около тридцати. С тех пор «Школа успеха» не очень изменилась: она является убежищем для детей из богатых семей, которые не оправдали родительских ожиданий. Хронические прогульщики, наркоманы, упрямцы, живущие в своем собственном мире, мечтатели.

Если отбросить в сторону мечты, это Джейни и Мелинда, подумал я.

— Но, — продолжала Эллисон, — в основном все они были безобидными детьми. Если не считать того, что время от времени кто-нибудь потихоньку напивался или принимал наркотики. А так — никаких антиобщественных действий.

— Безобидные дети, которых заперли в специализированной школе, — заметил я.

— Ну, методы там были совсем не жестокими, — пояснила Эллисон. — Скорее пряник, чем кнут. Детьми занимались высокооплачиваемые воспитатели. Двери на ночь закрывали, но ощущения, что это тюрьма, не возникало.

— А что еще вы можете рассказать про Кэролайн?

— Она не казалась напуганной. Я ее запомнила пассивной и очень тихой. Вот почему меня удивил розовый цвет, предупреждавший о поведенческих проблемах.

Эллисон облизнула губы и отодвинула бокал с вином.

— Вот и все, что я могу вам рассказать. Я была студенткой, работала на добровольных началах, только что закончила школу и поступила в университет, и не задавала вопросов. — Она чуть склонила голову, огромные голубые глаза серьезно смотрели на меня. — Воспоминания о «Школе успеха» не самое приятное, что было на этой неделе. Ларри рассказал вам про Ларнера?

Я кивнул.

— Если бы то же самое случилось сегодня, — сказала она, — можете не сомневаться, я бы так просто не сдалась. Возможно, обратилась бы в газеты, добилась, чтобы школу закрыли, не успокоилась бы, пока не восторжествовала справедливость. Но я не виню себя за то, что тогда отказалась от борьбы. Ну хорошо… вы давно работаете на полицию?

— Пару лет.

— Вам трудно?

— В каком смысле? — спросил я.

— Ну, например, они все такие важные — представители власти.

— Главным образом я имею дело с одним детективом, — ответил я. — Он мой близкий друг.

— Понятно, — проговорила она. — Значит, вы удовлетворены своей работой.

— Такое случается.

— В каких аспектах?

— Попытка объяснить необъяснимое.

Эллисон сложила на столе руки. Множество украшений, но ни одного кольца. Почему я обратил на это внимание?

— Если не возражаете, — сказал я, — я бы хотел задать вам еще несколько вопросов про Кэролайн.

— Валяйте, — ухмыльнувшись, разрешила Эллисон.

— Вы много с ней общались — лично?

— Напрямую — нет. Но мне разрешали присутствовать на занятиях групповой психотерапии. Она была в одной из таких групп. Обычные сеансы, во время которых руководитель пытался вызвать Кэролайн на разговор, но она всегда молчала, смотрела в пол и делала вид, что не слышит. Однако я видела, что она притворяется. Когда Кэролайн волновалась, у нее начинали дергаться мышцы лица.

— А что ее огорчало?

— Любое персональное обращение.

— А внешне как она выглядела?

— Такой пристальный интерес через столько лет, — проговорила Эллисон. — Что она сделала?

— Возможно, ничего, — ответил я. — Извините, что отвечаю уклончиво, но я и сам почти ничего не знаю. — И расспрашиваю вас неофициально. — Большая часть моей работы напоминает археологические раскопки в местах, выбранных случайным образом. Мы проводим предварительное расследование.

Эллисон взяла бокал обеими руками.

— И не будет никаких кровавых подробностей? Какая жалость. — Она рассмеялась, продемонстрировав идеальные зубы. — Если честно, не уверена, что я на самом деле хочу знать. Ладно, Кэролайн внешне… вы понимаете, это будет картинка, нарисованная семнадцатилетней девочкой. Невысокая, немного похожа на мышку… немного слишком пухлая, неаккуратная. Прямые волосы… тускло-коричневые, вот такой длины. — Эллисон показала на свои плечи. — Они всегда казались грязными. Прыщи… что еще? Держалась она так, словно что-то давило ей на плечи. Детям разрешали одеваться, как они захотят, но Кэролайн всегда носила одинаковые бесформенные платья, похожие на старушечьи халаты. Интересно, где она их брала?

— Специально носила уродливую одежду, — заметил я. — Похоже на депрессию.

— Определенно.

— Она общалась с другими детьми?

— Нет, Кэролайн сторонилась детей и всегда была одна. Она казалась какой-то сонной, словно уходила в свой собственный мир. Думаю, сегодня, взглянув на нее, я бы сказала, что она больна шизофренией.

— Но ее считали потенциально агрессивной.

— Считали.

— А как она проводила время?

— По большей части сидела в своей комнате одна, неохотно шла в столовую, потом возвращалась назад — тоже одна. Когда я проходила мимо нее по коридору, то улыбалась и здоровалась, но старалась держаться от нее подальше все из-за той розовой полоски на личном деле. Мне кажется, пару раз она кивнула в ответ, но часто даже не поднимала глаз.

— Ей давали какие-нибудь лекарства?

— Я не читала ее карточку. Но сейчас, когда вы спросили… думаю, что это возможно.

— Руководитель группы, который пытался вызвать Кэролайн на разговор, вы не помните его имени?

— Джоди Лэвери, — ответила Эллисон. — Она была клиническим социальным работником. Когда у меня возникли проблемы с Ларнером, она меня поддержала. Много лет спустя мы случайно встретились на конференции и в конце концов подружились. Но вам не удастся с ней поговорить. Она умерла два года назад. И мы с ней никогда не обсуждали Кэролайн. Кэролайн Коссак была скорее пустым местом, а не интересной личностью. Если бы не розовая полоска, я, возможно, никогда не обратила бы на нее внимание. По правде говоря, единственный…

— Мадам, сэр, — прервал нас официант.

Он поставил на стол тарелки, и нам пришлось заняться мясом.

— Отлично, — сказал я, прожевав первый кусок.

— Рада, что вам нравится.

Эллисон нацепила на вилку кусочек картофеля фри.

— Вы что-то собирались сказать.

— Разве?

— Вы говорили про то, что Кэролайн была незаметной. А потом сказали: «По правде говоря, единственный…»

— Хм… ах да. Единственный человек, с которым, как я видела, она разговаривает, был уборщик. Уилли… черный парень… Уилли Бернс. Я запомнила имя, поскольку его звали как Роберта Бернса, а я тогда подумала, что он совсем не похож на шотландца.

— Он обращал особое внимание на Кэролайн?

— Думаю, можно сказать и так. Пару раз я замечала, как они с Кэролайн болтали о чем-то в коридоре, но, увидев меня, тут же шарахались друг от друга, и Уилли возвращался к работе. А однажды Уилли выходил из комнаты Кэролайн с ведром и шваброй в руках. Он тут же принялся объяснять, что ее вытошнило и он зашел, чтобы убрать. Я его ни о чем не спрашивала. Звучало это как-то не слишком правдоподобно. Впрочем, Бернс долго в школе не продержался. Он работал, а потом вдруг исчез, и Кэролайн снова осталась одна.

— Исчез, — проговорил я.

— Мне показалось, что как-то уж слишком быстро.

— А вы не помните, какой был месяц?

— Думаю, август. Я работала там в августе. Джейни Инголлс убили в начале июня.

— Сколько лет было Уилли Бернсу?

— Не намного больше, чем Кэролайн. Может, двадцать или двадцать один. Я тогда подумала: хорошо, что кто-то обращает на нее внимание. А вам что-нибудь про него известно?

Я отрицательно покачал головой.

— Вы не читали карточку Кэролайн, но, может, слышали разговоры о том, почему Кэролайн отправили в «Школу успеха»?

— Думаю, по той же причине, что и других детей: они не смогли взять высокую планку, установленную для них родителями. Я хорошо знаю этот мир, Алекс. Выросла в Беверли-Хиллз, мой отец был помощником генерального прокурора. Я думала, что хочу чего-нибудь попроще и никогда не вернусь в Калифорнию.

— Ларри сказал, вы учились в Пенсильвании.

— Да, мне там очень понравилось. Потом я провела пару лет в Анн-Арбор, вернулась в Пенсильванию, где преподавала. Моя бы воля, я бы никогда оттуда не уехала. Но я вышла замуж за парня из Уортона, а он получил фантастическое предложение от «Юнион ойл» здесь, в Калифорнии, и я вдруг обнаружила, что мы поселились в огромном комплексе в Уилшире, а я вернулась в Калифорнию.

— Значит, в результате все закончилось хорошо. Эллисон нацепила на вилку кусочек мяса и обмакнула в соус. Подержала немного в воздухе, а потом положила на тарелку.

— Все действительно было прекрасно, но однажды, три лета назад, мой отец проснулся в четыре утра от ужасных болей в груди, и мама в страшной панике позвонила нам. Мы с Грантом — так звали моего мужа — бросились к ним и отвезли папу в больницу. Пока с ним занимались, Грант куда-то отошел. Я была занята, успокаивала маму и ждала, что скажут врачи про папу, и не обратила на это внимания. Наконец нам сообщили, что ничего страшного с отцом не приключилось — всего лишь приступ гастрита — и мы можем забрать его домой. Тут появился Грант, и по выражению его лица я поняла, что произошло что-то нехорошее. Мы с ним не стали ничего обсуждать, пока не отвезли родителей домой.

А потом он сказал мне, что уже довольно долго чувствует себя плохо — у него сильно болит желудок. Он решил, что из-за стрессов на работе, надеялся, что боли пройдут, ел антациды, как конфеты, целыми пачками, не хотел меня тревожить. А потом боль стала невыносимой. Поэтому, пока мы возились с папой, он нашел знакомого доктора, они вместе играли в гольф в Пенсильвании, и попросил сделать ему рентгеновский снимок. Они обнаружили затемнения повсюду. Редкая опухоль в желчных протоках, которая распространилась на весь организм. Через пять недель я стала вдовой и вернулась к родителям.

— Мне очень жаль. Эллисон отодвинула тарелку.

— С моей стороны было невежливо вываливать все это на вас. — Она снова робко улыбнулась. — Но вы сами виноваты — вы прекрасный слушатель.

Чисто инстинктивно я потянулся к Эллисон и погладил ее руку. Она сжала мои пальцы, затем медленно убрала руку, взяла свой бокал и выпила, глядя мимо меня.

— Сегодня я читаю лекцию о посттравматическом шоке. Послушайте, Алекс, я была рада с вами познакомиться и желаю вам удачи в вашем расследовании. Но мне пора.

Она подозвала официанта и, несмотря на ее протесты, я заплатил за наш обед. Эллисон достала из сумочки золотую пудреницу и губную помаду, подкрасила губы, а потом внимательно изучила свое лицо в зеркале. Мы встали из-за стола. Я думал, она окажется высокой, но на трехдюймовых каблуках Эллисон оказалась не больше пяти футов и пяти дюймов роста. Еще одна симпатичная малышка.

Как Робин.

Мы вышли из ресторана вместе. У Эллисон был черный десятилетний «ягуар» с откидывающимся верхом. Она быстро села в машину, сорвалась с места и умчалась, глядя на дорогу прямо перед собой.



ГЛАВА 14 | Книга убийств | ГЛАВА 16