home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



ГЛАВА 6

В Азии было проще.

В войне, даже самой жестокой, нет ничего личного: людей, точно пешки, передвигают по игровому полю, ты стреляешь по теням или жалким хижинам, делая вид, что в них никого нет, и каждый день надеешься, что не будешь той самой фигурой, которую сбрасывают с доски. Как только человек получает статус Врага, ты можешь совершенно спокойно стрелять ему в ноги, вспороть живот или сжечь напалмом его детей — тебе даже имени его знать не нужно. В самые мерзкие мгновения войны ты знаешь, что потом все будет хорошо — достаточно вспомнить Германию, да и всю остальную Европу.

Его отец, родившийся в Омахе, дружбу с фрицами считал возмутительным непотребством. Всякий раз, когда папаша Майло видел «вонючего хиппи в гитлеровской машине, похожей на жука», он поджимал губы и хмурился. Но Майло достаточно хорошо разбирался в истории, чтобы понимать: мир так же неизбежен, как война, и, хотя это кажется совсем уж неправдоподобным, когда-нибудь американцы будут отправляться в отпуск в Ханой.

Раны, нанесенные войной, рано или поздно затягивались, потому что в них не было ничего личного. Да, конечно, вряд ли он когда-нибудь забудет то жуткое ощущение, которое испытал, когда кишки выскальзывали из его пальцев, но воспоминание наверняка потускнеет…

Но такое… это было очень личным. Превратить человека в кусок мяса, в мусор, лишить его всего человеческого…

Майло сделал глубокий вдох, застегнул пиджак и заставил себя еще раз взглянуть на труп. Сколько же ей лет — семнадцать или восемнадцать? Только руки гладкие и белые, безупречные, были не перепачканы кровью. Тонкие пальцы, ногти с розовым лаком. Судя по всему — хотя сказать наверняка очень трудно из-за того, что с ней сотворили, — девушка была хорошенькая.

Ни капли крови на руках. Она даже не пыталась защищаться…

Девушка словно заморожена во времени, уничтожена — будто блестящие маленькие часики, растоптанные чьей-то ногой.

Даже после смерти ее не оставили в покое. Убийца согнул ее ноги в коленях и раздвинул.

А потом бросил лежать на земле, как свергнутую с пьедестала уродливую статую.

Помощник медэксперта сказал «множественные ранения», как будто нужно быть специалистом, чтобы это понять.

Швинн приказал Майло сосчитать раны, но задача оказалась не из простых. Колотые и резаные раны — это понятно, а вот как относиться к ожогам на запястьях и щиколотках? И как классифицировать ярко-красную полосу на шее? Швинн ушел за своим фотоаппаратом — словно фотограф-энтузиаст, — да Майло и не хотел у него ничего спрашивать, чтобы не выглядеть глупо.

Он решил перечислить ожоги в отдельной колонке и принялся считать более серьезные раны. Еще раз проверил количество ножевых ранений, нанесенных до и после смерти, на эти раны ему указал врач. Одна, две, три, четыре… пятьдесят шесть. Дальше он перешел к ожогам от сигарет.

Воспаление по краям указывало на то, что жертва получила их при жизни.

На земле почти не было крови, значит, девушку убили в другом месте, а потом привезли сюда.

На голове кровь засохла и привлекла тучи мух.

И завершающий штрих — с жертвы сняли скальп. Считать это одной огромной раной, или необходимо установить, сколько надрезов сделал преступник?

Вокруг тела вилась туча ночных насекомых, и Майло отдельной строкой записал: «С головы снята кожа». Затем нарисовал тело, с волосами, но получилось у него не слишком похоже, и кровь выглядела особенно отвратительно. Он нахмурился, захлопнул блокнот и, отойдя от тела, принялся разглядывать его под другим углом. Ему снова пришлось сражаться с новым приступом тошноты.

Черный старик, обнаруживший труп, расстался со своим ужином. С той самой минуты, как Майло увидел девушку, он изо всех сил боролся с тошнотой. Взял себя в руки, весь сжался и начал повторять заклинание в надежде, что оно поможет.

Ты не новичок. Ты видел еще и не такое.

Вот, например: дыра в груди размером с дыню, сердце, которое разорвалось прямо у него на глазах, паренек индеец из Нью-Мексико — Бредли Два Волка — наступил на мину и лишился всей нижней части тела, начиная от живота, но продолжал разговаривать с Майло, когда тот делал вид, что пытается ему помочь. Он смотрел на Майло своими мягкими карими глазами — живыми глазами, прости меня, Господи — был совершенно спокоен и что-то говорил, а у него уже ничего не осталось, и жизнь медленно вытекала из его тела. Разве это не хуже того, что он увидел сейчас? Майло пришлось вести беседу с верхней частью тела Бредли Два Волка, который рассказывал ему о своей хорошенькой подружке в Галистео и о том, что он собирается жениться на Тине, когда вернется в Штаты. И будет работать у ее отца, строить заборы для домов, и у них родится целая куча ребятишек. Ребятишек. А ведь у него ничего не осталось ниже…

Майло улыбался Бредли, Бредли улыбался ему, а потом умер.

Тогда было страшнее, но Майло удалось сохранять спокойствие и разговаривать с Бредли. Затем он все привел в порядок и положил то, что осталось от Бредли, в мешок, который оказался слишком большим. Он поставил на бирке имя Бредли, чтобы врач потом ее подписал. Следующие несколько недель Майло курил много травки, даже нюхал кокаин, а когда они были в увольнительной в Бангкоке, попробовал опиум. Все это не помогло, и он чувствовал себя ужасно, но главное — он справился.

Ты выдержишь, болван.

Дыши медленно, не давай повода Швинну прочитать тебе очередную лекцию.

Швинн вернулся и теперь щелкал фотоаппаратом. Фотограф из полицейского управления Лос-Анджелеса размахивал своей маленькой черненькой коробочкой, ласково поглаживая «Никон», насмешливо улыбался. Швинн не обращал внимания на его презрительные усмешки, он погрузился с головой в свой собственный мирок, снимал тело с разных сторон и под разными углами. Он подошел к телу совсем близко, ближе, чем осмелился Майло, и даже не отмахивался от насекомых, запутавшихся в его седых волосах.

— Ну и что ты думаешь, приятель?

— Про?.. — спросил Майло. Клик, клик, клик.

— Про плохого парня… Что тебе подсказывает внутреннее чутье?

— Маньяк.

— Ты так считаешь? — рассеянно проговорил Швинн. — Сумасшедший, из тех, что несут чушь и не контролируют себя? — Он отошел от Майло и опустился на колени рядом с изуродованной головой девушки. Да так низко, что вполне мог бы поцеловать окровавленное лицо. Улыбнулся. — Посмотри вот на это… чистая кость, несколько капель крови, сзади разрез… несколько разрывов, почти нет неровных краев — очень острый нож. — Клик, клик. — Маньяк… воин из племени апачей, который разговаривает с луной? Эй ты, мерзкая скво, а ну, отдай мне свой скальп.

Майло снова почувствовал, как к горлу подкатывает тошнота.

Швинн поднялся на ноги, держа фотоаппарат на ремешке, поправил галстук. На простом лице жителя Оклахомы появилось удовлетворение. Он был холоден как лед. Как часто он видит такое? И как часто становишься свидетелем подобного, работая в отделе убийств? Первые семь смертей, даже Кайла Родригеса, вполне можно было перенести, но это…

Швинн показал на поднятые ноги девушки.

— Видишь, как он ее положил? Это послание, дружок. Он словно обращается к нам, будто говорит через нее с нами. Что она должна нам сказать, приятель?

Майло молча покачал головой.

— Он хотел, чтобы она сказала: «Трахните меня», — заявил Швинн. — Не только нам, всему миру. Давайте идите сюда все, весь проклятый мир. И трахните меня, дуру. Вы можете сделать со мной что захотите, а я вам не в состоянии помешать. Он использует ее как… марионетку. Знаешь, так дети играют в куклы и говорят за них то, что сами боятся произнести вслух. Этот тип точно такой же. Только он любит больших кукол.

— Он чего-то боится? — недоверчиво спросил Майло.

— А ты как думаешь? — сказал Швинн. — Мы с тобой имеем дело с трусом, он не умеет разговаривать с женщинами, боится нормально с ними трахаться. Это вовсе не значит, что он тряпка и слизняк. Он вполне может оказаться этаким могучим красавчиком. Он, конечно, ужасно нервничал, когда все это проделывал. — Швинн бросил взгляд на ноги девушки. — Положил ее здесь, на довольно открытом месте, его ведь могли увидеть. Вот что я хочу сказать: ты поиграл с телом, тебе нужно от него избавиться, ты засунул его в машину и пытаешься решить, где бы потом выбросить. Куда ты направишься?

— Куда-нибудь в тихое, пустынное место.

— Именно. Потому что ты совсем не нервный тип, для тебя задача состоит в том, чтобы выбросить труп. А наш клиент относится к другой категории. С одной стороны — он умен: положил тело у самой дороги, чтобы, как только закончит, сесть в машину и умчаться с места преступления. На сто первом шоссе никто ни на кого не обратил внимания. Он дождался наступления темноты, убедился сначала, что его никто не видит, остановился, положил труп и уехал в ночь. Отличный план. Время выбрано удачно, когда час пик уже прошел. Но он все-таки рискнул и немного задержался, чтобы поиграть со своей марионеткой. Значит, ему не просто нужно было избавиться от тела. Он устроил настоящее действо — и насладился творением собственных рук. Он не глуп и не безумен.

— Играет, — проговорил Майло, потому что такое объяснение показалось ему приемлемым.

Почему-то пришла мысль о шахматах, однако ему никак не удавалось уложить происшедшее в рамки какой-нибудь определенной игры.

— «Посмотрите на меня», — сказал Швинн. — Вот что он нам говорит. «Смотрите, что я могу сделать». Мало того, что он ее изнасиловал до полусмерти — могу побиться об заклад, мы обнаружим его сперму повсюду. Он решил поделиться своей добычей со всем миром. «Она в моей власти, валяйте, ребята, пользуйтесь».

— Групповое развлечение, — хрипло проговорил Майло, вспомнив вечеринку Хэнка Суонгла в дивизионе Ньютона.

Девица в Ньютоне — приземистая, довольно толстая блондинка, работавшая в банке, строгая и сдержанная днем, — становилась настоящей шлюхой, если речь шла о полицейских. Она уже немало выпила и почти ничего не соображала, когда кто-то из коллег втолкнул к ней в спальню Майло. Она потянулась к нему, и он заметил перепачканную помадой щеку. Девица сказала: «Следующий» — совсем как в очереди в булочной. Он пробормотал что-то, извиняясь, и поспешно выскочил из комнаты. Почему, черт подери, он сейчас об этом вспомнил? Тошнота вернулась, Майло сжимал и разжимал кулаки.

Швинн не сводил с него глаз.

Майло с трудом разжал пальцы и постарался произнести совершенно спокойно:

— Значит, он разумнее маньяка. Но ведь все равно мы говорим о человеке, у которого не все в порядке с головой, верно? Нормальный такого не сотворит.

Он и сам чувствовал, как глупо прозвучали его слова. Швинн снова улыбнулся:

— Нормальный. А что это, по-твоему, такое?

Не говоря больше ни слова, он повернулся к Майло спиной и, размахивая фотоаппаратом, пошел прочь. Швинн остановился около машины медэксперта, оставив Майло наедине с его дурацкими рисунками и мыслями.

А что это, по-твоему, такое?

Понимающая улыбка. Сплетни о сексуальных пристрастиях Майло наверняка добрались уже и сюда. Может, именно поэтому Швинн ведет себя так агрессивно?

Майло снова сжал кулаки. Он начал было думать, что все в порядке, ведь первые семь убийств не произвели на него такого уж сильного впечатления, он поверил, что приживется в отделе убийств и сможет не принимать происходящее близко к сердцу.

Теперь же, проклиная весь мир, Майло подошел к девушке. Даже ближе, чем Швинн. Он смотрел на нее, видел все ее раны, чувствовал запах — погрузился в ужас случившегося и приказал себе: Заткнись, идиот. Кто ты такой, чтобы жаловаться? Смотри на нее.

Но тут его ослепила вспышка ярости, окатила с ног до головы, и неожиданно он почувствовал себя сильным, жестоким, умным, несущим отмщение.

Ему не терпелось действовать.

Он должен понять, что произошло. Ему это необходимо. Майло ощутил запах смерти девушки. И ему вдруг отчаянно захотелось проникнуть в ад, в котором она умирала.


Было почти одиннадцать, когда Майло и Швинн вернулись в свою машину.

— Ты снова поведешь, — заявил Швинн.

Никакой враждебности, никаких замечаний с подтекстом, и Майло решил, что неправильно понял слова Швинна. Видно, он постепенно становится параноиком, а его напарник всего лишь просто болтает и ничего особенного не имеет в виду. Просто он так устроен.

— Куда?

— Знаешь что, поезжай по шоссе, потом разворачивайся и возвращайся в центр. Мне нужно подумать.

Майло выполнил распоряжение и выехал на шоссе той же дорогой, что и убийца. Швинн потянулся, зевнул, шмыгнул носом и, вытащив бутылочку с лекарством, сделал большой глоток. Затем выключил приемник, закрыл глаза и принялся теребить уголки губ. Майло понял, что теперь он будет молчать долго.

Он и правда молчал до тех пор, пока они не вернулись в город, проехали по Темпл, мимо Музыкального центра, окруженного пустыми участками земли. Масса свободного пространства, где богачи собираются выстроить новые храмы культуры. При этом они будут говорить о возрождении города — как будто кто-нибудь поверит в их глупые рассуждения о необходимости привести в порядок центр города, как будто он не представляет собой чудовище из стекла и бетона, в утробе которого удобно устроились государственные учреждения, где днем трудятся бюрократы, с нетерпением ожидающие окончания рабочего дня и возможности убраться подальше отсюда, где ночью царят мрак и холод.

— Ну и что дальше? — спросил Швинн. — Я про девушку. Как ты думаешь, что мы должны сделать?

— Узнать, кто она такая?

— Никаких проблем. У нее прекрасные, ухоженные ногти, ровные зубы. Если она и стала уличной шлюхой, то совсем недавно. Кто-нибудь наверняка будет ее искать.

— Может, стоит запросить Бюро розыска пропавших людей?

— Вот ты и запросишь. Позвони туда завтра утром, потому что тамошние ребятишки по ночам работать не любят. Заставить их оторвать задницу от стула в такой час почти невозможно.

— Но если кто-нибудь уже заявил, что она пропала, и мы получим информацию сегодня, это даст нам преимущество…

— Какое преимущество? У нас тут не гонка с препятствиями, приятель. Если преступник убрался из города, нам его уже не догнать. А если нет, несколько часов погоды не сделают.

— Но ведь ее родители, наверное, волнуются…

— Прекрасно, амиго, — сказал Швинн. — Хочешь побыть социальным работником, валяй. А я еду домой.

Он сказал это совершенно спокойно, с видом человека, знающего все наперед.

— Едем в участок? — спросил Майло.

— Угу. Нет, не нужно. Остановись… да остановись же, приятель! Вот там, да, именно около автобусной остановки, где скамейка.

Скамейка стояла в нескольких ярдах на северной стороне Темпл. Майло ехал по левой полосе, и ему пришлось сделать резкий разворот, чтобы не проскочить мимо. Он остановился около тротуара и осмотрелся по сторонам, пытаясь понять, почему Швинн вдруг передумал.

Темный, пустой квартал, вокруг никого — нет, кто-то там был. Из тени появился человек, который очень быстро шел в западном направлении.

— Твой источник? — спросил Майло, когда фигура обрела четкие очертания, и он понял, что это женщина.

Швинн поправил узел галстука.

— Оставайся на месте, двигатель не выключай.

Он быстро выбрался из машины и оказался прямо перед женщиной, чьи каблуки звонко цокали по асфальту.

В свете уличного фонаря Майло рассмотрел, что она достаточно высокая, черная, с большой грудью, лет сорока. На ней была коротенькая кожаная юбочка голубого цвета и такой же небесно-голубой топик. Копна крашенных хной волос.

Швинн, который стоял перед ней, слегка расставив ноги и улыбаясь, казался еще более тощим, чем обычно.

Женщина улыбнулась в ответ, и Швинн расцеловал ее в обе щеки — прямо как в итальянском кино.

Они о чем-то пошептались — Майло не смог разобрать ни слова, — а потом оба забрались на заднее сиденье машины.

— Это Тоня, — представил свою знакомую Швинн. — Она хороший друг нашего отдела. Тоня, познакомься с моим новым напарником, Майло. У него степень магистра.

— О! — воскликнула Тоня. — Значит, ты ученый. Что умеешь, миленький?

— Очень приятно познакомиться, мэм. Тоня рассмеялась.

— Поезжай, — приказал Швинн.

— Степень магистра, — проговорила Тоня, когда они отъехали от тротуара.


На Пятой улице Швинн распорядился:

— Поверни налево. Поезжай в переулок за домами.

— Степень магистра мастурбации? — не унималась Тоня.

— Ах ты, моя милашка, — проговорил Швинн.

— О, я просто обожаю, когда ты такой, мистер Ш. Майло сбросил скорость.

— Не делай этого, поезжай вперед, потом поверни направо и двигай на восток. На Аламеду, туда, где заводы.

— Промышленная революция, — заявила Тоня, и неожиданно Майло услышал новые звуки: шорох одежды, кто-то расстегнул молнию.

Он бросил взгляд в зеркало заднего вида и увидел, что Швинн откинулся на спинку сиденья. Глаза закрыты. На лице довольная улыбка. И ритмичные движения копны рыжих волос.

Через несколько мгновений Майло услышал:

— Кстати, мисс Т., ты знаешь, что я по тебе скучал?

— Правда, миленький? Или ты просто так сказал?

— Чистая правда.

— Честно, малыш?

— Клянусь. А ты по мне скучала?

— Ты же знаешь, что скучала, мистер Ш.

— Каждый день вспоминала, мисс Т.?

— Каждый божий день, мистер Ш. …ну, дружок, пошевелись немного, помоги мне.

— С удовольствием помогу, — заявил Швинн. — Служить и защищать.

Майло заставил себя смотреть прямо на дорогу перед собой.

У него за спиной слышалось лишь учащенное дыхание.

— Да, да, — бормотал Швинн едва слышно.

Майло подумал: «Вот, оказывается, что нужно, чтобы сбить с тебя спесь».

— О да, вот так, милая… дорогая моя. О да, ты… настоящий мастер. Ты… профессор, да, да.



ГЛАВА 5 | Книга убийств | ГЛАВА 7