home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 27


После ухода Мередит я сажусь на крыльцо и выкуриваю три сигареты подряд — тушу одну и поджигаю следующую.

Мэл сегодня работает допоздна, у него новый проект, а значит, дом в моем распоряжении.

Я так ошибалась в Мередит. Она вовсе не слабая, хрупкая женщина, которой я втайне сочувствовала. Она сильная, спокойная, справедливая. Думаю, я полагала (как и все остальные), что если тебя признали психически больным, то ты неполноценный человек. Человек, которого нужно жалеть. Я всегда боялась этого, потому-то и не хотела, чтобы кто-то знал. Не хотела, чтобы меня кем-то признали.

Я закуриваю четвертую сигарету и протираю глаза.

Я ожидала, что последует какая-то реакция Мередит на мои слова, но не такая. Я закрываю глаза, вспоминая…

Мередит помолчала немного, когда я закончила свой рассказ — вернее, свою исповедь. А потом она опустила руку мне на плечо и сказала: «Наверное, это было так трудно для тебя». Я рассказала Мередит все, даже то, о чем не знал Мэл. Я рассказала ей, что я сделала, что сказала. Как Мэл больше не мог видеться со своим сыном — из-за меня. Но Мередит подумала в первую очередь обо мне.

Я не верила, что мне может быть еще хуже, чем за все эти годы, но сейчас мне хуже. Если бы люди вокруг не были такими хорошими, такими милыми, такими простодушными — может, мне и не было бы так плохо. Может, я не испытывала бы этот постоянный груз вины.

Затягиваясь сигаретным дымом, я задерживала его в легких, задерживала дыхание, будто погружаясь с головой в теплую воду в ванной. Мне часто приходилось делать такое. В особенности, когда я была моложе.

Помню, мама отправила меня к своей сестре, чтобы сделать то, что должно быть сделано, да так, чтобы папа ничего не узнал. Мэри, конечно, посчитала, что это «ужасно несправедливо» — меня отправляли в гости «на каникулы», в то время как я ничем этого не заслужила. Я навлекла боль, и позор, и сплетни на нашу семью. Даже когда мама объяснила ей, что я больна, Мэри все равно злилась на меня.

Когда я вернулась от тети, единственным местом, где я могла оставаться в одиночестве, была ванная. Я напускала воды в ванну, запирала дверь и погружалась в воду. Я чувствовала себя словно в невесомости. Будто я плаваю в космосе, и там нет звуков, нет чувств, нет огромной дыры во мне, дыры, оставшейся после того, как из меня вырвали то, что было там. Вырвали против моей воли. Наверное, я приняла бы то же решение, если бы у меня был выбор, но никто — даже доктор, который был так мил со мной, — никто меня не спрашивал. Они просто делали то, что д'oлжно. Они заставили меня.

Я очень хорошо научилась задерживать дыхание. Чувствовать невесомость. Чувствовать небытие.

Так продолжалось до тех пор, пока мой отец не выбил дверь в ванную — я слишком тихо сидела там уже долгое время.

И меня вырвали из невесомости, из небытия, вокруг слышались крики, вода была алой… И я впервые очутилась в одном из таких мест.

После этого мне не разрешали запирать дверь в ванную. Я начала жизнь заключенного. Они словно держали меня в заложниках. И все двери были открыты.

Когда я поступила в университет, то не сразу поверила, что могу запирать дверь в свою комнату и дверь в душ.

Я тушу окурок в тяжелой пепельнице.

«Она позволит мне увидеть его? Увидеть его собственными глазами? Нова позволит мне повидаться с ним?»

Я вновь тянусь за сигаретой. Всякий раз, как я закрываю глаза, я вижу его улыбку, блеск его умных глазенок. Я чувствую радость, которую он дарит всем вокруг.

Я так хотела бы повидаться с ним! Может, она разрешит мне? Такой уж Нова человек. Справедливый. Теперь-то я это знаю. Я знаю, что она никогда бы…

Может, не мне? Может, Нова позволит Мэлу повидаться с ним? И если Мэл его увидит, он мне все расскажет. Я познакомлюсь с ним через Мэла.

Я останавливаюсь, уже достав очередную сигарету, прячу ее обратно в пачку, выбрасываю окурки в ведро для мусора, а потом осторожно прячу пепельницу под вечнозеленым кустом, за фигуркой садового гномика. Эту фигурку нам подарила на новоселье сестра Новы. Мэл расхохотался, увидев гномика. Он все смеялся и смеялся, а я никак не могла понять, в чем тут шутка.

«Это не шутка, — пояснил наконец Мэл. — Просто этот гном — самая уродливая вещица, которую мне когда-либо приходилось видеть. А Корди знает, что я никогда не выброшу эту фигурку, потому что это подарок».

Теперь этот гномик помогает скрывать мою тайну. Одну из моих тайн.

Иногда я думаю, похожа ли я на других людей. Есть ли у них столько тайн, что они не всегда уверены в том, кто они на самом деле?

— Я… э-э-э… Я не думаю, что смогу справиться с этим, — сказала я.

— С чем справиться? — Мэл перестал шнуровать кроссовки и поднял голову. По моему голосу он понял, что речь идет не о походе в горы.

— Я о ребенке. Мне кажется, я не справлюсь. Я не понимала, как трудно мне будет видеть, как кто-то делает для тебя то, на что я не способна. Мне кажется, я не справлюсь.

— Нова делает это не для меня, она делает это для нас.

— По-моему, нас больше не будет, Мэл. Не будет, если появится этот ребенок. Я думаю, тебе стоит бросить меня и жениться на Нове. И жить с ее ребенком.

Мэл, хмурясь, выпрямился, так и не завязав шнурки.

— Это наш ребенок. Нова вынашивает его для нас. И я хочу быть с тобой.

Я покачала головой. Удивительно, как мне удавалось оставаться такой спокойной, учитывая, что я делала.

— Не хочешь. Ты любишь ее. Ты хочешь провести жизнь с ней. А не со мной.

Мэл ошарашенно смотрел на меня. Мои слова будто сразили его, ударили, обездвижили. Я словно метнула в него что-то тяжелое, большое. Что-то страшное.

— Я люблю тебя. Тебя. И я хочу завести с тобой ребенка.

— В том-то и дело. Я не могу родить тебе ребенка. А она может.

— Прекрати говорить глупости, Стефани. Хорошо? Просто прекрати.

Он снова нагнулся к кроссовкам, но я видела, как дрожат его руки. Мои слова сработали. Я его задела.

— А что, если я причиню вред ребенку?

— Ты не причинишь ему вреда.

— Но что, если причиню? Это не мой ребенок. Родители постоянно причиняют детям боль. Откуда ты знаешь, что я не причиню боль созданию, с которым не связана генетически? Это будет твой ребенок. Твой ребенок, рожденный другой женщиной. Что, если… Что, если я зайду слишком далеко? Что, если я серьезно наврежу ему?

— Этого не произойдет. — Мэл уже завязал шнурок на левой кроссовке, но так и не выпрямился, чтобы не смотреть мне в глаза.

— Ты этого не знаешь. Ты не знаешь, на что я способна. Ты никогда не знал, на что я способна.

Мэл выпрямился, его взгляд жег меня, словно лазерные лучи.

— Что на самом деле происходит? — осведомился он.

— На самом деле?

Мэл кивнул.

— Я знаю, что дело не в том, что ты боишься навредить ребенку. Ты бы так никогда не поступила. Так в чем же дело?

— Я не хочу воспитывать ребенка посторонней женщины. Поправочка… Я не хочу воспитывать ее ребенка. — Ну вот я и сказала это.

— Это будет наш ребенок. Нова рожает его для нас. Она забеременела только потому, что мы попросили ее. Это будет наш малыш… Наш сыночек или доченька. Твой сыночек или доченька.

— Но я не могу притвориться, что он мой. Все будут знать, что он не мой. И они подумают, что ты оттрахал какую-то бабу, а я настолько бесхребетная, что спустила это тебе с рук. Или мне придется лгать. Сказать, что у меня в роду были негры. Но, глядя на меня, все поймут, что на самом деле это не мой ребенок.

— Какое тебе дело до того, что подумают другие люди? — раздраженно спросил Мэл.

— Не знаю, но мне есть дело. Не знаю почему, но для меня важно, что подумают люди. Как они будут смотреть на нас на улице, особенно когда мы будем идти втроем. И я представляю, что скажут мои родные. Я не хочу проходить через все это.

— Это глупая причина для того, чтобы отказываться от ребенка.

— Я так и знала, что ты подумаешь, будто я глупая. Потому и не хотела говорить тебе.

— Я не думаю, что ты глупая. И не говорил, что ты глупая. Я лишь сказал, что это глупая причина для того, чтобы отказываться от ребенка. Я не вижу с этим проблем.

— Не видишь. Конечно, не видишь. Это же твой ребенок. Ты можешь иметь детей. А я нет. — Я почувствовала, как слезы наворачиваются на глаза, и моргнула.

— Стеф, я не понимаю. Мы столько раз обсуждали это. Даже до того, как попросить Нову…

— И ты меня уговорил. Сказал, что все будет в порядке. Но теперь мне не кажется, что все будет в порядке, Мэл. Мне кажется, я не справлюсь. Я чувствую свою привязанность к этому ребенку, но в то же время я чувствую пустоту. Я чувствую, что ты в любой момент можешь уйти к ней. И я всегда буду жить на краю, думая о том, когда она захочет забрать своего ребенка.

— НО ЭТО НАШ РЕБЕНОК! — заорал Мэл.

Это слово эхом разнеслось по холмам: «Ребенок-бенок-нок…»

— НЕТ, НЕ НАШ! — заорала я в ответ.

«Наш-наш-наш…»

— Это твой ребенок. Ее ребенок. А не наш.

Мэл смотрел мне под ноги, его глаза остекленели — точно так же, как в ту ночь, когда я поняла, что Мэл мне изменил.

— У меня нет никаких законных прав на этого ребенка. Несмотря на контракт, который мы подписали, если Нова передумает, она сможет избавиться от меня вот так! — Я щелкнула пальцами. — У меня нет никакой связи с этим ребенком. А что до эмоций… Эмоционально я никогда не смогу смириться с тем, что это не мой ребенок. Это твой ребенок, но он никогда не будет моим.

— Ты принимаешь таблетки? — спросил Мэл.

Удар ниже пояса. Это было неожиданно. Мэл никогда так не поступал, никогда не использовал это против меня.

— Принимаю я их или нет, это не изменит того факта, что я никогда не смогу полюбить этого ребенка, как своего собственного.

— Я не могу в это поверить.

— Это правда, Мэл. Я так чувствую. Вот почему я думаю, что для всех будет лучше, если ты уйдешь к Нове и своему ребенку. Я знаю, что ты очень хочешь этого ребенка. И я не хочу, чтобы ты упустил свой шанс остаться с Новой.

— Я всегда говорил тебе, что для меня дети не имеют значения.

— Все в порядке. Я знаю, что ты говорил не всерьез.

— Я говорил это совершенно серьезно. И ты относилась к ребенку серьезно. Когда ходила к Нове, чтобы проведать малыша. Когда говорила ему, что любишь его. Ты покупала книги. И я знаю, что ты покупала детскую одежду и прятала ее. Я видел, как ты радовалась. Вот почему я тебе не верю. Я думаю, что сейчас ты просто сомневаешься. Такое бывает. Вскоре ты изменишь свое мнение. — Мэл кивнул, будто уговаривая сам себя. — Нам сейчас обоим нелегко, и я уверен, что все родители испытывают такое перед рождением ребенка. Они боятся того, что могут почувствовать. Боятся того, что не справятся. Нам еще сложнее, ведь через пару недель нам придется рассказать о ситуации нашим семьям. В этом все дело. А когда тревога уляжется, ты вспомнишь этот день и поймешь, как это было глупо. Мы оба поймем. Потому что сейчас я ни в чем не уверен. Тогда я пойму, как это было глупо. То, что я поверил тебе. И накричал на тебя.

Я выразительно посмотрела на него. Такой взгляд я использовала с клиентами в юридической фирме, которые осмеливались предположить, что моя работа менеджера делает меня человеком второго сорта, а значит, со мной не нужно оставаться вежливой.

— Ты меня не понял, — ровным голосом произнесла я. — Этого ребенка не будет в моей жизни. Не будет в моем доме. Если ты все еще стоишь на своем, то все в порядке. Это твой выбор. Он будет означать, что у меня не будет и тебя.

— Ты заставляешь меня выбирать между ребенком и тобой?

— Нет, Мэл, выбор уже сделан. Мне не нужен этот ребенок. И ты не нужен.

— Я тебе больше не нужен? — ужаснулся он.

Сейчас Мэл был похож на маленького мальчика, испуганного, одинокого. Этот мальчик страшился того, что только что услышал. И он боялся чудовища, стоявшего перед ним.

— Пока существует твой ребенок, ты мне не нужен, — кивнула я.

Мэл попытался взять себя в руки. Ему нужно было успокоиться.

— Я люблю тебя, — решила я утешить его. — Люблю больше жизни. Я не хочу, чтобы ты упустил свой шанс. Я смирилась с тем, что у меня не может быть детей. Но у тебя-то они могут быть! И у тебя будет ребенок. А я никогда не стану частью этого. Не полностью. Ты будешь разрываться между нами. Поэтому если сейчас мы расстанемся, то тебе не придется разрываться. Тебе не придется принимать это решение через пару лет.

«О господи, я сейчас расплачусь!» — поняла я. Это оказалось сложнее, чем я думала. Я репетировала эту речь миллион раз за последнюю неделю, но впервые мне захотелось расплакаться.

Нас с Мэлом сблизили не его слова «Я люблю тебя». Не прекрасный секс. Не праздники, проведенные вместе. Не долгие вечерние разговоры. Не ночи, когда я лежала рядом с ним, слушая, как он дышит, и зная, что утром он все еще будет здесь. Нас сблизил его рассказ о матери. О ее болезни. Это позволило мне полностью отдаться ему. Настолько сблизиться с ним, насколько это только возможно для меня. Настолько, насколько я вообще могла сблизиться с другим человеком.

— Я обещал, что никогда не брошу тебя, — сказал Мэл.

— Все в порядке. Я не пропаду без тебя. Со мной все будет хорошо.

Мэл закрыл глаза. Сейчас он был похож на игрушечного солдатика, который вдруг остановился, потому что у него села батарейка. В нем не осталось сил, все, что двигало им, исчезло, и теперь Мэл мог только стоять.

Молча. Беспомощно.

— Я скажу Нове, что мы больше не хотим этого ребенка, — сказал он, когда десять минут прошли в тишине.

Все это время Мэл стоял, не двигаясь, словно один из холмов, на которые он собирался забраться.

— Но…

— Когда мы вернемся домой, я скажу ей, — перебил меня Мэл. — Скажу, что мы передумали. Что мы не можем взять на себя такую ответственность. Я скажу ей.

— Тебе не нужно так поступать, Мэл. Я же говорю, что ты можешь сойтись с ней. Завести с ней ребенка. Получить ее.

— Я сказал, что никогда тебя не оставлю. Нова поймет.

Она не поймет. Конечно, не поймет. Как кто-то может понять такое? Даже Нова, самая мудрая женщина из всех, кого я встречала, не поймет этого.

— Но что ей делать? Что она будет делать? Ты знаешь ее лучше всех на свете. Как ты думаешь, что она будет делать?

Он пожал плечами.

— Я не знаю.

— Ты полагаешь, она сделает аборт?

Мне показалось, что нож провернулся у Мэла в сердце, когда он услышал это. Вот почему мне потребовалась целая неделя на то, чтобы отрепетировать эту речь. Мне нужно было время, чтобы привыкнуть к этой мысли. Чтобы принять такую возможность. Чтобы взять на себя такую ответственность.

— Мэл, не делай этого. Не делай этого ради меня. Иди к ней. Воспитывай своего ребенка.

— Она может… — Мэл будто не слышал меня. — Или, возможно, она оставит его.

— Если она оставит ребенка, то… — Я вдруг испугалась. Мне было страшно произносить эти слова. — То тебе все же придется выбирать. Поэтому-то я и не хочу, чтобы ты делал это, Мэл.

— О чем ты? — устало спросил он.

— Если… Если она сохранит ребенка, то… Если мы с тобой останемся вместе, то тебе нельзя будет видеться с ней. И если она сохранит ребенка, то ты не должен будешь общаться ни с ней, ни с малышом.

Я смотрела на Мэла, но не глазами. Я считывала его ауру.

И не могла этого сделать. Я не видела Мэла иначе, чем глазами.

— Она часть моей семьи.

— Вот поэтому-то я и не хочу, чтобы ты оставался со мной. Потому что это ужасный выбор. Если Нова оставит ребенка и ты будешь знать, что этот мальчик или девочка где-то есть, но не сможешь общаться с ним или ней… Я не уверена, что ты выдержишь это, Мэл. Потому что ты не такой. Я не хочу, чтобы ты менялся. Не хочу, чтобы ты менялся ради меня.

— Можешь перестать говорить об этом, Стеф, — прошептал Мэл. — Мы оба знаем, что я соглашусь на это условие. Я сделал свой выбор. Хорошо? Я выбираю тебя. Выбираю тебя.

Мэл открыл заднюю дверцу машины, достал свой рюкзак и забросил его на плечо. Запер машину и пошел вниз по тропинке.

Я сказала ему, что он не знает, на что я способна. Может быть, я ошибалась. Может быть, он знал. Всегда знал это. Начав этот разговор, я в точности знала, какие слова сказать и когда. Как добиться поставленной цели.

Может, мой муж действительно знал, что, когда речь шла о том, чтобы удержать его… чтобы уничтожить всех соперниц… я готова была использовать любое оружие. Я была способна на все.



Глава 26 | Спокойной ночи, крошка | Глава 28