home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Часть 2

Глава 6


Терпеть не могу оставлять его одного. Каждый вечер, когда Кейту удается убедить меня пойти домой и выспаться, я склоняюсь над Лео, желаю ему приятных снов и напряженно вглядываюсь в его лицо, думая, не задержаться ли мне подольше. Но мне нужно сидеть с ним днем, а спать каждую ночь на диванчике в палате не представляется возможным. Вечером, целуя Лео, я мечтаю о том, чтобы он поскорее проснулся. Затем я выхожу из больницы, и боль в моей груди становится сильнее. Только Лео может снять эту боль.

Я сижу в машине в темном безлюдном парке. Кейт задушил бы меня собственными руками, узнай он, что я не проверяю, пуста ли машина, прежде чем шлепнуться на сиденье. Ключи лежат у меня на коленях, я не вставляю их в замок зажигания. Я опускаю голову на руль.

Мне хочется позвонить ему.

Взять телефон и позвонить ему.

Наверное, он уже спит.

Наверное, он не один.

Наверное, он не возьмет трубку.

Но мне хочется позвонить ему.

Хочется услышать его голос, хочется вернуться в наш заветный мирок, где для меня находилось место, где он говорил со мной, где самые странные вещи переставали казаться такими уж бессмысленными.

Даже теперь, после всего, что случилось, мне хочется позвонить ему. Сказать, что произошло, рассказать ему о снах. Мне хочется, чтобы он пришел и спас меня. Даже теперь, после всего… Мэл, отец Лео, — единственный человек, рядом с которым мне хочется быть. Вообще-то я должна была бы ненавидеть его. Но я скучаю по Мэлу. И иногда ненавижу себя за это.

Сегодня папа Мальволио возвращается домой. По-настоящему.

Мама сказала, что он работал далеко-далеко от дома, и поэтому мы его никогда не видели. У мамы Мальволио, тети Мер, много его фотографий, и мы часто рассматривали их. Когда Мальволио хмурился, он становился похож на своего папу. Мама говорила, что папа Мальволио видел нас, когда мы только родились. Он пришел в больницу посмотреть на нас. Есть фотография, на которой папа Мальволио держит сына на руках и смотрит на него, вместо того чтобы смотреть в объектив. За его спиной стоял какой-то дяденька в шляпе и одежде, похожей на форму полицейского. У него был очень сердитый вид. И пышные усы. Когда я спросила, кто это, тетя Мер начала плакать, а мамочка сказала, что это друг дяди Виктора. Я не поняла, почему тетя Мер расплакалась, но, думаю, она расстроилась из-за того, что у дяди Виктора были друзья кроме нее. Мама сказала, что прошло пять лет с тех пор, как папа Мальволио видел нас.

Мне разрешили надеть воскресное платье, красное с белым воротником и пуговицами на спине. На мне были белые носки, они все время сползали, и мамочка говорила мне, чтобы я их подтянула, но я же не виновата, что они сползают, верно? А еще на мне были мои любимые воскресные туфли. Такие черные, блестящие. Мама заплела мне четыре косички — это моя любимая прическа. И сказала мне не шалить. Наверное, дяде Виктору не нравятся дети, которые шалят.

Корделии всего два годика, но на ней было такое же платье, как и у меня, только синее. Она сидела на полу у стола, который мы перенесли в центр гостиной. Корделия играла с любимой машинкой Мальволио. Он был не против. Он разрешал Корделии брать все его игрушки, говоря, что она еще маленькая, а значит, ей все можно.

— Не ма-енькая! — возмущалась Корделия. — Ба-шая!

На Мальволио тоже был его воскресный наряд — синий костюм, белая рубашка, красный галстук, похожий на два сшитых вместе треугольника. Мама сказала, что он «об-во-о-жительный». Вот что она сказала. «Обво-ожительный мужчина». Тетя Мер чем-то помазала его волосы и зачесала так, чтобы его прическа была похожа на папину.

Мама, папа и тетя Мер тоже надели воскресную одежду. И мамочка приготовила много-много еды для дяди Виктора. Я ей помогала. Я положила изюм в миску, чтобы мама могла сделать большие-большие, большущие булочки. И добавила ко-ицу в торт. Это мамин секрет. Она рассказала мне секрет, вот так-то! Всю еду расставили на большом столе в гостиной, и мама накахмалила белую скатерть. Нам не разрешали ничего брать со стола, даже вишенки. Мы ждали, когда же папа Мальволио придет домой. Я не знала, когда это случится, но мама и папа все время переглядывались. Наверное, они волновались за него. Может, он пропустил автобус. Иногда у папы ломалась машина, и ему приходилось ехать на автобусе. Он злился, если опаздывал на автобус, потому что тогда он опаздывал на работу.

Мальволио сидел рядом со своей мамой, и она все время целовала его ладонь, приговаривая: «Сыночек мой». Тетя Мер выглядывала в окно. Вдруг дядя Виктор уже идет по дорожке?

А вот я смотрела на бутерброды. Мне так хотелось съесть парочку. Мама намазала их паштетом. Я люблю паштет. И мне так хотелось есть.

Я придвинулась поближе к столу. Можно откусить немного и положить бутерброд обратно. Мама, папа и тетя Мер не заметят.

Я становлюсь рядом со столом и медленно кладу ладонь рядом с бутербродами. Съем кусочек. Только кусочек! Мой рот наполняется слюной.

Я стаскиваю бутерброд с блюда и осторожно подношу ко рту. Только кусочек. Потом я положу его на место. Только кусочек! Я облизываюсь.

— Нова! — рявкнула мама. — Что ты творишь?!

Я так испугалась, что уронила бутерброд. Мои глаза расширились от ужаса. Мама нахмурилась. Ох, у меня неприятности! Наверное, теперь меня отправят домой и уложат спать. Или поставят в угол. Папа тоже нахмурился. Тетя Мер смотрела на меня. Но она не хмурилась.

Мальволио испуганно повернулся ко мне. Он понимал, что у меня неприятности. Но я же не виновата! Просто есть хочется.

Входная дверь громко хлопнула. Все повернулись к ней. На пороге стоял дядя Виктор. Он был такой высокий. Выше папы. Но он не был похож на человека на фотографиях. Такой худой! «Худой как щепка», — сказала бы мама. Высокий и худой как щепка. Много морщинок на лице. И борода. Темная, густая борода на щеках, на подбородке. И прическа у него была не такая, как сейчас у Мальволио. У него была прическа, как у Мальволио бывает в будние дни. Волосы торчком. «Его словно протащили через куст задом наперед», — говорила мама, вычесывая веточки и листики из шевелюры Мальволио.

Дядя Виктор посмотрел на меня. Я улыбнулась и помахала рукой.

Он посмотрел на маму.

Посмотрел на папу.

Посмотрел на Корделию — чуть дольше, потому что раньше он ее не видел.

Долго смотрел на Мальволио.

Папа обычно так смотрел на лотерейные билеты. Он говорил, что если бы записал цифры правильно, то выиграл бы десять фунтов. Папа счастливо улыбался, но только он не знал, правильно ли записал цифры. А дяденька по телевизору произнес эти цифры, вот.

Так дядя Виктор смотрел на Мальволио. Как будто он был счастлив, но еще не знал, можно ли ему быть счастливым.

— Мне нужно в душ, — сказал дядя Виктор и пошел к лестнице.

Все молчали, пока дядя Виктор купался. В комнате было очень-очень тихо.

А потом он спустился. Дядя переоделся, и теперь на нем был толстый синий свитер, и дядя Виктор заправил его в брюки. Такие брюки мужчины обычно надевают, когда идут в церковь. Не знаю, ходил ли дядя Виктор когда-нибудь в церковь. Волосы у него были точь-в-точь как на той фотографии, а бороду он сбрил. Сейчас он был похож на того дяденьку на фотографии, только он был старше. И худой как щепка.

— Может, сходим в пивную, Фрэнк? — спросил у папы дядя Виктор.

Теперь он уже не смотрел на нас. Только на папу. Папа посмотрел на маму, потом на тетю Мер. Папа никогда не ходил в пивную. Ребята в школе говорили, что их папы ходят в пивные. Я как-то спросила у мамы, почему папа не ходит в пивную, и мама сказала, что такие люди, как мой папа, туда не ходят. Им не место в пабе.

— Ладно, — сказал папа. — Только заскочу домой и возьму кошелек.

Папа попрощался с нами. А дядя Виктор молчал.

Как только за ними закрылась дверь, тетя Мер начала плакать. Очень-очень громко. Она вскочила с дивана, выбежала из комнаты и помчалась вверх по лестнице, захлебываясь слезами. Она плакала, и плакала, и плакала.

— Нужно подождать немного. — Мама пошла за тетей Мер. — Это все внове для него.

Мальволио сидел на диване, болтая ногами и глядя на ковер. Я подошла к нему, села рядом и тоже принялась болтать ногами, пока мы не начали двигаться в такт.

— Я не понравился папе.

Да, он не понравился своему папе. Мой папа никогда так не смотрел на Мальволио или Корделию. И не уходил от них пить пиво. Папа нас любил.

— Нужно подождать немного, — сказала я. — Это все внове для него.

— Я хотел, чтобы папа стал моим лучшим другом, когда вернется домой. Ты моя самая-самая лучшая подруга. И Корделия. Я хотел, чтобы папа тоже стал моим лучшим другом.

Я потрепала Мальволио по плечу. Так нужно поступать, когда кто-то плачет. Я видела, что мама трепала по плечу тетю Мер, когда та плакала. И папа трепал по плечу маму, когда она плакала. Мальволио сейчас расплачется, поэтому нужно потрепать его по плечу.

— Здо-ово! — крикнула Корделия.

Ох, у меня неприятности! Корделия взяла бутерброд, который я уронила, и принялась вдавливать его в пол машинкой Мальволио, так что масло размазалось по ковру. Корделия пыталась съесть то, что осталось от бутерброда, и теперь вся ее мордашка была вымазана паштетом. Зеленые, желтые и красные кусочки пристали к носу. И запутались в волосах.

— Здо-ово! — повторила Корделия, размахивая машинкой и бутербродом.

— Ох, у меня неприятности, — сказала я Мальволио.

Ему было так грустно. Он не понравился папе. И потому я даже не разозлилась, когда Мальволио рассмеялся.

Когда входишь в дом, где больше нет Лео, на плечи тебе бросается тишина, особая тишина. Словно порыв холодного воздуха, от которого перехватывает дыхание, когда ступаешь на порог. Этот жутковатый, неестественный холод, проникающий в твой разум, пока ты ходишь по дому, включая свет, проверяя почту, слушая записи на автоответчике. Ты приходишь в кухню, ставишь чайник, чтобы сварить себе кофе, и только потом понимаешь, что он пуст и так можно сжечь дом. Но не снимаешь его с плиты, слушаешь, как он потрескивает, но не можешь пошевельнуться. Не можешь делать то, что нужно. Ты чувствуешь себя бессильной. Бессильной во всем. Замороженной этим кошмарным холодом. И нет возможности что-то изменить.

Когда треск чайника становится громче, я прихожу в себя, протягиваю руку и выключаю его. Вот здорово будет, если Лео вернется в сгоревший дотла дом, верно? Вообще, он, наверное, подумает, что это круто. И скажет мне, что я самая классная мама в мире, ведь я сделала ему такой прекрасный сюрприз — сожгла дом. А потом он понял бы, что все его игрушки, книги и драгоценная игровая приставка сгорели в пламени. Они с Кейтом подали бы на меня иск в суд за преступление против человечества.

Я протираю глаза. Не могу отделаться от мыслей о Мэле. Может быть, действительно стоит позвонить ему? Я смотрю на часы. Полночь. Может, позвонить ему? Послушать тишину на другом конце провода и гудки, когда Мэл повесит трубку. Может, тогда я смогу сосредоточиться на чем-то еще. Может, тогда я смогу сказать моим родным, что Лео в больнице не для осмотра. Что он очень болен. И хотя врачи не говорят мне этого прямо, они очень обеспокоены его состоянием. Может, если я выброшу Мэла из головы, я смогу заняться тем, что должна сделать.

Мы с Мэлом и Корделией свернули за угол и увидели скорую возле нашего дома. Мы замерли на месте.

Обычно скорая останавливается возле дома Мэла. Но на этот раз она стояла у нашего. Я бросилась вперед, Мэл помчался за мной, перегнал меня — у него ноги длиннее, да и сам он сильнее меня. Корделии всего шесть, ей за нами не угнаться. Мы бежим, бежим, но кажется, что до нашего дома так далеко…

Я вижу, как мама забирается в карету скорой помощи. Судя по всему, она здорова. Наверное, что-то случилось с папой. Я могу пробежать стометровку очень быстро, и потом мое сердце бьется часто-часто, но не так сильно, как сейчас. Оно никогда не билось так сильно.

Я много чего боюсь. Темноты. Чудовища, которое, по словам Мэла, живет в туалете во дворе. Пушистых игрушек — я наврала Корделии, что они оживают в полнолуние, а потом сама в это поверила. Того, что происходит с тетей Мер.

Но раньше мне еще никогда не было так страшно. Я боюсь, что с папой случится то же, что и с дядей Виктором, и я его больше никогда не увижу.

Мы остановились перед скорой и попытались заглянуть внутрь. Я дрожала.

— Дети… — сказал папа.

Он стоял за нашей спиной. Перед домом. Мы все повернулись к нему. На папе был серый плащ в полоску, который он носит на работу, голубая рубашка и синий галстук.

Мне хотелось подбежать к папе, обнять его, поцеловать, сказать, что я рада, ведь с ним ничего не случилось. Что я никогда не была счастливее.

Но я этого не сделала.

Папе бы это не понравилось. Он такое не любит.

На руках папа держал трехлетнюю Викторию, сестру Мэла. Малышка смотрела на скорую, ее глаза расширились. Ее волосы были заплетены в две косы с идеальным пробором. Тетя Мер расчесывала дочку часами, пока пробор не становился идеальным. Пока все не становилось идеальным. Мы все знали, что это знак. Знак того, что тете Мер плохо. Знак того, что нам пора бояться.

— Заходите в дом, пора обедать.

Мы все смотрели на папу и поэтому подпрыгнули от неожиданности, когда дверь скорой захлопнулась.

Все дело в тете Мер.

Как и всегда, беда случилась с тетей Мер.

На машине включилась мигалка, скорая поехала по узкой улочке, заставленной припаркованными автомобилями. Мы смотрели, как она подпрыгивает на кочках и сворачивает за угол.

— Заходите в дом, — уже строже сказал папа.

И я поняла почему. Все соседи стояли перед своими домами или выглядывали из окон, наблюдая за нами. Они всегда наблюдали за нами. Иногда мне казалось, что наши соседи поставили бы перед домами стулья и рассматривали бы нас в открытую, если бы могли. Лучше любого шоу. Лучше любого фильма. Мама с папой терпеть этого не могли.

— Мы словно золотые рыбки в аквариуме, — сказала как-то мама.

Дело не в том, что мои родители осуждали соседей за излишнее любопытство. Их возмущало то, что соседи наслаждаются чужой бедой. Наслаждаются тем, что это случилось не с ними.

Мама часто рассказывала нам, что, когда они с папой переехали сюда одиннадцать лет назад, соседи с ними не разговаривали. Женщины останавливались на улице и шептались, но замолкали, когда мама проходила мимо. Они молча смотрели на нее, когда она улыбалась им в магазине. Они отказывались брать для нее посылки у почтальона. Для двух африканцев, привыкших приветливо относится ко всем соседям, такое поведение казалось непостижимым.

Эти же соседи безмерно удивились, когда тетя Мер и дядя Виктор переехали на эту улицу шесть лет назад. Они старались держаться подальше от новых соседей. Мама не выдержала. Она отнесла тете Мер и дяде Виктору запеканку. Так началась их дружба. Так судьбы наших семей переплелись.

Поэтому мама всегда ездила в больницу с тетей Мер. Папа пытался соорудить обед, но это оказалось сложно, потому что Виктория не позволяла ему опускать ее на пол, и папе приходилось готовить одной рукой. Всякий раз, как я пыталась ему помочь, как помогаю маме, когда она готовит обед, он отмахивался. Папе было страшно, но он делал вид, будто все в порядке. И все это видели, даже Корделия.

— Твоей маме пришлось отправиться в больницу. — Папа попытался положить на тарелку рыбные палочки с жареной картошкой и зеленым горошком. — Это ненадолго, — сказал он Мэлу. — Вы двое останетесь здесь, пока мама не вернется домой. Мы зайдем к вам, возьмем пижаму и игрушки для Виктории.

Мы с Мэлом и Корделией молча сидели за столом. Тишина будто душила нас. Так часто бывало. После того как это происходило, тишина всегда была такой. Напряженной, болезненной. Душащей.

Каждый вздох напоминает о том, что могло случиться.

Мы молча обедаем, и каждый думает о том, что могло случиться. Конечно, мама с папой никогда не говорили с нами об этом, нам с Мэлом ведь было всего по девять лет. Мы были слишком маленькими. Но нам рассказывали ребята в школе. Они дразнили нас. Иногда, выбираясь ночью из кровати, мы подслушивали разговоры родителей.

Так мы узнали, что дядя Виктор не уезжал на заработки на пять лет. Он был в тюрьме. Мы до сих пор не знали за что, но все в школе дразнили нас, мол, папа Мэла — убийца. Или грабитель. Но никто не знал наверняка.

Мама с папой никогда не говорили об этом. Но они говорили о том, что сделала тетя Мер. А я подслушала.

Тетя Мер надела лучшее платье и шубку, которую ей много лет назад подарил дядя Виктор. Она сделала себе красивую прическу. Потом она причесала Викторию и одела малышку в воскресное платье. Потом она усадила Викторию на первом этаже перед телевизором, поднялась наверх, выпила целую банку парацетамола, вскрыла вены и улеглась в кровать.

Дядя Виктор умер шесть месяцев назад, и мама начала ходить к Вакенам по нескольку раз на дню. Утром — чтобы посмотреть, собрался ли Мэл в школу, взял ли он бутерброды, позавтракала ли Виктория. Днем — чтобы проверить, поела ли тетя Мер и покормила ли она Викторию. А еще чтобы спросить тетю Мер, не хочет ли она сходить в магазин или в парк. Вечером — чтобы узнать, поужинали ли Мэл и Виктория, сделал ли Мэл домашку, легли ли они спать.

В тот день папа пришел домой пораньше, вот мама и решила заглянуть к тете Мер. Она постучала немного, испугалась, когда ей не открыли, и воспользовалась запасным ключом.

Скорая припарковалась перед нашим домом, потому что больше остановиться было негде.

Тете Мер придется задержаться в больнице подольше, подслушала я. Этот раз был хуже предыдущих. Она и раньше пыталась это сделать, мы все это знали. Но на этот раз тетя Мер сделала это всерьез. На этот раз она рассчитала время так, что было понятно: тетя Мер больше не хотела здесь оставаться.

Я просыпаюсь. В кухне горит свет, на щеке отпечатался рисунок стола. На мобильном пять сообщений от Кейта.

«Тут все в порядке. Люблю тебя. К.:)»

«Иди спать. Люблю тебя. К.:)»

«Серьезно, иди спать. В кроватку. Люблю тебя. К.:)»

«И даже не думай подходить к компьютеру. Люблю тебя. К.:)»

«Я сказал, в кроватку, а не к столу в кухне. Люблю тебя. К.:)»

Кейт думает, что я сажусь за компьютер, потому что меня мучает бессонница. Или потому, что я читаю об альтернативах лечения для Лео.

Кейту удобно так думать. Ему не понравилась бы мысль о том, что я читаю медицинские журналы. Он не хочет, чтобы я учила врачебный жаргон и пыталась разобраться в тонкостях медицинских процедур, которые проходит Лео. Кейт считает, что от этого мне будет хуже. Он верит, что в нашем случае неведение — благо, и мне следует предоставить все решения врачам. Если мне уж так необходимо, я могу читать об альтернативных методах лечения, в которые Кейт не верит, а остальное оставить профессионалам. Он не хочет, чтобы я использовала в речи термины, которые он не понимает. От этого он чувствовал бы себя еще беспомощнее, чем сейчас.

И я его понимаю. Кейт всегда контролировал свою жизнь. Он всегда был сильным и самоуверенным, вера в справедливость поддерживала его.

И вот теперь он не знает, что делать. Нет злодеев, которых можно одолеть. Нельзя восстановить справедливость, вступив в честный бой. Кейт страдает от этого. Если я буду знать больше, чем он, Кейт будет чувствовать себя неуверенным, беспомощным, слабым. Я не хочу преумножать его боль.

Мы все собрались вокруг стола, потому что мама и папа хотели поговорить с нами.

Значит, разговор предстоял серьезный. Мама и папа редко просили нас всех собраться для разговора. Когда мама попросила меня и Мэла спуститься в гостиную — мы как раз делали домашнее задание, валяясь на постели, — я принялась лихорадочно перебирать возможные причины для разговора. Что же я натворила? Ничего такого, чтобы всем пришлось собраться и обсуждать это. Мы с Мэлом не были похожи на других четырнадцатилетних. Мы не курили, не ошивались в парке, не пытались добраться до спиртного. Мы не были достаточно «крутыми», чтобы нас приглашали на вечеринки. А если бы и были, мама с папой нас бы не отпустили. Единственное, что приходило мне на ум, — четверка по истории.

— Дети, нам нужно с вами поговорить, — сказала мама.

Я вдруг поняла, насколько мама постарела. Вернее, она выглядела уставшей. Она была настоящей красавицей, моя мама. У нее были прекрасные пышные кудри — каждую ночь она накручивала волосы на бигуди. Высокие скулы, огромные темно-карие глаза и длиннющие ресницы. Раньше у нее не было морщинок на темной гладкой коже, но теперь они пролегли вокруг ее рта, вокруг глаз. И это были морщинки не от смеха, как в модных журналах. А у папы пробивается седина в волосах. Я раньше этого не замечала, но виски у него седые, скоро они побелеют, а черные как вороново крыло волосы станут серыми. Я знаю, что раньше он красил волосы, но давно уже этого не делал. Когда-то гладкая кожа морщинится на лбу.

Мои родители не постарели, они устали. Последний случай с тетей Мер подкосил их. Подкосил нас всех, но их в особенности. Кроме того, они испытывали чувство вины. Они не заметили предзнаменований. Никто из нас не заметил. А может быть, она стала лучше скрывать свои чувства. Научилась за все эти годы. Сейчас тети Мер не было с нами. И мы не знали, когда она вернется. И вернется ли. А значит, папа с мамой воспитывали четверых детей, в то время как планировали растить всего двоих. Кому-то приходилось оставаться с Мэлом и Викторией ночью, или дети тети Мер спали у нас дома — Корди со мной, Мэл на матрасе на полу в комнате Корди, а Виктория в кровати Корди. Мама пошла работать няней, а папа брал дополнительные смены в лаборатории, чтобы оплатить еду и одежду для всех нас. Я не замечала, как все это изматывает их, но теперь, глядя на морщинки, на грустные глаза родителей, вдруг поняла это.

— Мы решили отправить Мальволио и Викторию в интернат. — Мамин голос дрогнул.

Папа опустил ладонь на ее плечо, словно пытаясь сказать, что сам нам все объяснит. Он повернулся к Мэлу и Виктории.

— Брат твоей мамы живет в Бирмингеме. Он согласился присмотреть за вами после того, как вы к нему переедете. Ваш дядя оплатит для вас обучение в пансионе. Оба интерната находятся рядом, поэтому вы сможете часто видеться. Каникулы вы будете проводить с дядей. Познакомитесь с его семьей.

— Вы хотите нас разлучить? — В моем голосе слышалась злость. Я еще никогда не разговаривала так с родителями, но сейчас просто не могла поверить в то, что услышала.

— Мальволио скоро сдавать выпускные экзамены, ему нужно сосредоточиться на учебе. А Виктория сможет подтянуться.

— Вы не можете нас разлучить! — Я была в ярости от того, что они предлагали.

Это было немыслимо. Как я буду просыпаться утром, зная, что сегодня не увижу ни Мэла, ни Викторию? Это все равно что расстаться с мамой, папой или Корди. Все равно что проснуться и увидеть, что солнце забыло подняться над горизонтом. Наша жизнь не отличалась стабильностью и надежностью. Но мы всегда были вместе. Нельзя допустить, чтобы нас разлучили!

— Вы не можете отослать их! А как же мы с Корделией? Как вы можете разлучить нас?

Мама опустила голову, ссутулилась. Она готова была расплакаться.

— Нова, нам не хочется этого делать. Но у нас нет другого выбора, — спокойно сказал папа.

Может, я и похожа на маму, но характер у меня папин. По крайней мере, мама так говорит. Я всегда стараюсь оставаться спокойной. Но сейчас я понимала, что могу потерять семью. Какое уж тут спокойствие!

— Если кто-то будет присматривать за Мальволио и Викторией, мы сможем уделять больше внимания тете Мередит.

Значит, тетя Мер скоро выйдет из больницы. На мгновение мне стало интересно, знают ли они, когда это произойдет. Собираются ли они отослать Мэла и Викторию до того, как это случится, или после? Сейчас на дворе май, а учебный год начнется в сентябре. Тетя Мер вернется к этому времени? Она ведь клялась, клялась, клялась Мэлу, что на этот раз не пыталась покончить с собой. Только не в этот раз. Ей просто нужно было выспаться. Тетя Мер приняла снотворное, потому что так долго не спала. Ей нужно было поспать. Она никак не могла заставить себя уснуть. Она не чувствовала усталости. Да, иногда ее тело уставало, и тогда тетя Мер не могла даже подняться с кровати, но ее разум бодрствовал. Она пыталась записывать свои мысли, чтобы выбросить их из головы, но руке было не угнаться за безумной скачкой идей. Тогда тетя Мер стала записывать мысли на диктофон, но пленка шуршала при записи и ее это отвлекало. Она читала, но слова разлетались из ее головы, оставляя по себе лишь крупицы смысла. Она убрала дом, начистив все до блеска, но сон все не шел. Тетя Мер даже побегала в саду вокруг дома, чтобы устать, но и это не помогло. Ничего не помогало. Она знала, что если не поспит, то сойдет с ума. Вот почему она пошла к врачу и попросила у него снотворное. На всякий случай. Вдруг ей опять не удалось бы уснуть? Врач был новеньким в больнице и не знал о тете Мер. Он посочувствовал ей и выписал таблетки. (Какой же он идиот, подумала я, когда Мэл рассказал мне это. Я так злилась на него! Достаточно было взглянуть в ее историю болезни, чтобы понять: нельзя выписывать снотворное таким пациентам, как тетя Мер. Так вы дадите им еще одну возможность покончить с собой.)

Тетя Мер клялась, клялась, клялась Мэлу, что на этот раз она хотела принять только парочку таблеток, как и было указано в инструкции. Она решила запить их водкой, а не водой, чтобы они сработали быстрее. Она так долго оставалась без сна, что приняла еще парочку, просто чтобы убедиться в том, что они сработают. Потом она забыла, сколько таблеток уже выпила, и поэтому приняла еще одну, на всякий случай. А потом еще одну. И только после этого она уснула. Тетя Мер узнала, что выпила слишком много таблеток и слишком много водки, только проснувшись в больнице и обнаружив, что она опять в психиатрическом отделении для самоубийц. И даже тогда она не сразу поняла, что происходит, — в голове у нее царил туман. Она ведь так долго не спала.

Я, конечно, понимала, почему мои родители приняли такое решение. Однажды я услышала, как они говорят об этом: Мэл и Виктория не должны страдать из-за того, что их мама больна. Но тогда я не думала, что решением этой проблемы станет наша разлука.

— Это несправедливо. Мы должны держаться вместе, — сказала я. — Это несправедливо. Почему они должны ехать в Бирмингем? Мы больше не увидимся. А это несправедливо. Мы ведь не сделали ничего плохого.

— Никто не сделал ничего плохого, — ответил папа. — Это просто единственный выход.

Я уже открыла рот, собираясь вступить в спор, но Мэл повернулся ко мне и положил ладонь мне на руку, прося меня замолчать. Я хотела спросить, почему он так делает, и вдруг увидела, что он смотрит на Викторию. Наша малышка опустила голову, ее длинные белокурые локоны закрывали лицо, а на темную столешницу капали слезы. Ей было всего восемь, но ее рост, ее манеры, сквозившая в каждом жесте тоска заставляли ее выглядеть старше. Мэл поднялся, подошел к сестре и взял ее за руку.

— Пойдем прогуляемся, — сказал он.

Обычно он говорил так Корди, когда та капризничала. А такое случалось часто. Иногда Мэл вел на прогулку и Викторию, особенно если та грустила. Он вел на прогулку меня, если мы ссорились и Мэл хотел помириться. Но сейчас он произнес эту фразу с такой тоской в голосе, тоской и страхом…

Они гуляли около получаса. За это время мама успела выпить чашку чая, папа — кофе, а мы с Корди — какао. Корди напевала рекламу какао фирмы «Оувалтин». Хотя мелодия была очень прилипчивой, да и певица из Корди никудышная — если она не знает каких-то слов, то просто поет «прам-пара-рам», — никто не сказал ей помолчать.

— Виктория пошла в комнату Новы, она хочет подремать немного, — сказал Мэл, садясь за стол. Сейчас он казался таким взрослым… — Она согласна переехать в Бирмингем. Согласна поступить в интернат. Спасибо, дядя Фрэнк и тетя Хоуп, это именно то, что ей нужно. Виктория больше не желает жить здесь, но она не хочет, чтобы мы сердились на нее из-за этого решения.

— Никто на нее не рассердится! — хором воскликнули мы с папой. Мама улыбнулась.

— А я останусь, — продолжил Мэл. — Я не могу оставить маму. Я никогда не оставлю маму.

То, как он это сказал, его тон, его жесты — все это свидетельствовало о том, что Мэл принял решение и не отступится от него.

— Мы понимаем, — кивнула мама.

— Да, понимаем, — поддержал ее папа.

Все помолчали, раздумывая над тем, как изменится наша жизнь. Когда Виктория уедет, она перестанет быть частью нашей семьи. Мы не будем видеться каждый день, у нас не будет общих воспоминаний, шуток и семейных словечек. Нам будет трудно общаться с ней. Да, она останется близким нам человеком, но это будет уже не та близость, как прежде. И неважно, насколько часто она будет приезжать. Мы все равно будем знать, что наше детство прошло в разлуке. И мы выросли в разных местах. Рядом с разными людьми.

— Ладно, — наконец нарушила тишину Корди. — Если Мальволио не едет в интернат, можно я поеду вместо него?

Позже тем вечером Мэл сказал мне:

— Жаль, что папы нет рядом.

Мы выбрались из спальни и сидели на ступеньках крыльца на заднем дворике, любуясь садом и изгородью, закрывавшей от нашего взора железнодорожное полотно. (Наверное, мама и папа знали, что мы сидим здесь. Во-первых, мы передвигались с изяществом стада слонов. А во-вторых, мама с папой вообще, похоже, обо всем знали. Поэтому они так и расстроились, когда тетя Мер добралась до снотворного и водки.)

Мэл никогда не говорил о своем отце. Для меня стало откровением то, что Мэл не просто думал о своем отце — втайне я подозревала, что иногда он думает о дяде Викторе, — но еще и скучал по нему.

— Правда?

— Хотел бы я, чтобы он был рядом. Тогда мне не пришлось бы заниматься этим в одиночку. Я знаю, что твои мама и папа присматривают за мамой, но этим должен был заниматься мой отец. И тогда Виктории не пришлось бы уезжать.

В тот момент я поняла, почему Мэл согласился на отъезд Виктории. Он не мог заботиться о них обеих одновременно. Если Виктория поедет в интернат, ее жизнь наладится и Мэлу не придется все время волноваться за нее. Он не хотел терять сестру, но если такова была цена ее спокойствия, то Мэл готов был ее заплатить. Он не хотел, чтобы Виктория проходила через этот ад вновь и вновь, всякий раз, как их мама переживала обострение, скатываясь в психоз. Мэлу пришлось принять взрослое решение. Он знал, что я готова пойти на все, чтобы не расставаться с ним и его сестренкой. Я портила бы жизнь своим родителям, пока они не поняли бы, что нас нельзя разлучать. Но Мэл решил отпустить Викторию, чтобы подарить ей шанс на «нормальное» детство.

— Почему это случилось с нами, Нова? — спросил он. — Почему с нами? С моей мамой? Почему Господь выбрал мою маму?

Не думаю, что ему нужен был ответ. Он просто задавал вопрос. Если Мэлу и нужен был ответ, у меня его не было. Я не знала, как осуществляется этот выбор: кто будет страдать, с кем приключится что-то плохое, кто вынужден будет смириться с судьбой? Я вообще сомневалась в том, что пойму, почему что-то плохое случается с одними людьми, а не с другими. Хотя, может быть, и пойму. Может, когда-то я повзрослею. Не в том смысле, что я достигну возраста, когда можно голосовать, жениться, жить отдельно от родителей, ходить на работу. Повзрослею — значит пойму, как устроен этот мир. Пойму, почему к кому-то судьба благосклонна, а к кому-то нет. Почему кто-то страдает, а кто-то наслаждается жизнью. Возможно, в этом и заключается смысл взросления. Ты понимаешь, что такое жизнь.

Конечно, ты можешь делать все остальное — голосовать, жениться, жить отдельно от родителей, ходить на работу, делать вид, что ты уже взрослый. Но тебе никогда не стать взрослым, пока ты не поймешь, как устроен мир. Пока на тебя не снизойдет озарение. Возможно, в этом и состоит суть озарения. Не в том, чтобы сидеть в позе лотоса, напялив белую накидку, читая молитвы и чувствуя «единение с миром», — я слышала о таком. Суть озарения — в понимании.

Я обняла Мэла, и вдруг он обмяк, будто вся сила и боевой дух покинули его тело. Я хотела просто приобнять его, но оказалось, что я держу его на руках и Мэл давит на меня всем своим весом. Он, может, и казался худым как щепка, но на самом деле был довольно тяжелым, так что мне едва удалось переложить его с плеча на колени. Его голова покоилась на моем бедре, а я смотрела вдаль. Глаза привыкали к темноте, и я уже различала все очертания в темном прямоугольном дворике, очертания деревьев в саду и разросшейся живой изгороди, отделявшей наш сад от железнодорожного пути.

Мэл часто перелезал через изгородь, чтобы забрать улетевший футбольный мяч или шарик для пинг-понга. Однажды наш попугайчик по прозвищу Птичка залетел в изгородь, и Мэл осторожно накрыл его майкой, а потом спустился вниз. Шипастые ветки оцарапали ему спину и грудь, но Мэл не обращал на это внимания. Главным для него было спасти испуганного попугайчика. Тогда Мэлу было десять. Мама запретила ему лазить через забор, она сказала дождаться папу, чтобы тот взял лестницу и вытащил Птичку из изгороди. Но как только мама вернулась в дом, собираясь готовить обед, Мэл полез на дерево в саду, чтобы оттуда перебраться на изгородь. Он ослушался маму, потому что это тетя Мер выпустила Птичку. Она сказала, что хочет посмотреть, как попугайчики летают. Тетя Мер придумывала чертеж крыльев для людей, и ей просто необходимо было посмотреть, как летают попугайчики. Это было предзнаменованием. Мы все это знали. Знали, что вскоре придется опять идти к доктору. В то время Мэл ничем не мог помочь маме, но ему хотелось сделать что-то, чтобы все было в порядке. В том случае он мог только спасти Птичку. Мэл всегда так поступал, сколько я его помню. Что бы ни натворила его мама, он пытался все исправить.

Капля упала мне на ногу, и я посмотрела на небо: может, начинается дождь? Небеса были безоблачными, синевато-черными, будто бархатными. В воздухе не пахло грозой. Еще одна капля. Только тогда я поняла, что происходит. Мне хотелось опустить ладонь на спину Мэлу, чтобы утешить его. Хотелось отереть его слезы. Хотелось показать ему, как я люблю его. Но я понимала, что это мои желания. Мэл же сейчас хочет, чтобы я притворилась, будто ничего не произошло. Чтобы я не обратила внимания на то, что сейчас он не такой сильный, как обычно. Не такой сильный, не такой мудрый, не такой спокойный. Что он может плакать.

Я оперлась на локти, откидываясь назад, и стала смотреть на небо. Мэлу было нужно, чтобы я была рядом, но при этом оставила его в покое. И тогда я сделала то, что всегда удавалось мне лучше всего. Я принялась болтать. Я все говорила, и говорила, и говорила…

Дверь в спальню Лео открыта. Она не закрывалась с тех пор, как мой сын отправился в больницу. Я не поддаюсь желанию войти туда, вдохнуть запах его одежды, провести кончиками пальцев по его мебели, полежать на его кровати. Так обычно поступают люди, чьи близкие умерли. Тогда они цепляются за то, что им осталось.

А со мной такого не случилось. И не случится. Это всего лишь временная разлука. Лео поправится.

Я разбаловала себя общением с Лео. Он был моим столько лет, что я позабыла, как много матерей-одиночек вынуждены делить своих детей с их отцами. Некоторым женщинам приходится проживать половину летних каникул и половину выходных вдали от своих детей. У таких детей две семьи, и у них будут воспоминания, в которых нет места их мамам.

До этого времени я провела без Лео не больше десяти дней: он пару раз ночевал у своей тети неподалеку от Кроули, или у моих родителей, но в остальном моя жизнь была неразрывно связана с ним. Лео даже отправился с нами в Испанию, когда мы с Кейтом поехали туда на медовый месяц. Многие — и мама, и папа, и Корди, и тетя Мер — спрашивали, не хочется ли мне провести время наедине с мужем, вдали от всех и вся. Конечно, мне этого хотелось, и именно так я намеревалась поступить. Провести отпуск наедине с Кейтом. И Лео. Кейт вошел и в его жизнь, малышу нужно было привыкнуть к новому папе. Да и что это за отпуск без Лео? С тем же успехом я могла оставить дома правую руку.

В комнате Лео царит творческий беспорядок. На полу разбросаны книги, и, не зная моего сына, можно подумать, что он просто оставил их там, прочитав. Но все намного сложнее. Лео разложил их там, чтобы устроить ловушку грабителям. Если грабитель наступит на первую книгу, она скрипнет, и Лео проснется. Ко второй книге приделан колокольчик, и если грабитель сдвинет ее, то Лео проснется. Остальные книги и пара игрушек разложены в определенном порядке. Грабителю не так-то просто будет пройти тут незамеченным. Нас никогда не грабили, среди наших знакомых нет людей, к которым в дом залезали бы воры. Полагаю, все дело в профессии Кейта. Потому-то Лео и задумывается о таких вещах. Мне пришлось запомнить расположение всех этих ловушек в комнате. Вечером я прихожу сюда, когда Лео засыпает, убираю книги и игрушки, а утром раскладываю их в том же порядке. Лео не понимает, что ночью может сам пораниться об эти ловушки, выходя в туалет или направляясь к нам в комнату, чтобы рассказать свой удивительный сон.

Прошло три дня с тех пор, как Лео оказался в больнице, а я все еще убирала и снова расставляла ловушки. Я делала это совершенно автоматически, даже не замечая того, что кровать пуста. Теперь же я не трогаю книги и игрушки. Когда Лео проснется, я смогу сказать ему, что его комната оставалась в безопасности и ни один грабитель не смог пробраться сюда из-за ловушек, выглядевших столь невинно.

— Ты не против, если мы уйдем?

Наступила полночь, танцы на университетской дискотеке были в самом разгаре, но Мэл хотел убраться отсюда. Он навещал меня в Оксфорде на выходных и почему-то не привез с собой Корди. Последние два раза он приезжал сюда на машине — через три недели после начала занятий и перед Рождеством. Тогда Мэл привозил и Корди (она предпочла пойти в колледж в Лондоне и жить дома). Когда он выбрался из машины без нее, я очень удивилась. Может быть, Корди наказана за что-то? Иначе Мэлу пришлось бы выбираться ко мне, пока сестренки не было дома. Не завидую ему, когда Корди узнает о том, что он натворил.

Я смотрела на Мэла сквозь густую завесу сигаретного дыма, раздумывая о том, почему ему здесь не нравится.

Мэл взял меня за руку, наши пальцы переплелись.

— Я почти не говорил с тобой, — объяснил он. — Мне хочется пообщаться.

— Хорошо. — Я пожала плечами.

В сущности, Мэл был прав. После его приезда мы отправились в столовую на ужин, но не наелись и поэтому прошлись в центр городка поесть пиццы. По дороге нас перехватила компания моих друзей, и мы отправились пить пиво. Я попыталась отнять руку — нужно было найти наших, сказать, что мы уходим. Но Мэл не отпускал. Он словно боялся потерять меня в толпе.

Когда я сказала Ребекке и Люси, что мы уходим, они перевели взгляд с меня на Мэла и понимающе улыбнулись. Наверное, они подумали… Но они ошибались.

— Увидимся завтра, — пьяненькими голосами пролепетали они.

Мы пробрались сквозь толпу флиртующих на танцплощадке студентов.

Мэл не отпускал мою руку до тех пор, пока я не закрыла дверь. Он словно боялся, что я исчезну.

— Ляжем валетом, как я обычно укладываюсь с Корди, или ты возьмешь свой спальник? — спросила я, вытаскивая из шкафа футболку и пижамные штаны.

— Я предпочел бы лечь на кровати, если ты не против.

— Конечно.

И как только наши тела соприкоснулись, когда мы улеглись на моей узкой кровати, все изменилось. Мэл перестал быть моим лучшим другом, моим названым братом. Я не могла бы теперь определить его роль в моей жизни, но что-то в наших отношениях изменилось. Запах Мэла изменился. От него пахло так же, как от парней, с которыми я целовалась в универе. Жаром и страстью. Чем-то неописуемым, но в то же время желанным. Не раздумывая, мы улеглись иначе — теперь полусогнутые ноги Мэла лежали прямо за моими, его правая рука покоилась на моем животе, левая — под головой. Он придвинулся, опустив подбородок мне на плечо. Щетина колола мне шею, жаркое дыхание щекотало щеку.

И я чувствовала его возбуждение. Ну, там, вы понимаете. Я и раньше ощущала что-то подобное, когда целовалась, но теперь все было иначе. Это были не просто нормальные инстинкты двух людей. Мне хотелось, чтобы Мэл поцеловал меня. Прикоснулся ко мне. И если бы он так сделал, я бы согласилась. Я занялась бы этим с ним.

Я знаю, немного странно, что после всех этих поцелуйчиков в университете я оставалась одной из немногих девчонок, которые… Как там говорила Ребекка? «Еще не стали женщинами». Никто, даже Ребекка и Люси, не понимали, что я ждала кого-то особенного. Кого-то, кого я полюблю. И кто полюбит меня. Только с таким мужчиной я стану женщиной. Мои подружки считали, что я боюсь секса. На самом же деле я хотела подождать. Первый раз неповторим. И я хотела, чтобы это случилось с кем-то особенным. Хотела вспоминать об этом, зная, что пусть физически это было не так уж и прекрасно, зато с правильным человеком. До тех пор, пока мы не устроились на моей узкой кровати, я не понимала, что ждала Мэла. Из-за стены доносилась болтовня и смех, кто-то возился в кухне. Тут на каждом этаже была кухня, и полуночники, обкурившись травкой, могли налопаться досыта. Звучала музыка. Девчонка в соседней комнате включила магнитофон, и звук проникал сквозь кирпичную стену ко мне в комнату. Наверное, та девушка, вернувшись сюда, нажала на кнопку «Play» и отрубилась, как обычно по пятницам. Сегодня играла «Рокси Мьюзик». Та девица прослушивала эту кассету всю неделю, и всех уже тошнило от этих мелодий. Наверное, поэтому-то она ее и слушала.

Зазвучали первые ноты песни «Dance Away», и дыхание Мэла замедлилось. Он придвинулся еще ближе, слишком близко, чтобы это было случайностью.

Когда звуки песни, напоминающие метроном, становятся громче, Мэл запускает руку мне под футболку и касается моего живота. Мои глаза закрыты. Его ладонь на моей коже, я чувствую жар его тела, его вожделение. Я вдыхаю его запах, и у меня кружится голова от пьянящего чувства счастья. Его палец медленно рисует круги вокруг моего пупка.

Я слышу голос Брайана Ферри. Мэл вздыхает, его рука спускается ниже, к резинке моих пижамных штанов.

Я не испытывала ничего подобного с парнями, с которыми целовалась. Острое желание давит мне на грудь, расцветает у меня между ног, пульсирует в венах. Ну конечно, все так и должно быть. Мэл — тот самый, с кем я должна заняться этим в первый раз. Я не буду сожалеть, если сделаю это с Мэлом. Он был рядом, когда все остальное случалось со мной впервые. Первый зуб. Первый шаг. Первая влюбленность — в звезду телесериала. Первый поцелуй — в шестом классе, с Джейсоном Баттерворсом. Конечно, он будет рядом и теперь.

Его пальцы спускаются ниже, касаются волос на моем лобке, губы тянутся к шее. Я слегка раздвигаю ноги, испускаю протяжный вздох. Я горю от желания. Его пальцы еще ниже, еще немного — и он войдет в меня. Его губы почти коснулись моей шеи…

И тут Мэл издает какой-то странный звук — не то всхлип, не то вздох — и отдергивает руку. Резинка пижамы пребольно шлепает меня по животу.

Мэл отодвигается, резко опуская голову на подушку.

«Что случилось?»

Я слышу, как тяжело он дышит, но не решаюсь повернуться. Я знаю, что Мэл хотел меня. Я чувствовала это в запахе его тела, в эрекции его члена.

«Что я сделала не так? Почему он передумал?»

Он дышит громко и быстро, словно только что пробежал стометровку. Его дыхание будто заполняет всю комнату, щекочет мне шею.

«Может, он боится своей неопытности? Но Мэл уже занимался этим, почему же он остановился? Или он боится стать моим первым мужчиной?»

Мэл сбрасывает одеяло и выбирается из кровати. В комнате темно, но из коридора льется свет — лампы там ослепительно яркие, их никогда не выключают, и поэтому ночью здесь всегда царит полумрак.

«Может, все дело в моем теле? Оно не настолько прекрасно, как у других девчонок, с которыми он встречался?»

Мэл подходит к шкафу, огромному дубовому уродливому шкафу в углу. Там лежат мои платья и туфли. Рядом находится дверца — за ней умывальник и зеркало. Я слышу, как льется вода, как Мэл умывается. Он молча стоит перед зеркалом. И громко дышит в темноте.

Мне так и не хватило мужества повернуться. Посмотреть, что он делает.

Медленно, осторожно, стараясь двигаться как можно меньше, я сворачиваюсь калачиком, прикрывая футболкой живот. Я слышу, как Мэл копается возле шкафа — там он бросил свои вещи. Затем звучит шуршание липучки — Мэл раскладывает спальный мешок.

— В кровати тесно, — шепчет он, застегивая мешок.

В ответ я закрываю глаза, делая вид, что сплю. Сейчас я не могу поговорить с ним, от смущения и унижения я лишилась дара речи.

«Почему он вообще решил, что захочет заниматься этим со мной?»

— Я буду спать на полу, — шепчет Мэл. — Спокойной ночи.

Звучат последние ноты песни, воцаряется тишина. Все это случилось, пока играла одна песня. Мы так сблизились, а потом…

По-моему, мы оба толком не спали той ночью. Я чувствовала это по ритму его дыхания. Мэл, как и я, всю ночь всматривался в полумрак.

Мы не стали говорить об этом на следующее утро. Мы занимались повседневными делами, будто ничего не случилось. Но в какой-то момент я заметила, как странно Мэл смотрит на меня. Словно пытается что-то понять. Пытается принять решение.

Я знала Мэла. Да, я не понимала, почему он передумал, но я знала, что у происшедшего есть какое-то объяснение. Просто Мэл еще не может мне об этом рассказать.

— Корди убьет меня, когда я вернусь домой, — сказал он, уезжая.

— Ага. До сих пор не понимаю, почему ты не взял ее с собой.

— Я хотел побыть с тобой наедине, — ответил Мэл. — Нам редко это удается в последнее время.

— Что ж, надеюсь, это того стоило, — хмыкнула я. — Потому что Корди заставит тебя страдать.

Мэл обнял меня, но я не почувствовала привычной нежности. Да и он не прижал меня к себе так сильно, как обычно. Мы не говорили о том, что случилось, но наши тела не забыли о том, что нам надлежит испытывать смущение.

— Конечно, оно того стоило. Каждое проведенное с тобой мгновение того стоило.

Я отстраняюсь первой. Мне трудно быть так близко к нему.

— Скажи это Корди, — смеюсь я. — Уверена, она тебя простит.

— Ага. — Он открывает дверцу машины, останавливается и поворачивается ко мне. — Я скучаю по тебе, Нова. Скоро увидимся.

— Ну да, — отвечаю я.

И когда его машина скрывается за поворотом, я понимаю, что нужно было признаться ему. Нужно было сказать, что я люблю его.

Я не плачу.

С тех пор как Лео попал в больницу, я не плачу. Думаю, Лео удивился бы этому. Он думает, что я все время плачу, причем по каким-то нелепым поводам. И это правда. И в то же время нет. Просто только Лео видит мои слезы. Только он может вывести меня из себя. Больше почти никому это не удается. А Лео даже не прикладывает к этому особых усилий.

Когда Лео было четыре года и он только пошел в детский садик, у нас произошел один забавный случай. На одном из занятий детей спросили: «Чем занимаются ваши мамы и папы?» Думаю, воспитательница имела в виду профессию. Лео сказал: «Мама плачет». Воспитательница повторила вопрос еще раз. «Мама плачет. Все время», — повторил Лео. В тот же день меня вызвали в садик. Кроме воспитательницы в кабинете сидела еще и нянечка. Мне пришлось затратить массу усилий, чтобы убедить их, что у меня все в порядке. Да, я мать-одиночка, но семья меня поддерживает. Нет, я не чувствую себя одинокой. Да, Лео преувеличивает, и я не плачу все время. Да, если мне станет грустно, я обращусь за помощью.

Воспитательница дала мне пару визиток отличных психологов — наверное, она не чувствовала в этом никакой иронии. Она взяла с меня слово, что я свяжусь с ней, если мне нужна будет помощь. В чем угодно.

Когда я спросила Лео, зачем он такое сказал, он удивленно повернулся ко мне: «Но это правда, мамочка. Ты все время плачешь».

Когда я рассказала об этом маме, та спросила, сказала ли я воспитательнице о своей профессии. Сказала ли я о своей диссертации по психологии.

Когда я покачала головой, мама хмыкнула: «Ну, значит, сама виновата». Мама полагает, что ученая степень может защитить меня от всех бед и я должна хвастаться этим всем подряд.

Корди так хохотала, что выронила трубку.

Мне кажется, где-то до сих пор хранится записка о том, что за мной нужно приглядывать, ведь я плачу. Плачу все время.

Мы с Кейтом договорились, что будем вести себя с Лео так, будто ничего не случилось. Будто все нормально. Будто все хорошо. А это значит, что плакать нельзя. Я не хочу, чтобы Лео беспокоился. Я уверена, что он слышит нас. Если бы я и не была уверена в этом, то плач все равно изменил бы энергетику комнаты. Ее аура сделалась бы тяжелой, серой. Туда не хотелось бы возвращаться.

Но даже уходя из палаты, я не плачу. Мне не хочется. Думаю, если бы я расплакалась, то признала бы, что мне страшно. Конечно, мне страшно. Но если я расплачусь, то этим покажу Кейту, покажу вселенной, покажу самой себе, что все вышло из-под контроля. Что я полагаю, будто возможно…

Нет, он проснется! Проснется!

А когда он проснется, все встанет на свои места. И Лео будет делать то, что умеет лучше всего. Он будет смешить меня, сводить с ума, выводить из себя. Доводить до слез.

Когда вы так близки с кем-то, как мы с Лео, именно этого и следует ожидать. Те, кого вы любите больше всего, могут и порадовать вас, и расстроить, даже не прилагая особых усилий.

Машина Мэла остановилась на парковке возле вокзала Кингс-Кросс. Я возвращалась в Оксфорд.

На самом деле его автомобильчик был просто грудой бесполезного металла, но Мэл приобрел эту машину на деньги, оставленные ему папой. Мэл обожал эту колымагу, будто папа сам подарил ее ему. Учитывая то, что Мэл ненавидел отца всю жизнь, ненавидел за то, что он сотворил с тетей Мер, всем показалось странным это увлечение новой машиной. Этот драндулет буквально разваливался на части, и Мэл так часто чинил его, что мне казалось, что от изначальной модели тут мало что осталось. Как бы то ни было, я знала, что критиковать эту машину нельзя. Как и говорить Мэлу о том, что на потраченные на ремонт деньги он вполне мог бы купить себе новую.

Мы выбрались из автомобиля, и Мэл вытащил с заднего сиденья мой рюкзак — по какой-то загадочной причине багажник не открывался — и забросил тяжеленную кладь себе на плечо. Я приехала сюда только с парой платьев, сменой белья, зубной щеткой и кремом для лица. И с двумя парами туфель. Теперь же мне предстояло тащить в Оксфорд три коробки с едой (плов, рагу и банановый десерт); пирог, завернутый в фольгу; одеяло; бутылку газировки и две фотографии в рамочке, которые подарила мне тетя Мер (она фотографировала меня, Мэла, маму, папу и Корди в тот день, когда я уезжала в университет после Рождества). Конечно, на обоих снимках Корди была в центре.

Прошлая Ночь тоже выбралась с нами из машины. Она преследовала нас всю дорогу, устроившись между нами на рычаге переключения передач. Теперь же она тащилась за нами к вокзалу. Нам с Мэлом редко приходилось испытывать такую неловкость.

Такого не было даже после того, как Мэл застукал меня голой в ванной. Я переодевалась у него дома на Рождество и уже сняла трусики и лифчик. Мэл посмотрел на меня, на мое обнаженное тело, быстро развернулся и захлопнул за собой дверь. Я думала, что заперлась там, но не до конца задвинула щеколду.

Такого не было после его визита три недели назад.

А теперь Прошлая Ночь обнимала нас за плечи.

Наверное, я еще никогда не делала такого, как вчера.

В пятницу вечером я приехала из Оксфорда — якобы для того, чтобы повидаться с семьей, на самом же деле я хотела поговорить с Мэлом. Я думала, что увижу его и тогда пойму, правильное ли я приняла решение. Собственно, я хотела сказать ему, что люблю его, но боялась, что и пробовать не стоит.

За последние три недели он звонил мне каждый день — а это было необычно даже для нас. Всякий раз он спрашивал, не познакомилась ли я с кем-нибудь, не приглашали ли меня на свидание, не собираюсь ли я начать встречаться с кем-то. И всякий раз, как я говорила «нет», я слышала облегчение в его голосе — пусть и тщательно скрываемое, но облегчение.

Я думала, что когда увижу его, то сразу пойму, что мне делать.

В субботу утром Мэл вытащил меня из постели в восемь утра, чтобы «прогуляться». И я поняла, что должна сказать ему.

Я пыталась сказать ему, когда мы гуляли по оледенелым полям в Уимблдон Коммон. Я пыталась сказать ему, когда мы, доказывая себе, что мы уже взрослые, стучали в чьи-то двери и убегали, а потом прятались за углом, запыхавшись от быстрого бега и смеха. Я пыталась сказать ему, когда мы купили мороженое на заправке по пути домой. Я пыталась сказать ему, когда мы стояли перед моим домом, болтая, как будто не собирались встретиться через часик, приняв душ и переодевшись для клуба.

Все было так просто. Так просто. Нужно было сказать: «Мэл, я влюбилась в тебя». «Мэл, я влюблена в тебя». «Мэл, я люблю тебя, но не так, как прежде». Но всякий раз, всякий раз, как я смотрела ему в глаза, разум отказывал мне. Теперь, когда я знала, каково это, я уже не могла смотреть на него и не думать о том, чего хочу. Что мы значим друг для друга. И я хотела насладиться предвкушением своего признания. Предвкушением первой настоящей любви.

Как бы то ни было, я ему сказала. Кто-то толкнул Мэла в клубе, куда мы пришли, его стакан опрокинулся мне на футболку, и та сразу же прилипла к черному лифчику. Мэл схватил салфетки с барной стойки и принялся вытирать меня, извиняясь столь многословно, будто я была какой-то незнакомкой, а вовсе не той самой девчонкой, в которую он швырял еду в детстве.

— Боже, прости! — Его рука вновь коснулась моей правой груди. — Пойдем домой, тебе нужно переодеться.

Я улыбнулась. Его прекрасные медвяно-русые волосы, темные глаза, восхитительный рот…

— Я так тебя люблю, — прошептала я.

Мэл зажмурился. Точно так же, как в тот день, когда увидел меня голой.

— Я тоже тебя люблю, — сказал он.

Мои губы растянулись в улыбке, на душе стало тепло от простоты его слов. Меня переполняло счастье.

— Ты мой лучший друг, — добавил Мэл. — Знаешь, перед Рождеством вышел один фильм… — Он говорил очень быстро, не давая мне и слова вставить. — О том, что невозможна дружба между мужчиной и женщиной. Все равно любые такие отношения приводят к сексу. Одна из девчонок в группе спорила со мной, говоря, что это правда. А я привел в пример тебя. Сказал ей, что мой лучший друг — женщина, и это никогда не было для нас проблемой. И не станет. Знаешь, лучший способ испортить отличную дружбу — это говорить или даже думать о сексе. Или о любви, о романтической любви, я имею в виду. — Он замолчал, пряча глаза и теребя мокрые салфетки.

Я не проронила ни слова, глядя на его опущенную голову и нервные движения рук.

— Ни один разумный человек так не поступит, — продолжил Мэл. — Я сказал той девчонке, ну, из моей группы, что я никогда бы так не поступил. Я не смог бы испытать влечение к девушке, которая стала моим другом. Я никогда бы не принял дружбу за любовь. Потому что друзья не должны быть любовниками. Тогда они были бы любзями. Или дружбовниками. Как думаешь?

Мне хотелось сбежать. Вырваться на улицу и не останавливаться, пока не окажусь достаточно далеко отсюда. Еще мне хотелось залезть под соседний столик. Спрятаться.

— Так, мне срочно нужно выбраться из этой футболки, а то еще умру от простуды. — Я заменила слово «клуб» на «футболка» и «унижение» на «простуда».

— Ну да. — Бросив салфетки на стойку, Мэл вытер руки о джинсы. — Постой тут, я схожу за куртками.

— Тебе вовсе не обязательно уходить, — возразила я. — Я сама прекрасно доберусь домой. В Оксфорде меня никто не провожает.

— Что же я за друг такой буду, если не провожу тебя?

— Друг, обладающий столь же нежным чувством такта, как кирпич, которым я размозжу тебе башку, — прошептала я, когда он скрылся в толпе.

Мы сели в ночной автобус и поехали домой.

Мы старались. Старались, как могли.

Мы так старались вести себя нормально. Как раньше. Но чары, наполнявшие наш день счастьем, радостью, смехом и надеждой на будущее, развеялись. На месте чар появился этот уродец, назвавшийся Прошлой Ночью.

— Ты же знаешь, что всегда будешь моей любимой девочкой, да? — сказал Мэл, когда мы стояли у автобуса.

Вокруг царила привычная для вокзала суматоха, люди сновали туда-сюда. Но вокруг нас словно сплелся прочный кокон неловкости.

Я встала на цыпочки, положила ладони на его щеки.

— А ты всегда будешь моим любимым щеночком, да? — Я помотала его головой, как будто Мэл был собакой.

Я делала так в детстве, после того как мама с папой не разрешили нам завести пса.

«Зачем тебе пес, если у нас есть Мальволио?» — сказала тогда Корди. И в то мгновение я подумала, что Мэл, должно быть, был в прошлой жизни собакой, — я живо представила его огромным веселым лабрадором. Если вы грустите, такой лабрадор готов облизать вас с головы до ног, чтобы подбодрить, или просто скорбно опустит уголки рта, чтобы показать вам, что ему тоже грустно, — это зависит от того, по какой причине вы хандрите.

Сейчас нужно было шутить. Я истолковала поведение Мэла неправильно, и теперь, если я не буду осторожна, Прошлая Ночь встанет между нами. Мэл не виноват в том, что не испытывает ко мне той любви, которая мне нужна. Не виноват в том, что я недостаточно хороша для него. Нас многое объединяет — история наших семей, годы, проведенные вместе… Это важнее каких-то романтических бредней. Как бы мы встречались эти два года, если живем в разных городах? Ну, допустим, у нас бы это получилось, а потом что? Жениться? В нашем возрасте? Нет, Мэл прав. Друзьям не следует становиться любовниками. Даже думать об этом не стоит.

Если я смогу рационально воспринимать свои чувства, все будет в порядке. Я буду в безопасности. По крайней мере, до тех пор, пока не вернусь в Лондон.

Если я хоть на мгновение задумаюсь об этом, передо мной разверзнется бездна боли и я провалюсь туда. Нужно держаться за разум. За логику. Нужно смотреть на происшедшее словно со стороны. И шутить.

— Вы едете на этом автобусе, милочка? — спросил меня водитель.

— Да.

Мэл снял мой рюкзак со спины и передал его водителю.

Водитель, мужчина средних лет в белой рубашке с короткими рукавами и при галстуке, осторожно, словно хрустальную вазу, принял ценный груз у Мэла из рук… и изо всех сил швырнул рюкзак в отделение для багажа, а потом, как ни в чем не бывало, направился к очередной парочке, спрашивая, садятся ли они в этот автобус.

Я покачала головой и отвернулась, не веря собственным глазам. Рамочки для фотографий разбились, как и стеклянные миски с едой, а сладкая газировка, которую мама положила на самый верх рюкзака, сейчас, несомненно, пропитывает мою одежду. Хорошенький подарочек я привезу в Оксфорд, ничего не скажешь. Прошлая Ночь смеялась надо мной.

— Ну что, щеночек хочет поиграть? Или, может, обнимемся? — просюсюкала я, поддразнивая Мэла.

Закатив глаза, он распахнул объятия. Я считала секунды, и каждая из них длилась вечность. Но нужно было рассчитать время до того, как можно будет прекратить эту пытку. Нужно подыграть Мэлу. Делать вид, что все нормально. Если я очень-очень постараюсь, то все будет нормально. Когда-нибудь будет. Когда-нибудь. Когда-нибудь мне не придется задумываться о том, обнять ли мне Мэла, прикоснуться ли к нему, посмотреть ли ему в глаза.

— Скоро увидимся, да? — спросил он.

— Нет.

Мэл ошарашенно уставился на меня.

— Я знаю, о чем ты думаешь, — ухмыльнулась я. — И ты совершенно прав. Я не хочу, чтобы ты навещал меня, потому что тогда ко мне ни один парень не подойдет. Они будут думать, что я с тобой встречаюсь. Да еще и девчонки будут набиваться мне в подруги, полагая, что так смогут подобраться к тебе. Мне вся эта чепуха ни к чему. — Я рассмеялась. Не знаю, насколько убедительно все это прозвучало.

«Пожалуйста, отпусти меня, — мысленно молила я. — Пожалуйста, дай мне уехать и пережить это».

Его кадык дернулся — Мэл натужно сглотнул, поджал губы и кивнул.

— Я вернусь домой на лето, — сказала я. — Это уже скоро.

— Но через пару недель Пасха, — запротестовал Мэл.

— Мы с друзьями собирались остаться в Оксфорде. У одной из моих подружек освобождается квартира, и мы проведем пасхальные каникулы вместе. Будет весело. — Подумав, что Мэл может напроситься к нам, я добавила: — Но там мало места. Так что увидимся летом, хорошо?

— Слушай… — начал он.

— Хорошо? — с нажимом повторила я.

Мэл так сильно сжал губы, что они побелели. Его глаза сузились. Это вовсе не было хорошо. Он медленно-медленно кивнул. И еще раз. И еще.

— Хорошо.

— Вот и молодец! — Я потрепала его по голове. — Хороший щеночек. Хороший Мэл. Хороший.

— Гр-р-р! — Он стряхнул с себя мои руки. — Когда-нибудь укушу тебя, и придется делать уколы от бешенства. Вот тогда ты пожалеешь!

— А тебя посадят под замок, и ты сам пожалеешь о содеянном.

Внезапно — мы ведь уже обнялись на прощание — он подхватил меня на руки.

— Я скучаю по тебе, — прошептал Мэл нежным, точно у ангела, голосом. — Я скучаю по тебе до боли.

«Так почему же ты не любишь меня? — мысленно завопила я. — Почему ты меня не любишь?»

— Кто еще садится в автобус? — нетерпеливо крикнул водитель, ставя ногу на ступеньку.

Он обращался ко мне. Все места в автобусе уже были заняты, все готовы были уехать. Все, кроме меня.

— Да-да, я иду!

— Я так и знал, — проворчал водитель.

— Увидимся летом, — сказала я Мэлу на прощанье.

Я побежала к автобусу, а Мэл поднял правую руку, ту самую, которая три недели назад касалась волос на моем лобке. Он так и не помахал мне, когда я улыбнулась ему со ступенек.

В следующий раз, когда мы увидимся, все будет иначе, решила я. Я уже не буду девственницей, в этом я была уверена. Я найду кого-то, с кем можно переспать. И это не будет кто-то особенный. Тот, кого я хотела, не любил меня, а с ним никто не сравнится, поэтому подойдет любой.

Мне нужно завести побольше друзей, необходимо больше людей в моей жизни, потому что я не смогу так часто приезжать в Лондон.

А главное, в следующий раз, когда мы увидимся, я больше не буду влюблена в Мэла. Не знаю, как я добьюсь этого, но если Мэлу суждено остаться в моей жизни, если наша дружба переживет это, то мне необходимо будет разлюбить его. Или научиться скрывать свою любовь настолько хорошо, будто ее и нет вовсе.

Однажды я нашла листик с каракулями Лео. Не знаю, почему он написал это, но у меня подкосились ноги. Я перечитывала его слова вновь и вновь:

Спокойной ночи, крошка

Наверное, он написал это довольно давно, потому что сейчас Лео делает намного меньше ошибок, но я не могла понять, откуда он все это знает. Да, Лео всегда знал, что Кейт не «настоящий» его отец, хотя и сам решил называть его папой. Я не догадывалась, что Лео задумывается о том, кто его «настоящий» папа. И откуда он знает, что этот папа не умер? Почему он решил, что я люблю этого «другого» папу?

Я не знала, что мне с этим делать. Лео никогда не задавал вопросов о своем отце, никогда не проявлял к этой теме никакого интереса. Но он явно думал об этом.

Я не хотела, чтобы так получилось. Я не планировала того, что мой сын будет расти, не зная отца. Когда я забеременела, планировалось, что у Лео будут мама и папа, которые будут любить его. Планировалось, что я не буду его мамой. Я должна была стать его тетей, крестной, биологической матерью, человеком, который помог ему появиться на свет. И Лео должен был знать своего отца.

А затем, когда я все-таки стала его матерью, Лео остался без отца. Он мог только размышлять об этом «другом папе», но ничего не говорил. Может, Лео считал, что от этого я расплачусь. Или не был уверен в том, что я ему скажу. Если бы он спросил меня, не знаю, что бы я ответила. Я никому об этом не рассказывала. Моя семья подозревала, но никто не спросил напрямую, вот я и не рассказала. Кроме того, не могла же я рассказать Лео о его папе и закончить эту историю словами: «Можешь повидаться с ним, если хочешь».

Я не знала, что делать, и поступила так, как поступала всегда, когда не знала, какой выбор будет правильным. Я положила листик туда, откуда его взяла, и постаралась выбросить мысли об этом из головы, отправившись готовить ужин.

Я стою на пороге комнаты Лео, думая о том, нет ли тут других таких записок.

Его самолет приземлился час назад.

Ну ладно, не час, но мне так казалось. Каждая минута тянулась, словно вечность, а Мэл проходил таможню, получал штамп в паспорте, ждал свой багаж (сколько сумок он взял с собой? Он ведь мальчишка, он всегда путешествовал налегке).

Я не видела Мэла восемь месяцев, три недели и четыре дня. Это должно было укротить мою нетерпеливость. Но это же Мэл. Мэл. Мой самый любимый человечек в мире. Человек, которого я знала дольше всех в жизни.

Я едва удержалась от того, чтобы перелезть через турникет, подбежать к двери, ведущей в зал прибытия, перекувыркнуться под ногами у (вооруженных, кстати) охранников и выкрикнуть его имя. Мне в голову навязчиво лезли мысли о том, что он пропустил свой самолет. Мэл звонил мне пару дней назад и еще раз уточнил, смогу ли я встретить его в аэропорту. Его приезд должен был стать сюрпризом для нашей семьи: остальные не думали, что он приедет раньше, чем через пять месяцев, так что я должна была его встретить, а потом мы поехали бы к его маме. Мэл, конечно, молодец, но его нельзя назвать самым пунктуальным человеком в мире, особенно если дело касается женщин. Я бы не удивилась, если бы он отправился попить пивка накануне отлета, разговорился бы с какой-нибудь красоткой-антиподкой и решил, что ему суждено жить в Австралии, поэтому и улетать-то никуда не стоит.

А через неделю он перезвонил бы мне и сказал, что передумал и все-таки возвращается домой. В этом-то и была проблема с нашим Мэлом: он влюблялся, как только чувствовал влечение к женщине, потом затрачивал множество усилий на то, чтобы отношения сложились — обычно оно того не стоило, — и в итоге отказывался от своей «любви» и расставался с женщиной, в которую якобы был так влюблен.

В последний раз я видела Мэла в этом самом аэропорту. Вернее, не то чтобы видела… Я и разглядеть-то его толком не могла, так сильно я плакала. Не думаю, что даже его мама так рыдала. Тетя Мер, Виктория, Корди, мама и папа тактично отошли в сторонку, чтобы дать нам попрощаться.

Тогда Мэл опустил свой рюкзак и подхватил меня на руки.

— Пожалуйста, не плачь, — шепнул он мне на ушко. — А то я тоже расплачусь.

Я кивнула, но слезы все текли и текли по лицу, несмотря на все мои попытки сдержаться. Я судорожно всхлипнула.

Мне не нравилась его идея о том, что нужно отправиться в долгое путешествие и повидать мир. Да кем он себя возомнил? Христофором Колумбом? Капитаном Куком? Капитаном Кирком? Что такого можно «повидать» в Австралии, чего не найдешь в Лондоне? Что такого интересного «по ту сторону океана»? Красивые пляжи, солнечная погода, потрясающие пейзажи, шанс переосмыслить свою жизнь и насладиться ею в полной мере — да, Австралия хороша для этого, но все же…

Створки двери разъехались, и я почувствовала, как внутри нарастает волнение. Впрочем, наверное, сейчас это же ощущали и другие встречающие. Всем хотелось увидеть то самое лицо, того самого человека. Словно в хореографической постановке, группа встречающих повернулась ко входу. Вначале мы увидели тележку, груженную чемоданами. Толкал ее высокий седой человек лет пятидесяти. Над толпой пронесся вздох разочарования.

Самое мерзкое в отъезде Мэла было то, что изначально мы планировали это путешествие вместе. Я никогда особо не хотела слетать в Австралию, но Мэл убедил меня, что нужно набраться опыта, прежде чем приниматься за написание диссертации.

— Тебе придется заботиться о маме, — сказал Мэл, вытирая мои слезы.

Вот почему я не могла поехать. Я скопила достаточно денег, но мы не могли уехать одновременно. Тогда тетя Мер осталась бы без присмотра, и у нас обоих было бы тяжело на сердце. Это Мэл мечтал повидать мир, это ему всегда приходилось заботиться о маме, это у него никогда не было возможности в полной мере насладиться свободой и приключениями. Я же пожила вдали от дома, когда училась в Оксфорде.

Я могла бы стать попутчиком Мэла, съездить с ним за компанию, но это не доставило бы мне такого удовольствия, как ему. Мэлу предстояло познать свободу, независимость. Узнать, что значит быть молодым.

Я понимала, что мысль о матери беспокоила его еще тогда, когда мы только начали планировать эту поездку, и поэтому сказала, что хочу поступить в аспирантуру еще в этом году, а раз мне предстояло учиться в Лондоне, то я смогу присмотреть за тетей Мер.

Конечно, основной груз забот ляжет на плечи моих родителей, как и всегда, но я буду им помогать. И сообщать Мэлу о том, что происходит.

— Обещаешь? — спросил он меня тогда.

Я сглотнула, стараясь справиться с комком в горле.

— Обещаю.

— Спасибо, — выдохнул Мэл, гладя меня по щеке.

Он прижался губами к моему лбу, а затем обнял меня. От него пахло так, как я представляла себе любовь. Истинную любовь. От него пахло ничем и всем одновременно. Когда я вдыхала его запах, на моих устах расцветала улыбка. Мэл напоминал мне обо всем хорошем, что было в моей жизни. Когда Мэл отстранился, я увидела, как блестят его глаза, и постаралась запомнить его таким.

Высокий, плотный, мускулистый. Он коротко подстриг волосы, и эта прическа немного старила его. Большие руки с четкими жилками вен и длинными пальцами. Овальное лицо с длинным носом. Огромные прекрасные глаза. Мэл не побрился, несмотря на уговоры матери, и теперь щетина покрывала его щеки и подбородок.

Прикосновение его руки напомнило мне, что значит чувство безопасности. Чувство, что, что бы ни случилось, всегда есть кто-то, на кого можно положиться. Всегда. Я прижала голову к его груди, слушая биение его сердца — знакомое до боли. Я слышала этот мерный ритм чаще, чем стук собственного сердца. Мне нужно хранить память об этом моменте все то время, пока Мэла не будет рядом. Он целый год пробудет в Австралии, а потом еще три месяца будет путешествовать по миру.

— Мне пора, — сказал он.

Ох, его голос… Нужно запомнить его голос. Я чуть не позабыла об этом.

Я обняла его покрепче.

— Черт побери, Нова, ты что, пытаешься сломать мне ребра? — охнул Мэл.

— Да, если это заставит тебя остаться.

— Время пролетит быстро. Я скоро вернусь, — ответил он. — Ты даже соскучиться не успеешь.

Мэл так спокойно говорил об этом, что я почти поверила.

Отступив, я увидела, что слезы блестят у него на глазах. Мэл с трудом сдерживался, чтобы не заплакать. Он сжал указательным и большим пальцем переносицу, вытер глаза и опустил голову.

— Скоро увидимся, — сказал он, поднимая рюкзак. — Очень скоро.

Он отошел, а я застонала. Вот и все. Он уходил от меня, и все, что он сказал, — это «Скоро увидимся».

В этот момент Мэл остановился, его лицо прояснилось, и он улыбнулся. Я улыбнулась в ответ, и он бросился ко мне, подхватил на руки, потом осторожно поставил на землю… и поцеловал в губы.

Впервые в жизни. Он поцеловал меня в губы. Его мягкие, нежные уста касались моих губ, наши языки переплелись в поцелуе… Казалось, это длилось вечно.

Это чувство полета, чувство, будто я переместилась в совершенно другую реальность, — переместилась вместе с человеком, которого любила больше всего на свете. Мы были друзьями, лучшими друзьями, и окружающие часто спрашивали: «Между вами что-то есть?» Но между нами ничего не было. После всей этой истории четыре года назад я сумела побороть свои чувства, убедив себя в том, что все это было лишь чепухой. Глупостями.

И все же Мэл поцеловал меня в губы посреди людного аэропорта, на глазах у нашей семьи.

Он отстранился. Как быстро, подумала я. Сколько же лет я ждала этого поцелуя! Ждала, зная, что этого не случится, — ведь Мэл сказал, что никогда не сможет испытать ко мне романтическую любовь.

— А теперь попробуй объяснить это нашей семье. Докажи им, что мы просто друзья и ты рыдала вовсе не потому, что расстаешься со своим возлюбленным.

— Ты… — Я наконец-то поняла, что он сделал. И почему. Теперь все они будут думать, что… — Ты…

— Пока, Нова. — Мэл широко улыбнулся (и я запомнила эту улыбку, добавила ее к остальным воспоминаниям о нем). — Удачи тебе в этом.

И он ушел.

Все больше людей выходили в зал ожидания. В аэропорту царил страшный шум: люди вскрикивали от радости, плакали, громко говорили, пытаясь поделиться всем тем, что произошло за время разлуки. Они хотели наверстать потерянное время. Я видела, как влюбленные бросались друг другу в объятия, целовались и плакали, целовались и повторяли, как соскучились друг без друга, целовались… Я видела родственников, пролетевших тысячи миль: они обнимали своих близких, обещая, что больше никогда не уедут надолго… Я видела друзей, прыгавших от радости, переполненных восторгом от встречи…

А потом я увидела Мэла, выходящего из дверей. На спине у него был огромный черный рюкзак с немыслимым количеством кармашков. Волосы отросли и топорщились во все стороны. На щеках торчала щетина. Сейчас он казался больше, чем прежде. Невзирая на загар, кожа у него была серой от долгого перелета, под глазами темные круги. Одежда — бриджи для серфинга и розовая футболка — измялась.

Мэл. Мэл.

Он тоже заметил меня и побежал к турникетам. Я протолкалась сквозь толпу, разгоняя людей, как надоедливых мух. Мэл сбросил рюкзак, выронил сумку и распахнул объятия, а я прыгнула на него. Будь на Олимпийских играх соревнование по обниманию, я заняла бы первое место.

Мэл поймал меня, и я обхватила ногами его талию, обвила руками его шею. Я не худышка, но Мэл был достаточно сильным, чтобы удержать меня. И достаточно надежным, чтобы не отпустить. Я словно вновь знакомилась с ним. От Мэла пахло солнцем и приключениями, он казался таким… незыблемым! Я прижалась ухом к его груди и услышала привычное биение сердца.

— Как ты хорошо пахнешь, — прошептал Мэл.

У него ничуть не было заметно австралийского акцента, Мэл говорил так же, как и до отъезда. Тот же голос, что я хранила в воспоминаниях.

— Так хорошо выглядишь. Как приятно вновь дотронуться до тебя. — Его губы коснулись моей шеи. — Я так рад, что вернулся.

Я лишилась дара речи. Меня переполняло счастье. Теперь Мэл дома. В безопасности. И пусть он выглядит по-дурацки, он в безопасности. Со времени его отъезда столько всего произошло. Того, о чем я не могла говорить по телефону. Того, с чем я едва справлялась сама. Но теперь все будет в порядке, ведь Мэл вернулся.

— Ты выглядишь совершенно по-идиотски, — сказала я, когда он опустил меня на землю.

Мэл внимательно осмотрелся. Он не замечал ничего странного, пока я не ткнула пальцем в его одежду.

— Я поехал в аэропорт прямо с пляжа. У нас была вечеринка, — объяснил он. — Самолет вылетал так рано, что не имело смысла ложиться спать.

— Ты тут в ледышку превратишься.

— Да, ты права. Пожалуй, мне лучше переодеться.

Я оглянулась в поисках уборной. Мужской туалет находился слева от турникетов, прямо за парковкой, где можно было арендовать машину. Я повернулась к Мэлу, чтобы сказать ему об этом, и с изумлением увидела, что он уже открыл рюкзак. Немного повозившись, он достал пару джинсов и толстый синий свитер, который связала тетя Мер, когда Мэлу исполнилось шестнадцать. Не обращая внимания на глазеющих на него людей, Мэл натянул джинсы, застегнулся и влез в свитер, который стал ему немного мал и теперь сидел в облипку. А ведь раньше этот свитер был ему велик. Это была единственная вещь, которую тетя Мер связала своими руками, и Мэл не хотел расставаться с ней. Он сбросил шлепанцы и достал из карманов рюкзака ботинки. В ботинках лежали носки. Полностью одевшись, Мэл выпрямился и торжественно вскинул руки.

— Вуаля! Так лучше?

— Лучше, — рассмеялась я.

— Вот и хорошо. — Улыбка не сходила с его лица.

Мэл шагнул вперед, не сводя с меня взгляда. У меня сладко засосало под ложечкой. «Он вернулся. Он и вправду вернулся».

— Ты не представляешь, как я рад вернуться. — Мэл поцеловал меня в губы. — Это потрясающе. Твой вкус напоминает мне о доме.

Я невольно коснулась своих губ кончиками пальцев. Воспоминания о том, как я мечтала о Мэле по ночам, как разрывалось мое сердце от любви… Все эти воспоминания вновь вспыхнули во мне. Все эти годы, когда я была уверена, что люблю его. Что он — моя родственная душа. Мое будущее. И мне не нужен никто другой. Я так и не поняла, почему он не захотел меня. Почему он мог любить меня как друга, но при этом не считал привлекательной как женщину. Почему никогда не хотел поцеловать меня. Кроме, впрочем, того прощания в аэропорту, когда Мэл хотел насолить мне, да теперешней встречи. Я всегда хотела, чтобы он смотрел на меня так, как сейчас. Но, наверное, Мэл просто рад вернуться домой. Это никак не связано с тем, что он вдруг захотел меня. К счастью, я это уже переросла. По большей части.

Его улыбка казалась ослепительно белой от загара.

— Ты все время проводил на пляже? — Я заметила ожерелье из ракушек у него на шее. Могу поспорить, что если бы кто-то сейчас поднял Мэла за ноги и тряхнул хорошенько, на землю высыпалась бы горка песка.

Он покачал головой.

— Не все время. Я был и на пляже, и в барах, и в горах, и в походах. Искал просветления.

— Ага, а теперь, ты, значит, не считаешь, что все это чушь?

— Я разве когда-то говорил, что просветление — это чушь? Наверное, я просто над тобой подшучивал. Знаешь, меня очень заинтересовали кристаллы.

— Кристаллы, значит. Серьезно? — Я ждала продолжения розыгрыша.

Мэл так постоянно делал. Притворялся, что ему интересны эзотерические штучки, которые я обожала, а потом начинал смеяться надо мной. На этот раз поводом для шутки должны были стать кристаллы. Несомненно, с его губ сейчас слетит такое слово, как «твердый».

— Я выяснил их значения. Узнал, что бриллиант — камень, символизирующий чистоту. С помощью бриллианта можно скрепить отношения, ведь они считаются… — он поднял глаза, словно вспоминая цитату, — знаком верности. Вот почему распространена мода на обручальные кольца с бриллиантами. А еще есть розовый кварц. Это камень любви.

Я удивленно приподняла брови. Мэл явно пользовался подобными фразами, чтобы затащить женщин в постель.

Это были прекрасные реплики для поддержания разговора с женщиной — они намекали на любовь и долгосрочные отношения. Такого этой женщине, конечно, не получить, зато они свидетельствовали о глубине его чувств. На самом деле Мэл и вправду обладал глубиной чувств, только понятно это становилось после долгого знакомства.

— Тебя не удивляет то, о чем я узнал? — спросил Мэл.

— Весьма, — признала я.

— Так во-о-от, я и подумал… — начал он.

Но тут подошел Кейт.

— Ох, наконец-то я вас нашел! Я не очень хорош в плане ориентирования на местности, — ухмыльнулся он. — Вначале я не мог найти парковку поближе к аэропорту. А потом не мог найти вас. Сложно поверить, что в армии я занимался разработкой маршрутов, верно?

Мэл изумленно замолк, и мне показалось, что я заметила ужас на его лице. Я не сказала ему, что вновь сошлась с Кейтом. Мы расстались год назад, потом столкнулись в супермаркете и пошли попить кофе. За кофе последовало пиво, за пивом — обед, а потом мы опять начали встречаться. А расстались мы потому, что я решила, будто Кейт слишком стар для меня. Мэлу я об этом не сказала из-за того, что мне казалось, что Мэлу он не нравится.

— Ладно, ребята. — Кейт вдруг вспомнил, зачем, собственно, сюда приехал. Он пожал Мэлу руку. — Хорошо провел время?

— Ага, — кивнул Мэл, натянуто улыбнувшись.

Я надеялась, что если Кейт подвезет нас домой, то это поможет ему сдружиться с Мэлом.

— Ничего не изменилось. Я все еще не умею водить машину, хотя и говорила тебе, что собираюсь пойти на курсы вождения. Вот Кейт и предложил подбросить нас домой.

— Спасибо, — ровным голосом ответил Мэл.

Он явно был раздражен. Наверное, обиделся на то, что я сказала своему парню о его возвращении, когда об этом не знала даже тетя Мер.

— Ладно. Ну что, поехали? — с деланным весельем сказала я, стараясь спасти остатки хорошего настроения. — У меня для тебя множество сюрпризов. Я приготовила твои любимые блюда и всякие приятные мелочи. А от меня поедем на такси к твоей маме. Что скажешь?

Мэл перекинул рюкзак через плечо. Раздражение сгустилось вокруг него, словно непроглядный туман.

Я подхватила его сумку и взяла Мэла под руку. Кейт не будет против, он понимает, какие у меня отношения с Мэлом.

Но оказалось, что сам Мэл против. Он так напрягся, когда я прикоснулась к нему. «Весело», — подумала я, следуя за Кейтом к парковке.

Пока Кейт пробивался через длинную очередь, пытаясь оплатить простой машины, мы с Мэлом ждали его. Мэл не произнес и двух слов с тех пор, как увидел Кейта. Да, Мэл у нас неразговорчив, но это было уже странно. Я не хотела ссориться, но, если так пойдет и дальше, придется отправить его к маме без обеда.

— Слушай, извини, если тебя это расстроило… — начала я.

— Ты действительно хочешь встречаться с ним, Нова? — перебил меня Мэл.

Ага. Значит, он все-таки считает, что Кейт — неподходящий для меня парень. Да, Кейт старше меня, но он прекрасно ко мне относится. Все время говорит мне, как он меня любит. У нас общие вкусы. Он умеет меня рассмешить. И всегда выслушивает мое мнение — кроме разве что тех редких моментов, когда я принимаюсь говорить о паранормальных явлениях, мистическом значении кристаллов и тому подобном. И Кейт великолепен. Он настоящий мужчина, у него потрясающая внешность и доброе сердце. Да, я хочу с ним встречаться. При одном взгляде на него на моих губах играла улыбка. Когда мне было одиноко, достаточно было подумать о Кейте, и я улыбалась. И именно благодаря ему я (почти) переросла свою юношескую влюбленность в Мэла. В этом мире был еще кто-то, кто мог поднять мне настроение так же, как и Мэл.

— Я вышла бы за него замуж хоть завтра, сделай он мне предложение, — ответила я.

Мэл сделал глубокий вдох. Кивнул. Медленно выдохнул. Запустил пятерню в волосы, все еще кивая.

— Хорошо, — наконец произнес он, мрачно улыбнувшись. — Ладно, я понял.

Туман раздражения развеялся, и его лицо вновь осветилось радостью, как тогда, в аэропорту.

— Я благословляю тебя на эти отношения, малыш, — сказал он.

— Ох, какое облегчение! — насмешливо фыркнула я.

Впрочем, это действительно меня обрадовало. Трудно было бы встречаться с человеком, который не нравится Мэлу. Я бы все равно встречалась с Кейтом, но чувствовала бы, что изменяю себе. Лгу себе в том, что действительно люблю этого человека.

— Ну погоди у меня. Вот начнешь с кем-то встречаться, и чистка авгиевых конюшен покажется легким развлечением по сравнению с тем, что ей придется выполнить, чтобы добиться моего одобрения. Я отправлю ее на поиски Золотого Руна.

Я бросаю одежду на пол у кровати. Нет сил ни подобрать волосы на ночь, ни переодеться. Слишком уж сложно сунуть руку под подушку и достать пижаму и косынку.

Может, я старалась не думать о Мэле, потому что до сих пор скучаю по нему. В конце концов, мысли о нем преследовали меня последние восемь лет. А может, это из-за того, что по нему скучает Лео. Лео не знает своего отца, но это не значит, что он не скучает по Мэлу. Лео хочет знать, кто его отец, какой он, как он связан с его жизнью. Если Лео проснется, я, возможно, поговорю с ним о Мэле. Возможно, мне даже удастся умолчать о том, что Мэл очень любил бы сына, если бы мог. Да и как не любить Лео? Он лучшее, что Мэл создал в этой жизни.



Глава 5 | Спокойной ночи, крошка | Глава 7