home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Поспешные обвинения

„Если система не может функционировать справедливо, если система не может корректировать свои собственные ошибки и признавать, что она совершает ошибки, и не дает людям возможности исправлять их — то система сломана“.

адвокат по апелляциям Майм Чарльтон, защищавший Роя Крайнера

У всех граждан есть право ожидать, что в нашей системе криминальной юстиции будут эффективные процедуры не только для обвинения виновных, но и для защиты невиновных, а допущенные ошибки будут с готовностью исправляться. Ученые-правоведы, социологи и психологи предложили различные меры для исправления законодательства и важные процедурные изменения, которые могут уменьшить рыск ложных признаний, ненадежных показаний свидетелей, лжесвидетельства полицейских и т. д. [195]. Но, с нашей точки зрения, главное препятствие, мешающее признавать и корректировать ошибки в системе криминальной юстиции — то, что многие ее участники ослабляют неприятное ощущение диссонанса, отрицая, что такие проблемы существуют. „Нашей системе нужно создать эту ауру близости к совершенству, уверенности в том, что мы не обвиняем невиновных людей“, — говорит бывший прокурор Беннетт Гершман» [196]. Польза подобной уверенности для офицеров полиции, детективов и прокуроров заключается в том, что им не приходится мучиться бессонными ночами, беспокоясь о том, что они отправили невиновного человека в тюрьму. Но некоторое количество бессонных ночей было бы для них полезно. Сомнения — это не враг правосудия, а вот неоправданная уверенность ему точно вредит.

Сейчас в профессиональной подготовке большинства офицеров полиции, детективов, судей и адвокатов практически отсутствует информация об их собственных когнитивных ошибках и заблуждениях, о том, как их корректировать в максимально возможной степени, как справиться с диссонансом, который они ощущают, сталкиваясь с доказательствами, не соответствующими их представлениям. Напротив, большую часть их знаний о психологии они получают от самозваных «экспертов», которые, как мы видели, не учат их тому, как делать более точные заключения и оценки, не оставаясь постоянно уверенными в том, будто они всегда делают верные заключения: «Невиновный человек никогда не признается». «Я видел это своими глазами, значит я прав». «Я всегда могут определить, когда кто-то лжет — я годами делал это». Однако такая уверенность — это отличительная особенность псевдонауки. Настоящие ученые используют осторожный язык вероятности: «Невиновных людей можно подтолкнуть к признанию в определенных условиях, позвольте мне объяснить, почему я думаю, что признание этого человека, вероятно, было получено под давлением». Вот почему свидетельские показания ученых часто вызывают раздражение. Многие судьи, присяжные и офицеры полиции предпочитают определенность науке. Профессор права Д. Майкл Райсингер и адвокат Джеффри Л. Луп пожаловались на то, что «современное право практически не использует результаты современных исследований характеристик восприятия, познания, памяти людей, того, как они делают выводы или принимают решения в ситуации неопределенности, ни в правилах и процедурах получения доказательств, ни в том, как судей обучают применять эти правила и процедуры» [197].

Однако обучение, опирающееся на определенность псевдонауки, вместо скромного признания наших когнитивных ошибок и слепых мест, повышает вероятность ошибочных обвинений двумя способами. Во-первых, оно поощряет работников правоохранительной сферы к слишком поспешным выводам. Офицер полиции решает, что подозреваемый виновен, а потом не хочет рассматривать другие возможности. Прокурор округа принимает импульсивное решение выдвинуть обвинение по делу, особенно, если оно сенсационное, не дожидаясь, когда будут собраны все доказательства, она объявляет свое решение в СМИ, а потом ей трудно идти на попятный, когда доказательства по этому делу оказываются сомнительными. Во-вторых, после того как дело рассмотрено, и вынесен обвинительный приговор, судья и прокуроры будут мотивированы отвергать любые последующие доказательства невиновности осужденного.

Противоядие для этих таких характерных для людей ошибок — позаботиться о том, чтобы в полицейских академиях и на факультетах права студенты узнавали о своей подверженности самооправданиям. Им нужно научиться умению разыскивать статистически вероятных подозреваемых (например, ревнивый приятель девушки), не упуская из вида менее вероятных, с точки зрения статистики, подозреваемых, если на них указывают какие-то улики. Им нужно узнать, что, даже если они уверены в том, что всегда могут определить, когда подозреваемый лжет, они могут ошибаться. Им нужно узнать, как и почему невиновных людей можно склонить к признанию в преступлении, которое они не совершали, и как отличать признания, которые, вероятно, правдивы, от тех, которые были получены под давлением [198]. Им следует узнать о том, что популярные методы составления профиля подозреваемых, которые так любят агенты ФБР и авторы сценариев телесериалов, связаны с высоким риском ошибиться из-за так называемой «ошибки подтверждения»: когда детективы и следователи начинают искать характеристики преступления, соответствующие профилю подозреваемого, они также склонны игнорировать те характеристики, которые ему не соответствуют. Короче говоря, им нужно научиться переключаться на других подозреваемых, если оказывается, что их первоначальный выбор был ошибочным.

Профессор права Эндрю Макклург предлагает сделать дополнительный шаг в обучении полицейских. Он давно призывал к использованию принципов анализа когнитивного диссонанса, чтобы удержать высокомотивированных новичков от первого неверного шага и спуске с пирамиды в направлении нечестности, привлекая их внимание к их собственной я-концепции «хороших парней, борющихся с преступностью и насилием». Он предлагает программу обучения честности в решении этических дилемм, в которой курсантам привьют ценности, подчеркивающие, что важно говорить правду и поступать правильно, и эти ценности станут центральным элементом их формирующейся профессиональной идентичности. (Сейчас в большинстве программ обучения полицейских курсантов решению этических проблем отводится всего один вечер или и того меньше — всего пара часов). Поскольку такие ценности на работе быстро вступают в противоречие с принятыми там неформальными нормами — «Ты не должен выдавать своего коллегу»; «В реальном мире единственно верный способ добиться обвинения — состряпать доказательства» — Макклург предлагает назначать новичкам опытных и твердо придерживающихся этических принципов партнеров- менторов, как это принято в клубах «Анонимных алкоголиков» (там это называют спонсорством), которые помогут новичкам сохранить стремление к честности. «Единственная надежда существенно уменьшить ложь в полиции — это превентивный подход, нацеленный на то, чтобы хорошие полицейские не становились плохими», — утверждает он. Теория когнитивного диссонанса предлагает «эффективный, недорогой и неисчерпаемый инструмент для достижения этой цели: собственную я-концепцию полицейского офицера» [199].

Поскольку ни у одного человека, как бы хорошо подготовлен он ни был и какими бы благими ни были его намерения, не может быть полного иммунитета к «ошибке подтверждения» или к своим «слепым зонам», ведущие социологи и психологи, изучавшие ошибочные обвинения, единодушно рекомендуют для страховки делать видеозаписи всех опросов подозреваемых. Сейчас лишь в немногих штатах требуют от полицейских делать электронные записи всех допросов [200]. Полицейские и прокуроры уже давно сопротивляются этому требованию, боясь, как мы подозреваем, скандальных и вызывающих диссонанс открытий, которые могут появиться благодаря видеозаписям. Ральф Лейсер, один из следователей, допрашивавших Брэдли Пейдж, оправдывал свою позицию тем, что «видеозапись зажимает» и «затрудняет обнаружение истины» [201]. Предположим, жаловался он, что опрос продолжается 10 часов. Адвокат обвиняемого заставит присяжных слушать все 10 часов, вместо пятнадцатиминутного признания подозреваемого, в результате информационная перегрузка запутает их. Однако в деле Пейджа доводы прокурора в значительной степени опирались на фрагменты аудиозаписи опроса подозреваемого, которые отсутствовали. Лейсер признал, что он выключил диктофон, перед тем как произнес те слова, которые убедили Пейджа признаться. По словам Пейджа, в этот момент Лейсер попросил его представить, как он мог бы убить свою подругу. (Это еще один маневр, рекомендованный создателями методики Рейда). Пейдж думал, что его попросили придумать воображаемый сценарий, чтобы помочь полиции, и он был поражен, когда Лейсер использовал его слова как полноценное признание. Присяжные не получили полной информации: был опущен вопрос Лейсера, вызвавший так называемое «признание».

В реальности, в тех штатах, где требуют вести видеозапись допросов, полицейским и следователям это понравилось. «Центр ошибочных обвинений» провел опрос в 238 правоохранительных организациях, которые сейчас записывают на видео все допросы лиц, подозреваемых в тяжких преступлениях, и обнаружил, что почти все офицеры полиции, с которыми они говорили, с энтузиазмом поддерживали эту практику. Видеозаписи устраняют проблему изменения своих показаний подозреваемыми и убеждают присяжных в том, что признание было получено честным и законным путем. И, конечно, они позволяют независимым экспертам и присяжным оценивать использовавшиеся следствием приемы и определить, применялись ли в каких-то из них обман или принуждение [202].

Подобные реформы постепенно внедряются в Канаде и Великобритании, где также вводятся процедуры, цель которых свести к минимуму ошибочные обвинения. Но, по мнению правоведов и социологов Дебры Дейвис и Ричард Лио, американской системе правоохранительных органов мешают устоявшиеся традиции, включая приверженность к методике Рейда и другим сходным процедурам, причем, их работники полностью отрицают, что подобные приемы могут приводить и, действительно, приводят к ложным признаниям и ошибочным обвинениям [203]. Нежелание американской системы криминальной юстиции признавать свои ошибки усугубляет несправедливости, которые в ней происходят. Большинство штатов не делают абсолютно ничего для людей, оправданных, после того как их неправомерно осудили. Они не предоставляют им никакой компенсации за потерянные годы жизни и доходы. Они даже не приносят им официальных извинений. Как это ни жестоко, они даже часто не снимают судимость с оправданных людей, и поэтому им бывает трудно снять жилье или поступить на работу.

С точки зрения теории диссонанса, мы можем понять, почему с жертвами ошибочных обвинений так жестоко обходятся. Эта жестокость прямо пропорционально жесткости и негибкости системы. Если вы знаете, что ошибки неизбежны, для вас не окажется сюрпризом, когда они случатся, и вы предусмотрите меры, чтобы их исправить. Но, если вы не признаетесь себе или другим, что ошибки случаются, тогда каждый ошибочно осужденный человек — это очевидное и унизительное доказательство того, как вы неправы. Извиняться перед ними? Платить им компенсацию? Что за абсурдные предложения. Они ускользнули, используя технические лазейки. Этой технической лазейкой был анализ ДНК? Что же, значит, они виновны еще в чем-то.

И все же, время от времени честный мужчина или женщина преодолевает естественное побуждение пожертвовать истиной и прибегнуть к самооправданиям: офицер полиции сообщает о коррупции; детектив начинает новое расследования дела, которое считалось уже законченным; окружной прокурор признает судебную ошибку. Томас Вейнс, теперь работающий адвокатом в городе Меррилвилле, штат Индиана, 13 лет был прокурором. «Я тогда не стеснялся требовать смертного приговора, — написал он. — Когда преступники виновны, они заслуживают наказания [204]». Но Вейнс узнал о том, что допускаются ошибки, и что он сам их тоже допускал.

«Мне стало известно, что мужчина по имени Ларри Мейес, добился для него обвинительного приговора, провел в тюрьме более 20 лет за изнасилование, которого он не совершал. Как мы узнали об этом? Анализ ДНК… Через 20 лет, когда он потребовал провести анализ ДНК для вещественных доказательств по этому делу об изнасиловании, я помогал найти эти старые улики, убежденный, что современные тесты положат конец его постоянным заявлениям о своей невиновности. Но это он был прав, а я заблуждался.

Неопровержимые факты оказались сильнее, чем субъективные мнения и убеждения, так и должно быть. Это было отрезвляющим уроком, и никакие легкодоступные оправдания (я только выполнял свою работу, это присяжные вынесли ему приговор, апелляционный суд поддержал обвинение) не могут уменьшить груз ответственности, если не юридической, то, по крайней мере, моральной, которую влечет за собой осуждение невиновного человека».


Обвинители | Ошибки, которые были допущены (но не мной). Почему мы оправдываем глупые убеждения, плохие решения и пагубные действия | Глава 6. «Убийца» любви: самооправдания в браке