home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



Глава 38

Одно из самых ранних моих воспоминаний об отце – как он мочился. Помню не столько образ, ведь отец стоял ко мне спиной, сколько удивительно мощный плеск струи, разбивавшейся о воду на дне унитаза, могучий басовый звук, такой сильный, низкий по сравнению с тоненьким звоном моей струи. Мне было года четыре или около того, и я не могу припомнить, почему присутствовал при том, как отец опорожнял мочевой пузырь. Возможно, он купал меня, не хотел оставлять одного в ванной, поэтому не воспользовался другим туалетом. А может, мы заходили вместе в какую-нибудь общественную уборную. Не знаю. Я помню только звук, с которым он мочился, и его позу – слегка ссутулившийся, одна рука, согнувшись у бедра, скрылась в районе паха, другая придерживает расстегнутый ремень, – все прочие детали начисто стерлись из памяти. Но ведь именно звук и поразил меня. Каково это – высвобождать такую мощь посредством столь хлипкого приспособления? Я повзрослел, и сильная струя мочи стала ассоциироваться в моем сознании с мужественностью, и, если у меня самого звук получался низкий, я гордился, а если слабый и прерывистый, тотчас испытывал неуверенность в себе.

Почему все это крутилось в голове, пока я прилаживал фосфоресцирующий картонный скелет к парадной двери Шоллингов? Возможно, потому что я думал о Джереми и пережитой им утрате. Что значит потерять отца в таком возрасте, когда он является столь мощной фигурой в твоей жизни, человеком, постоянно формирующим твое мироощущение – и намеренно, и случайно, каждым на первый взгляд незначительным словом или жестом, – этого мне никогда не постичь. Если мой отец умрет завтра, я потеряю человека, во многом повлиявшего на мое становление, но Джереми потерял отца, будучи еще не завершенным произведением. Кто знает, какие его понятия уже сложились, а каким еще предстоит сложиться под воздействием самых разных внешних влияний. В этом смысле я мог предположить только смятение и неуверенность, которые будут сопровождать его долгие годы.

Отчасти, подумал я, закрепив левую ногу скелета и занявшись правой, здесь и кроется объяснение, почему Джереми сразу потянулся ко мне – первому взрослому мужчине, встреченному после смерти отца. И я без колебаний, почти по-отечески сделал ответный шаг ему навстречу, а причиной этого, вероятно, явилась бессознательная вера Джереми, лежавшая в основе его тяги ко мне, – вера в то, что я зрелый, взрослый человек, который наставит, который заполнит пустоту. Может быть, именно его глазами и я наконец увидел в себе взрослого, понял: меня уже никто не формирует, я цельный и сам способен вылепить чьи-то представления о мире.

Мысль одновременно обнадеживающая и пугающая. Ребенком я услышал, как отец мочится, и получил первое смутное, немедленно забытое, но прочно сохранившееся в моем сознании представление о мужественности, силе, твердости, приходящих с опытом. Я хотел сказать Джереми: у тебя тоже есть подобные воспоминания об отце, ты станешь расти, и они будут всплывать в памяти снова и снова, подтверждая вашу живую связь. Если я помогу Джереми это понять, возможно, он найдет какое-то утешение, и таким образом его стремление найти во мне наставника будет оправдано.

Я отступил назад, полюбовался на дело рук своих, нагнулся, чтобы закрепить гибкие колени ухмыляющегося скелета в более естественном положении. Затем оглядел толпу на обочине в поисках Сьюарда, но он, очевидно, устал ждать и – я очень на это надеялся – отморозил себе яйца. Вполне удовлетворенный, я прихватил липкую ленту и пошел в дом спросить Линдси, не хочет ли она отправиться со мной за тыквой. Чувство благополучия и довольства, которое я испытывал, казалось почти незнакомым, так давно оно не посещало меня. Моя дружба с мальчиком, возрожденные отношения с Линдси теперь представлялись частью чего-то большего. Разменяв тридцатник, я без конца размышлял обо всех ипостасях, в которых уже не смогу предстать для себя самого, но наконец открыл, что могу стать кем-то для других, и это было здорово. Впервые в жизни я не прикидывался, но сознавал себя завершенной личностью, действительно взрослым, и, к моему великому удивлению, эта тема меня больше не беспокоила. Вообще-то мне даже нравилось.

– Ух ты! – удивилась Линдси, когда я поделился с ней своими мыслями. Мы ехали в “таурусе” по 57-му шоссе туда, где, помнится, продавали тыквы. – Да на тебя, похоже, снизошло откровение.

– Может быть, – я посмотрел в зеркало заднего вида. Судя по всему, журналисты на этот раз предпочли за нами не ехать. – Фантастическое ощущение. Мне так хорошо не было уж не помню с каких пор. Отчасти даже чувствую себя виноватым. Джек пропал, а я… счастлив.

– Мы, – поправила Линдси. – Не забывай обо мне. Да, Джек пропал, а мы как будто нашли сами себя и нашли друг друга.

– Можно задать тебе вопрос?

– Уже задал.

– Почему ты согласилась участвовать в нашей спасательной операции?

– То есть?

– Помимо очевидной причины. Все рассказали о своих скрытых мотивах, кроме тебя.

С минуту Линдси задумчиво кусала губу.

– Не знаю даже. Вы с Чаком и Элисон действительно хотели помочь Джеку. А я понятия не имела, будет от этого польза или нет, я ведь вообще-то никогда не была так близка с ним, как вы. Я уже говорила, что скорее хотела помочь Элисон, чем Джеку, она была просто раздавлена всей этой историей. Но еще больше – и пусть это прозвучит эгоистично – хотела, наверное, помочь самой себе. Со мной ровным счетом ничего не происходило, никак у меня не получалось вывести свою жизнь из застоя. А с вами, ребята… Подумалось, с вами я вспомню, кто я есть. В те времена, когда мы пропадали вместе целыми днями, я твердо понимала, кем являюсь. К тому же и ты собирался ехать…

Голос Линдси многозначительно замер, она посмотрела на меня, чуть вздрогнув от собственной откровенности.

– Со мной было то же, – я чувствовал одновременно вину и облегчение. – Думаю, всем нам не мешало встряхнуться. Да, самая серьезная зависимость – у Джека, и к ней мы все могли, так сказать, примазаться, ведь каждого из нас точил собственный недуг, у каждого была хоть мелкая пагубная страсть – маленькая.

– Например?

– С чего начать? У Элисон – зависимость от Джека, я жил прошлым, ты никак не могла утихомириться, осесть…

– Все верно. Ну а Чак?

– Не знаю. Не могу дать точного определения, но и у него есть свои проблемы.

– Страсть к маленьким, – Линдси вздохнула над собственным каламбуром.

– Да неважно. Суть в том, что все мы приехали сюда, чтобы соскочить.

– Получается, мы эгоисты.

– Стой!

– А что? Я только хотел сказать…

– Нет, правда, остановись, – она указала за окно: мы чуть не проехали столы с тыквами.

Я притормозил, повернул на стоянку, под колесами “тауруса” захрустел, затрещал автоматной очередью гравий.

– Итак, – продолжила Линдси, когда я заглушил двигатель, – спасательная операция нужна была не только Джеку.

– Эй, – подбодрил я ее, – Страшила, Трусливый Лев и Железный Дровосек тоже не просто так помогали Элли. У каждого была причина встретиться с Волшебником Изумрудного города.

– И все-таки я чувствую себя немного виноватой, – сказала Линдси, выходя из машины, убрала от лица прядь волос.

– Я тоже, – признал я.

– Но в то же время радуюсь за нас и за саму себя.

– Я тоже.

– Нам наконец хорошо, и теперь приходится чувствовать себя виноватыми.

– Такова жизнь. Если запастись чувством юмора, не соскучишься.

Линдси улыбнулась, взяла меня за руку, и мы пошли выбирать тыкву.


Возвращались мы в сумерках. Еще не успев миновать последний поворот перед домом Шоллингов, стали замечать автомобили, припаркованные как попало на обочинах.

– Ну и ну, – пробормотала Линдси.

Толпа перед домом значительно увеличилась: видимо, в школе закончились уроки. На маленькой лужайке у дороги теснилось, пожалуй, больше сотни ребят, многие уже переоделись к Хэллоуину. Тематика костюмов – “Голубой ангел”: мальчики в кожаных куртках и темных очках вполлица, какие Джек носил в фильме, девочки в печальных клоунских масках – в честь отрицательного героя. Гдето в магнитофоне ревели Stone Temple Pilots. Несколько школьников в страшных резиновых масках и с большим плакатом “Приходи на наш праздник, Джек” в руках, облокотившись о полицейские заграждения, позировали перед камерами.

– Похоже, наше тайное убежище теперь самое модное место в Кармелине, – заметил я.

– Думаешь?

Мы поравнялись с толпой, тут несколько подростков пролезли под заграждениями и выскочили на дорогу прямо перед нами. Мне ничего не оставалось, как ударить по тормозам.

– Господи! – воскликнула Линдси.

– Где Джек? – завизжала девчонка в печальной клоунской маске. – Что вы с ним сделали?

Ее подруга, в таком же костюме, но с маской веселого клоуна, встала перед капотом с фотографией Джека в руках. Прежде чем я успел ответить, раздался пронзительный крик: с противоположной стороны подъехала машина шерифа. С веселым визгом девчонки устремились обратно, за заграждения. Салливан затормозил рядом с нами, открытое боковое окно его автомобиля оказалось прямо напротив моего закрытого. Шериф ждал, пока я опущу стекло, а тем временем наше маленькое рандеву привлекло внимание собравшихся.

– Добрый вечер, – улыбнулся Салливан.

– Здравствуйте, – ответил я.

Кто-то из толпы метнул сырое яйцо, оно приземлилось со слабым шлепком примерно в метре от нашей машины.

– Есть известия от вашего друга?

– Не-а.

Тут в толпе принялись скандировать нараспев, как делают болельщики на хоккейных матчах, что-то вроде: “Задай ему жару, шериф, задай ему жару”.

Салливан ухмыльнулся, указывая на крикунов:

– Ваши фанаты.

– Полагаю, вы не намерены их разгонять.

– Нет. Через пару часов им самим надоест. К тому же на Хэллоуин детки любят проказничать. И мне гораздо проще, когда все они тут, у меня на глазах. Послышался влажный треск, мы с Линдси невольно пригнулись: второе яйцо разбилось о лобовое стекло.

– Что ж, – я выжал сцепление, и машина медленно двинулась вперед, – возвращайтесь к борьбе с преступностью, не будем вам мешать.

Не дожидаясь ответа, я резко повернул вправо и въехал на аллею Шоллингов. Увидел в зеркало, что сзади и в машину шерифа угодила пара-тройка яиц.

Элисон с Доном сидели на крыльце, потягивая диетическую колу, – праздные зрители безумного гулянья, развернувшегося через улицу.

– Там, похоже, массовый психоз, – прокомментировал Дон, наблюдая, как я вытаскиваю тыкву из машины.

– Тыковка-монстр, – заметила Элисон.

За покупками мы отправились в последний момент, посему выбор был не особенно велик, и нашей тыкве, возможно, недоставало симметрии, зато она выросла отчаянно корявой: шероховатую оранжевую поверхность уродовали бесформенные бугры и углубления.

– Ну, она ведь, – оправдывался я, – для Хэллоуина, так что…

– Ясное дело.

Чак и Джереми сидели в доме, смотрели телевизор: в честь Хэллоуина повторяли “Секретные материалы”. Малдер и Скалли ехали на машине по кукурузному полю и, как водится, препирались.

– Этим двоим давно пора уединиться, – заметил Чак.

– Не обращай на него внимания, – сказал я Джереми и плюхнулся между ними на диван, предварительно аккуратненько поместив тыкву на чайный столик. – Он со странностями.

– Где ты взял эту тыкву, в Чернобыле? – вопросил Чак.

– Это она сейчас кажется страшненькой, вот погоди, сделаем ей глазки и рот…

– А что такое “Чернобыль”? – спросил Джереми.

Пока мы досматривали “Секретные материалы”, Элисон и Линдси готовили картофельный салат, кукурузные маффины и клюквенный соус, периодически заглядывая в духовку проверить фаршированную индейку. Чак отправился резать овощной салат, что являлось его прерогативой, поскольку шинковал он как японский повар – дополнительная выгода от хирургической практики. Я передавал Чаку овощи, громко называя число от десяти до тридцати. Чак повторял число, рассматривал овощ буквально секунду и принимался молниеносно шинковать, нож стучал о разделочную доску в быстром, мерном ритме, а я считал вслух. Каждый раз Чак делал в точности столько ударов ножом, сколько я сказал, разрезая овощ абсолютно симметрично.

– Семь лет на медфаке, – в голосе Элисон звучала ирония, – дорого, однако, стоит этот салат.

– Дарю, – сказал Чак.

Я взял в руку помидор, поглядел на Джереми, который благоговейно наблюдал за происходящим.

– Двадцать? – спросил я.

– Двадцать пять, – он улыбнулся.

– Дилетанты, – буркнул Чак.

Изучая помидор, он устроил целое представление, а затем атаковал разделочную доску.

– Отпад, – восхитился Джереми.

– Видел бы ты меня в операционной, – проговорил Чак сквозь скрипнувшие зубы и разделался с помидором.

Позже Чак с Доном уселись смотреть “Копов”, а мы с Джереми позаимствовали в докторском саквояже Чака скальпели и принялись вырезать тыкве лицо. Сначала срезали верхушку, выскоблили “мозги”, потом изобразили улыбающийся зубчатый рот. Мы успели сделать только один глаз, и тут Элисон вытащила из духовки готовую индейку, посему решили, что и тыква-циклоп вполне сойдет. Я воткнул свечу в мякоть, оставшуюся на донышке тыквы, мы вынесли ее на крыльцо, и Джереми зажег свечу.

Получилось эффектно, мы постояли вдвоем, любуясь нашим творением.

– А здорово, да? – сказал я.

– Ага, – Джереми улыбнулся мне.

Я улыбнулся в ответ, и это было хорошо. Взрослому не улыбнешься, как ребенку, без ироничных замечаний, не отводя взгляда: ничего, мол, личного. А там, на крыльце, мы – двое, которых свели обстоятельства, – просто обменялись улыбками в сгустившихся сумерках. Трое, если считать одноглазую тыкву.


Глава 37 | Самое время для новой жизни | Глава 39