home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

Loading...


Перехлестье. Дэйн и призраки прошлого

Выйдя из харчевни на свежий воздух, дэйн задумался. Как ни хотелось ему быстрого и скорого суда над магом и вздорной стряпухой, он не мог не понимать, что во всем случившемся виноват был… сам. Ну кто его тянул за язык? А самое главное – зачем? Ведь в душе-то он вовсе не жаждал смерти Грехобора. Да и с Василисой, нареченной его, тоже ничего делать не собирался. Какие-то диковинные и уж слишком противоречивые желания им овладели… Стоп. Дэйн выпрямился, заново вспоминая случившееся в харчевне. А с чего они, собственно, вообще возникли, эти желания? С чего…

– А-а-а, здрав буде, сокол ясный, – скрипучий, полный добродушия и искренней радости голос отвлек мужчину от размышлений. – Чегой-то ты такой озадаченный, а, дэйн? Все никак ту кикимору лесную не сыщешь? Шаришь, шукаешь, ан нет ее? Таится, поганка коварная?

– Здравствуй, дед Сукрам, – дэйн поприветствовал старика легким кивком и искренне ответил: – Не до поганки было.

Сидевший на облучке скрипучей телеги старичок осуждающе покачал головой:

– Это ты зря. Старая Шильда – стервоза редкостная, таких каверз натворить может, разгребать замаешься. Вот как сейчас помню, лет эдак сорок назад…

– Старая Шильда? – перебил собеседник, но, заметив, как старик сердито нахохлился, осекся.

– Она, – важно ответил дед, обрадованный такому почтению. – Я ее силушку лютую в нашем лесу еще лет восемь назад почуял. Пришла помирать. Думал, так и сгибнет, а вот поди ж ты – уперлась, кочерыжка старая, решила сама выбрать преемницу – вот и терпела лютые муки восемь лет кряду. Вот же народ эти бабы, да? На что угодно пойдут, лишь бы насолить!

– Много ты знаешь, дед, – усмехнулся дэйн и, придержав фадира, забросил себя в седло. – Откуда вот только?

– Дак… – старик тронул поводья, и старая кобылка, уныло покачивая головой, побрела вперед. Дэйн придержал своего скакуна, вынуждая гордое животное шагать в ногу с тощей клячей. – Народ-то нонче болтливый. Отчего ж не поделиться со стариком-торговцем сплетнями да слухами? Себе развлечение, ему забава. Мне такое ведается, чего тебе и не снилось.

– Это что же, например? – усмехнулся собеседник.

– Что, что… А вот хотя бы… – Сукрам замолчал, глядя вперед.

Привыкший к этим его старческим причудам, дэйн просто ехал рядом и безмолвствовал. Путники двигались прочь из города, петляя по извилистым улочкам, и, казалось, дед уже и вовсе утратил нить беседы и позабыл, о чем, собственно, велась речь. Однако, когда городские ворота остались за спиной, старичок, рассеянно направляя свою кобылку в лес, вдруг снова оживился и продолжил как ни в чем не бывало:

– Хотя бы, что Морака зачем-то явилась в Аринтму, надев личину человека.

– Морака? Ты уверен?

– Да, – закивал дед и почесал жидкую бороденку. – Пришла, проклятая, кровушку нашу пить да козни плести.

Палач магов задумался. Что ж. Если сплетни Сукрама верны, то это многое объясняет – и странное для дэйна поведение, и то, что вдруг все нити власти разом выскользнули у него из рук, рассыпались, перепутались и превратились в безобразную мешанину. Морака, старшая сестра богини любви, терпеть не могла, когда жизнь текла упорядоченно и гладко. Эта коварная и жестокая богиня постоянно устраивала всевозможные происки и каверзы, направленные на всех подряд. Она никому не благоволила, а потому никто из живущих не чтил ее. Какой смысл поклоняться той, от которой не дождешься ни милости, ни помощи, ни снисхождения?

Морака. Надо сказать Шахналу.

– Как там девка-то? – вдруг спросил Сукрам. – Прижилась аль нет?

– Прижилась, – дэйн прикрыл глаза, пытаясь уловить силу мага. – Стряпухой хлопочет у Багоя, жениха нашла.

Старик с удивлением посмотрел на собеседника.

С каждым шагом, отдалявшим его от города, палач магов все больше и больше походил на себя обыкновенного, того, с кем дед виделся очень часто. Старому торговцу нравился дэйн. Спокойный, гордый, мрачноватый, он не был лишен столь редкого среди других дэйнов чувства справедливости. И тем отличался от своих братьев по служению, хоть и не показывал этого. Его чувства и переживания были скрыты и загнаны глубоко внутрь сердца. С виду дэйн был такой же бездушный, как и все остальные. Вот только… дед улыбнулся своим мыслям, пряча усмешку в бороду. Занятный он.

– Жениха нашла? Жених – это хорошо.

– Он маг, – коротко сказал мужчина, которого сейчас это обстоятельство уже не вводило в прежнюю ярость. – Не просто маг. Грехобор.

Дед присвистнул и пригладил плешивую голову.

– Ишь ты! Неужто сам Грехобор вылез из своей скорлупы? Как он только смог кольцо-то девке предложить? Он же и говорить, поди, разучился.

– Да нет, – усмехнулся дэйн. – Когда хочет, вполне себе понятно изъясняется. Хотя, что невеста согласится, он, конечно, не ждал. Да и никто не ожидал.

Он даже начал было пересказывать попутчику то, что приключилось в харчевне, как едва уловимые нотки чужой силы заставили его резко остановиться.

– Бывай, Сукрам, – коротко попрощался палач магов и пустил жеребца в лесную чащу.

– И тебе не хворать, – старичок покачал головой, глядя вслед мужчине. – Эх… такую историю не рассказал…

Хижина Шильды отыскалась почти сразу. Видимо, после смерти хозяйки скрывающее заклятие рассеялось без следа. И теперь дэйн качал головой, с усмешкой глядя на полянку, мимо которой проезжал не один раз. Вот ведь нутром чуял, что магесса где-то рядом, а найти не мог. В трех соснах блуждал, чуть вон колею не натоптал. Тьфу. Сильна… сильна была старая, раз даже дэйна вокруг пальца обвела. Трудно представить, что натворит колдун, перенявший ее дар…

Спешившись, мужчина направился к покосившейся землянке. Низенькая дверь просела и разбухла, а уж открылась с таким противным скрипом, что, казалось, во всем лесу птицы должны были испуганно смолкнуть.

Палач магов осторожно зашел в темную хижину, стараясь ни к чему не прикасаться – мало ли что могла задумать ее обитательница перед смертью. Сейчас важно было не тряпье перебирать, а отыскать хотя бы призрачный намек на то, кем стала преемница коварной старухи.

Встав посреди убогого домишки, дэйн повернулся лицом к входу и закрыл глаза. Дар, до сей поры мирно спящий внутри него, начал медленно пробуждаться, волнами расходиться в стороны, подниматься вверх, заставляя сердце колотиться у самого горла, а кровь мчаться по жилам, горяча и будоража. Миг-другой, и высокую мужскую фигуру окутало серебристое сияние.

Дэйн развел в стороны руки с поднятыми вверх ладонями. Воздух вокруг задрожал, словно раскаленное марево исходило от напряженного тела.

Невероятное усилие воли и разума отзывалось тягучей болью во всем теле. Страдание накатывало волнами, становясь тем сильнее, чем больше просыпался дар, и вот, уже не ощущая ничего, кроме абсолютной, охватившей его пытки, дэйн выдохнул:

– Покажи.

И видения произошедшего, словно прорвавшийся сквозь заслон поток, хлынули в рассудок, уничтожая жар души, убивая остатки чувств. Проклятый дар… никто не знал, чем дэйны платят за него. Никто не видел боли, в которой они захлебывались. Орудия богов, не ведающие жалости палачи, как никто другой знали цену страданиям и терпению, знали настоящую муку, ведь она овладевала ими всякий раз, когда рядом оказывался маг.

Тоненькая фигурка застыла в дверном проеме, наблюдая за тем, как дэйн творит волшбу. Девушка еще с тропинки почуяла его присутствие и не смогла пройти мимо. Почему? Потому.

Вот и результат: она стоит на пороге холодной землянки и чувствует всю ту боль, которую сейчас испытывает этот высокий широкоплечий мужчина, кажущийся таким сильным… Ныне его дыхание было тяжелым и прерывистым. О, так легко предсказать то, что будет дальше.

Не раз и не два наблюдала она за тем, как дэйны растрачивают себя в поисках ответов. Не раз и не два выхаживала их, замученных, обессилевших, опустошенных. И всякий раз возвращала им хотя бы крохотную видимость человечности. Только ей это было разрешено, несмотря на то, что боги дали девушке совсем другую работу…

Вот мужчина покачнулся, и она бросилась к нему, подхватывая неожиданно сильными руками обмякшее тело. Зашептала заклинание очищения, освобождая душу от скверны, и аккуратно опустила палача магов на пол, мимолетным прикосновением отвела со лба прядь потных волос. Рука замерла на мгновение, когда девушка разглядела в потемках лицо дэйна… а потом незнакомка продолжила свое дело.

Легкие пальцы порхали надо лбом, пробегали по шее, плечам и груди лежащего без памяти мужчины. Тягучая тьма, похожая на потоки вязкой грязи, просачивалась сквозь человеческую кожу. Девушка черпала ее горстями, собирала на ладонях, и та струилась – черная, липкая, ползла обратно к неподвижному телу. Но нет, ладони стряхивали вязкие капли и снова тянули из дэйна зло, впитавшееся в душу.

Мучительный труд, который странница взвалила на себя, длился несколько дней. Дэйн, скованный не то сном, не то беспамятством, неподвижно лежал на жестких досках старого топчана. Девушка сидела над ним, перебирая пальцами воздух и что-то неразборчиво шепча. Она не знала, сколько еще продлится сон, но радовалась, что этот сон исцелял.

Раз за разом, касаясь теплой груди мужчины, она набирала полные пригоршни черноты, выходила из хижины и брела, покачиваясь под тяжестью зыбкой ноши, к дороге. Ладони пекло, словно на них лежали раскаленные угли, из-под ногтей текла кровь, но снова и снова целительница погружала руки по запястья в жесткую укатанную колею. И бесплодная земля расступалась, принимая скверну в серые, мертвые недра дороги.

После этого девушка отступала в тень деревьев и, изможденно привалившись к могучему стволу, ждала какого-нибудь путника, обоз или телегу. И лишь после того, как по дороге кто-то проходил или проезжал, тем самым закрывая скверне путь в мир живых, лекарка возвращалась в одинокую избушку.

Постепенно тягучая чернота, истекающая из тела мужчины, сделалась темно-серой, потом просто серой, затем стала похожа на зыбкий туман, а вскоре исчезла вовсе. Но лишь к концу пятого дня дэйн задышал наконец свободно и ровно – тяжесть, сковавшая его душу, исчезла. Девушка не нашла в себе сил радоваться, привалилась к стене и сползла вниз. Тяжелая усталость брала свое. «Надо уходить, пока он не проснулся», – мелькнуло в голове перед тем, как глаза закрылись, и лекарка провалилась в сон.


Дэйн очнулся и некоторое время смотрел в черный закопченный потолок. Теперь он точно знал, что именно тут произошло, и недобрая улыбка скользнула по твердым губам. Василиса – самоуверенная стряпуха из «Кабаньего пятака» – и не догадывалась, какую шутку сыграла с ней судьба…

Хищная усмешка сползла с лица мужчины, когда его взгляд остановился на скорчившейся у двери фигурке. Изможденное бледное лицо, израненные руки со следами незаживших порезов и ссадин, заношенное темно-синее платье, состоящее, казалось, из одних заплат. Серый плащ с черным от пыли и грязи подолом, с длинным измятым капюшоном и кожаный шнурок на шее, скрывавшийся под одеждой…

Вот спящая зашевелилась, почувствовав пристальный взгляд, и на дэйна уставились испуганные глаза цвета грозового неба.

– Ты… – выдохнул палач магов. – Нет!

Ресницы ее опустились, и она легко провела рукой по узкому лицу…

– Что «нет»? – тихо спросила девушка.

От взгляда мужчины, полного злости и презрения, ее тело начала сотрясать мелкая дрожь неуверенности и стыда. Да, она была тощей. Болезненно, уродливо тощей. Костлявая, изможденная, с острым подбородком, выпирающими ребрами, сухими, как ветки бурелома, руками. У нее никак не получалось стать более округлой, пышущей здоровьем. Она знала, что вызывает в людях отвращение своей безобразной худобой, но отсутствие сытной пищи и полноценного сна не добавляло красоты.

Когда-то она была полнее, чем сейчас, но и тогда он называл ее жердью. И был прав. В сравнении с другими женщинами, лица которых цвели здоровым румянцем, бедра, плечи и локти были нежными, плавными, а грудь высокой и пышной, она казалась умирающей от голода. На нее оборачивались, указывали пальцами. Она постоянно ощущала свое убожество… но ничего не могла изменить. Боги не дали ей красивого тела, только эту жалкую оболочку, вызывающую сострадательную брезгливость.

– Ты не пойдешь в город. Я запрещаю, – снизошел до объяснения дэйн.

– Но меня зовут… Твой запрет не может отменить волю богов, понимаешь, Во…

– Не произноси! – рявкнул палач магов. – Ты не имеешь права произносить мое имя, Повитуха!

– Прости, – покорно произнесла она.

Лекарка нервно теребила завязки плаща, понимая, что из-за своей оплошности, оттого, что уснула тут, не найдя сил отправиться в путь сразу же, теперь подвергается унижению. Видеть его… смотреть на него… это почти самое худшее, что могло с ней случиться. Хуже этого только…

– Грехобор в городе, – неохотно пояснил дэйн.

Он понимал, что говорить этого не следует, но какой-то необъяснимый порыв вынудил его сказать эти слова. Отклик на них яснее всяких речей показал, насколько прав он был в своем нежелании пускать Повитуху в Аринтму. На худом, изможденном лице отразились изумление, неверие, боль, а потом… радость. Столь яркая, столь неприкрытая и ослепительная, что мужчина нахмурился.

– Где он? – дрожащим, взволнованным шепотом спросила девушка. – Где именно в городе?

– Он… Что ты с собой сделала? – вдруг не выдержал мужчина. – Почему ты похожа на мешок с костями? Эта худоба… она отвратительна!

– Знаю, – лекарка виновато улыбнулась. – При первой встрече ты сказал, что я безобразна, как новорожденный фадир.

– Хуже, – усмехнулся дэйн.

– Хуже, – покорно согласилась она и негромко произнесла: – Ты изменился за эти девять лет. Я…

– Довольно, – оборвал он собеседницу. – Это все в прошлом, и это следует забыть. И Грехобора в том числе. Иди мимо нашего города, Повитуха.

– Я не могу… – развела она руками.

– Не вынуждай меня… – с угрозой начал он, но девушка перебила:

– Я стану отступницей, если не буду подчиняться богам, дэйн, – напомнила она и тут же всем телом вздрогнула от его яростного шипения:

– Мне плевать! В город ты не пойдешь!

Лекарка отпрянула, видя, сколько гнева и ненависти полыхает в пронзительных глазах, смотрящих на нее. Несчастная повторяла себе, что после того, как он воспользовался даром, его чувства и поведение слишком противоречивы, непоследовательны, напоминала, что с ним теперь нельзя спорить, ему нельзя перечить и уж тем более – прикасаться к нему нельзя, но…

Глупое желание успокоить, объяснить мужчине, почему ей так важно попасть в город, заставило забыть все и дотронуться до широкого запястья:

– Послушай…

Его сила, еще не до конца уснувшая, не покинувшая тело, мгновенно отозвалась на касание. Обида, ярость, ревность, которые дэйн все еще не мог подчинить, всколыхнули и усилили дар, единственной целью которого было убийство магов.

Тело, привыкшее действовать мгновенно, пришло в движение. Палач перехватил тонкую девичью руку, дернул жертву к себе, а через миг сильные ладони легли на подбородок и затылок несчастной и резко дернули. Безжизненное тело кулем упало на грязный пол землянки…


…– Нет, не я. Тебе все снится. Ты устал, дэйн… очень устал…. – Ее голос лился, журчал, рассыпался эхом, становясь все тише, синие глаза не отрывались от затуманившихся глаз дэйна. – Тебе нужно отдохнуть. Спи… спи…

Отяжелевшие веки мужчины закрылись, тело обмякло, скованное волшбой.

Повитуха быстро поднялась и, стараясь не скрипнуть дверными петлями, не хлопнуть покосившейся створкой, неслышно выскользнула из землянки. Замерла, дрожа от напряжения и тяжело вдыхая сладкий лесной воздух, а потом, путаясь в подоле ношеного платья, бегом направилась в сторону города.

Он не простит ее за это. Она не только воспользовалась его даром, чтобы увидеть, чем закончится их неожиданная встреча, но и сотворила запрещенное волшебство. Богам все равно, что маг тоже хочет жить. Они равнодушны ко всем стремлениям и желаниям отверженных. Закон един – маг не имеет права сопротивляться дэйну, даже если тот хочет его смерти. За эти девять лет Повитуха возненавидела богов так же горячо, как некогда любила. И, что греха таить, виноват в зарождении этой ненависти был дэйн по имени Волоран.


Грехобор и Глен. Перехлестье | Перехлестье | Василиса и ревность







Loading...