home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



Глава 22

Церемония прощания с Питером Миллером проходила в актовом зале начальной школы Кармелины, в паре кварталов от центра городка. Помещение церкви оказалось слишком маленьким, чтобы вместить всех желающих. Питер работал учителем начальных классов, поэтому в зале толпились его ученики, бывшие ученики, их родители и преподаватели. Мы с Элисон и Линдси сидели в заднем ряду и были немного смущены, чувствуя себя чужаками, ведь Питера провожали члены одной общины – его общины. Линдси решила присоединиться к нам в последний момент, Чак остался приглядывать за хозяйством.

Ропот сотен шепчущих голосов резко смолк, когда в зал выкатили коричневый лакированный гроб. Сопровождавшие гроб расселись по местам, и на сцену поднялся священник, худой мужчина, чьи губы, казалось, навсегда застыли в полуулыбке. Я вдруг с удивлением осознал, что впервые присутствую на похоронах. Джереми Миллер сидел впереди, стиснутый между матерью и сестрой, бледный, напуганный. Пережитое в последние месяцы всегда будет с ним, он понесет этот опыт в отрочество, юность, взрослую жизнь. И в мыслях своих, и в отношениях Джереми будет закален горем, которое испытывает сейчас. Станет ли он поэтому глубже, обретет ли мудрость, чуткость, которых так не хватает мне? Меня вдруг кольнуло чувство, очень отдаленно похожее на зависть, но подсознание изгнало его, прежде чем я успел устыдиться.

– Господь – Пастырь мой; я ни в чем не буду нуждаться, – начал священник. Мой взгляд упорно возвращался к висящему прямо над сценой большому темно-синему флагу с надписью “«Кармелинские ягуары», чемпионат штата – 1998”. Священник умолк, оглядел присутствующих, будто пытаясь каждому заглянуть в глаза.

– Этот псалом Давида мы всегда слышим на похоронах, – продолжил священник. – Он утешает нас, может быть, своей образностью, а может, оттого что близок нам и хорошо известен. Мы слышим эти знакомые слова снова и снова на похоронах и приходим к пониманию, что смерть тоже близка нам. Как это ни печально, она естественная часть жизни, и мы учимся принимать ее таковой.

Он снова умолк, со значением поглядел на сидевших в первом ряду членов семьи.

– Но сегодня я не стану читать псалом дальше первой строчки, ибо глубоко убежден, что в ней заключено то самое слово, которое и следует сказать о Питере Миллере. “Господь – Пастырь мой”. Истинно так. Но это антропоморфизм, персонификация Бога. Мы приписываем Ему человеческие качества, пытаясь каким-то образом обозначить божественные действия понятными нам категориями. И я возьму на себя смелость утверждать, что Питер Миллер был пастырем здесь, на нашем поле, и, называя его пастырем, я имею в виду те же человеческие добродетели и качества, которые Давид приписывал Богу, когда создавал двадцать второй псалом.

Питер пестовал самую драгоценную часть нашей паствы – детей. Любой его ученик, любой родитель подтвердит: Питер был много больше чем просто учитель английского. Он как магнит притягивал детей Кармелинской начальной школы, отдавая любви, энергии, энтузиазма, времени гораздо больше, нежели того требовал служебный долг. Я тоже иногда преподаю в этой школе, поэтому имел честь работать бок о бок с Питером, и никогда мне не приходилось видеть, чтобы он шел по школьным коридорам один. Дети приходили к нему, своему пастырю, за поддержкой, шуткой и просто как к старшему товарищу. Он заставлял каждого ребенка чувствовать себя особенным, и я знаю не понаслышке, что дети очень ценили выразительные прозвища, которыми он стольких из них наградил.

По толпе пронесся легкий шепот, и многие, заметил я, оглядевшись, улыбнулись словам святого отца.

– Когда Питер давал ребенку прозвище, тот был уверен, что теперь обрел свое место в школе, попал под надежное крыло пастырской защиты, и родители знали, что их ребенка будет пестовать самый лучший.

Я внимательно посмотрел на гроб и попытался создать мысленный образ человека, о котором слушал. Вокруг утирали слезы, хлюпали носами, слова священника, похоже, находили живейший отклик в сердцах собравшихся. Я поглядел на девчонок: Элисон тихо плакала, то и дело промокая глаза бумажным платком, Линдси пристально смотрела на Джереми и Мелоди Миллеров.

– Говоря о пастырях, я вспоминаю Моисея, – продолжил святой отец, – выведшего евреев из рабства в землю обетованную. Моисей вырос во дворце фараона, как египетский царевич, но не мог обрести покой в суете большого города. Он бежал из Египта и сделался пастухом в земле Мадиамской. Только там, выпасая стада в полях, смог Моисей наконец обрести Бога, который явился ему в горящем кусте. Наш Питер родился и вырос на Манхэттене, но почувствовал ту же необходимость оставить большой город и обрести покой и Бога здесь, в провинции. В Кармелине Питер пас свое стадо, точно как Моисей в Мадиамской земле, и я верю, что был он удостоен благодати отыскать свой горящий куст. Общаясь с Питером, мы видели любящего мужа и отца, прекрасного друга, абсолютно безмятежного, богобоязненного человека, чей яркий ум не сбивал его с пути истинного, как часто бывает. Ему хватило мудрости упростить свою жизнь, с тем чтобы глубже ценить мир, в котором он жил, лучше работать на благо своей семьи, друзей и всей здешней общины. Смерть Питера, конечно, трагедия, но мы можем найти некоторое утешение в том, что он умер счастливым человеком, благословленным многократно – любовью своей жены и прекрасных детей, дружбой и восхищением каждого сидящего в этом зале.

Священник умолк, предоставив аудитории время осмыслить услышанное. Теперь плакала и Линдси. Вообще, оглядевшись, я не обнаружил и пары сухих глаз.

– А сейчас я хочу попросить Марка Миллера, старшего брата Питера, сказать несколько слов.

Церемония продолжалась еще с полчаса, затем гроб, сопровождаемый друзьями и родственниками покойного, выкатили на улицу. Джереми, идя за гробом, осматривал собравшихся, и я внезапно почувствовал, что не готов встретиться с ним взглядом. Испытывая непонятный стыд, я уставился на свои ботинки и так стоял, пока мальчик не прошел мимо.


Домой возвращались подавленные, молча. Я размышлял о пастырях. И о грузовиках. Неважно, кто ты и чем занимаешься, грузовики могут появиться из ниоткуда и положить тебе конец. Я вообразил, как Питер Миллер сидит посреди обширного зеленого пастбища в белых одеждах, с пастушеским посохом, и вот откуда ни возьмись появляется трейлер, разгоняет овец на своем пути, поворачивает к Питеру. И на лице Питера праведная досада. Досада на Вселенную, Бога, жизнь. Ведь если даже пастух на зеленом лугу не защищен от жестоких превратностей судьбы, то кто, черт возьми, защищен?

– Как вы думаете, он курил? – спросил я с заднего сиденья уже вслух.

– Что? – не поняла Элисон. Она была за рулем.

– Питер Миллер курил, как думаешь?

Элисон нахмурилась, посмотрела на меня в зеркало заднего обзора:

– Не знаю. А что?

– Держу пари, нет, – пробормотал я.

Линдси, сидевшая рядом с Элисон, бросила на меня недоумевающий взгляд:

– Что ты там бурчишь?

– Мы ведь можем умереть завтра, – сказал я печально. – Любой из нас. В любой момент.

– Для этого и существуют похороны, – откликнулась Линдси. – Напомнить, что мы смертны.

– Неотвратимо смертны, – уточнил я. – Смерть близко. Питер Миллер – статистическая аномалия, это подтверждающая.

– Что ты имеешь в виду?

– Я имею в виду, что уж этот парень никак не должен был умереть такой смертью. Он переехал из большого города в тихое, безопасное местечко в горах. Сколько, вы думаете, насильственных преступлений совершается в Кармелине? Полагаю, меньше, чем в любом отдельно взятом нью-йоркском квартале. Он был учителем, отцом, вел мирную, безрисковую, так сказать, жизнь в мирной, безрисковой общине. – Я задумался на секунду. – И совершенно точно не курил.

– К чему ты ведешь?

– И все равно умер ужасной, страшной смертью. То есть никто не застрахован. Просыпаешься утром и думаешь: вот еще один день в бесконечной череде дней. А каждый день может стать последним.

– Тебе часто приходилось бывать на похоронах? – поинтересовалась Элисон.

– Сегодня впервые.

– Жуть.

Мы примолкли. Погода соответствовала нашему расположению духа: серые грозовые тучи, чреватые дождем, поглотили небо.

– Ведь упорно стараешься все сделать как надо, – продолжил я, – прийти к некоей воображаемой точке. Говоришь себе: доберусь туда и тогда уж точно буду счастлив. Вот вы корите меня, дескать, живу прошлым, а правда-то в том, что мне тридцать и я все еще уповаю на будущее. Полная туфта. Трачу годы, стремлюсь куда-то, а погибнуть могу в любой момент, так ничего и не успев. Зачем?

– Затем, что можешь и не погибнуть, – отрезала Линдси. – Весьма вероятно, доживешь до девяноста, а это очень долго, если ты несчастен. Да, Питер Миллер умер, но погляди, на скольких людей он успел повлиять. Он жил настоящим. Беспокоишься, будто тратишь попусту время, пытаясь достичь чего-то, а умереть можешь завтра. Побеспокойся лучше о том, чтобы взять жизнь в свои руки как можно быстрее, тогда, если уж суждено умереть молодым, по крайней мере не окажется, что ты и не жил. Ты молод, здоров…

– Здоровье – всего лишь самый длинный путь к смерти.

Линдси повернулась, глянула на меня сердито:

– Заткнись, Бен.

Я заткнулся. На минуточку.

– Да нет, ты права, – признал я. – Я все думал об этом парне. Он ведь лет на шесть-семь старше меня был, а уже столького достиг, так много людей будут вспоминать его, скучать по нему. Если я умру завтра, наверное, и трех рядов скорбящих в церкви не наберется.

– Ты еврей, – улыбнулась Элисон.

– Ты поняла, о чем я.

Не оборачиваясь, Линдси потянулась назад, нашла ощупью мою руку:

– Что ж, значит, тебе пока рано умирать.

Я держал ее руку и гадал, исходила ли слабая дрожь, пробегавшая по сомкнутым ладоням, от нас или то сотрясался мир, а мы оставались совершенно неподвижными.


Мы ненадолго остановились в городе пополнить запасы провизии и купить свежей прессы. Я с удивлением обнаружил, что ни в одном автомате с газетами нет “Нью-Йорк таймс”. Линдси сказала, все ньюйоркцы заблуждаются, полагая, будто Нью-Йорк и есть Америка, – забавно, если взглянуть на карту. Мы удовольствовались “Ю-Эс-Эй тудей”. О Джеке, к счастью, там было немного – нечто среднее между объявлением и заметкой: Джек Шоу пропал, полиция работает, но криминальные версии пока не рассматриваются.


Вскоре после нашего возвращения я снова вышел на подъездную аллею покидать мяч. Из соседней двери показались Джереми с Тасом. Судя по множеству машин, припаркованных на дорожке у дома Миллеров и на шоссе у поворота, поминки продолжались и гостей было много. В костюме и галстуке, с аккуратной прической и торжественным выражением лица Джереми походил на маленького взрослого. Никогда не умел общаться с людьми, потерявшими близких, даже смотреть им в глаза. Чувствую себя неуклюжим, как будто любым своим словом или действием могу вторгнуться в их глубоко личное тягостное переживание. Посему я улыбнулся Джереми, но тут же повернулся, чтобы поймать отскочивший мяч. Небо, загроможденное тучами, по-прежнему имело угрожающий вид, и воздух был обременен гнетущим ожиданием грозы, но дождь еще не начался.

– Вы были сегодня на похоронах, – сказал Джереми.

– Да.

– Почему вы пришли? Ведь вы не знали моего отца.

– Правда. Но на похороны приходят не только для того, кто умер, но и для тех, кто остался жить.

– Вы про мою семью?

– Да.

– Но их вы тоже не знаете, – заметил Джереми.

– Зато я знаю тебя.

– Девушка с вами была ваша подружка?

– Что?

– Девушка, которая сидела рядом с Элисон. Ваша подружка?

– Это, друг мой, очень хороший вопрос.

– Ну так, – он взял у меня мяч, повел к самому кольцу, – какой же на него ответ?

– Ответить непросто.

– Ага, – он поднял мяч для нового броска.

– Тебе, наверное, нужно идти обратно?

Джереми посмотрел в сторону дома, и впервые я увидел подлинную печаль в глазах мальчишки. Тас, кажется, почуял его страдание и прибежал на подъездную дорожку, не желая оставлять хозяина.

– Не хочется туда сейчас, – Джереми перекатывал в пальцах мяч.

– Понимаю. Судя по тому, что говорили на похоронах, твой отец был хорошим человеком.

– Да.

– Жаль, мы не успели с ним познакомиться.

– Классная футболка, – сказал Джереми.

На мне была футболка из коллекционной серии с художественными изображениями персонажей “Звездных войн” на фоне большой полупрозрачной головы Дарта Вейдера.

– Любишь “Звездные войны”? – спросил я.

– Ага. У меня есть все три на кассете. Новые фильмы.

– И у меня.

– А “Скрытая угроза” вам нравится?

Я ответил не сразу. Фильм меня разочаровал: непомерно раздутый комикс, в котором не было и капли того волшебства, что в первых сериях. Но вдруг на Джереми он подействовал так же, как на меня в свое время старые “Звездные войны”? Мне не хотелось разрушать впечатление.

– Трудно привыкнуть ко всем этим новым персонажам, – ответил я осторожно. – Ты что думаешь?

– Мне понравилось, – он пожал плечами. – Но первые три были лучше.

Что ж, значит, не все потеряно.

– Я был примерно в твоем возрасте, когда сняли “Звездные войны”. Мой любимый фильм с тех пор и навсегда.

– Папа тоже так говорил.

– Подожди-ка меня здесь.

– Ладно.

Я побежал в дом и через минуту вернулся с маской Дарта Вейдера.

– Здорово, – Джереми повертел маску в руках. Поднес прорезиненный пластик к носу, шумно вдохнул – обрадовал меня. Потом натянул маску на голову, хрипло и громко задышал, сказал угрожающим, низким голосом: – Дарт Вейдер.

У меня внезапно защемило сердце – то ли от симпатии к нему, то ли оттого, что я уже никогда не буду таким. Крупная капля дождя упала на шлем сверху, скатилась, исчезла под гребнем, прямо над черными стироловыми глазами. Джереми снял маску, волосы его потрескивали от статического электричества, а несколько тоненьких прядей поднялись над головой, как русый нимб.

– Можешь оставить ее себе, – предложил я.

Он посмотрел на меня:

– Правда?

– Ну конечно.

– Спасибо большое, – поблагодарил мальчик. От души поблагодарил. – Она крутая.

За спиной Джереми хлопнула дверь, на террасу вышла его мама:

– Иди домой, малыш, ладно? Сейчас дождь начнется.

Тас встрепенулся, встал, вопросительно посмотрел на Джереми. Через двор я бросил взгляд на Рут и как-то вдруг застеснялся из-за того, что стою здесь с Джереми, из-за баскетбольного мяча, маски, своей футболки. Женщина в трауре и я – ребенок-переросток. Я смущенно помахал ей, она махнула рукой в ответ – слабый, сдержанный жест человека, не вполне уверенного, что со вчерашнего дня мир не изменился.

– Нужно идти, – сказал Джереми.

– Вперед. Еще увидимся.

– Да, – он пошел было к дому, но снова обернулся ко мне:

– Вы уверены насчет маски?

– Абсолютно. Человеку в моем возрасте не пристало иметь слишком много игрушек. Окружающие этого не понимают.

Джереми улыбнулся, и его искренняя улыбка, казалось, выражала больше понимания, чем можно было ожидать.

– Спасибо, Бен, – и мальчик направился к матери.

– Эй, Джереми, – позвал я тихо, чтобы она не услышала.

– Что?

– Да пребудет с тобой Сила.


Глава 21 | Самое время для новой жизни | Глава 23