home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 10

По вполне понятным причинам Рэтбоун с облегчением узнал от Монка, что Джеффри Таунтон в гневе бывает ужасен, однако невозмутимая физиономия Уильяма и надменное удовлетворение, слышавшееся в его голосе, вызвали в душе адвоката вспышку раздражения. Заставив себя успокоиться, Оливер сконцентрировался на том, что будет делать с новой информацией.

Отправившись на свидание с сэром Гербертом перед началом очередного заседания, он нашел хирурга приунывшим. Напряженность чувствовалась и в нервных движениях его рук, торопливо поправлявших воротник и разглаживавших жилет. Но заключенный достаточно хорошо владел собой и не стал спрашивать у защитника его мнения о ходе процесса.

– У меня небольшие новости, – начал адвокат после того, как тюремщик оставил их наедине.

Глаза Стэнхоупа расширились, и на миг он затаил дыхание.

– Да? – проговорил хирург глухим голосом.

Рэтбоун ощущал вину: всего, чем он располагал, еще не было достаточно для надежды. Потребуется все его искусство, чтобы выжать пользу из этого факта.

– Монк обнаружил весьма неприятный инцидент в недавнем прошлом Джеффри Таунтона, – сказал Оливер невозмутимым тоном. – Поймав знакомого на жульничестве за бильярдом, он обратился к силе и набросился на соперника. Таунтона едва успели оттащить от жертвы, прежде чем он успел нанести обидчику серьезные повреждения. – Рэтбоун несколько сгустил краски, однако сэра Герберта следовало приободрить.

– Таунтон находился в госпитале в то время, когда была убита Бэрримор, – проговорил хирург уже более громким голосом, и в глазах его вспыхнул огонек. – Видит Господь, у него были мотивы! Она, должно быть, поссорилась с ним, глупая женщина! – Он внимательно поглядел на своего защитника. – Великолепно! Так чем же вы недовольны? Теперь он такой же подозреваемый, как и я!

– Я-то доволен, – негромко отозвался Оливер. – Но пока Джеффри Таунтон не на скамье подсудимых. И мне придется сделать очень многое, чтобы он очутился на вашем месте. Я просто хотел сказать вам: надежда есть, не отчаивайтесь.

Врач улыбнулся:

– Благодарю вас за откровенность. Я понимаю, что вы не можете ничего обещать. Как и я иным своим пациентам, находившимся в таком же положении. Я понимаю вас.

Вышло так, что Ловат-Смит невольно сыграл в пользу Рэтбоуна. Первым свидетелем этого дня была Нанетта Катбертсон. Она с изяществом поднялась на трибуну свидетелей, точными движениями тела маневрируя своими пышными юбками в узком проходе. Встав наверху, женщина повернулась лицом к обвинителю со спокойной улыбкой на лице. На ней было темно-коричневое платье, которое одновременно и выглядело достаточно скромным, и крайне шло к ее волосам и лицу. В толпе послышался шепот одобрения, и несколько человек сели более прямо. Один из присяжных кивнул, другой поправил воротничок.

Сегодня они не были такими внимательными. Все ждали откровения, но его не было: суд и публика предполагали, что каждое новое показание во время битвы двух соперников в зале суда будет изменять симпатии то в одну, то в другую сторону, то оправдывая Герберта, то доказывая его вину.

Но вышло иначе: скучная процессия ординарных людей делились своим мнением о Пруденс Бэрримор. Усматривая в ней отличную сиделку, но не великую героиню, все считали, что она поддалась обычному для молодой женщины искушению и приняла дружелюбие хирурга за влюбленность. Скорбная патетика не желала подниматься до возвышенной драмы. К тому же все свидетели молчали о другом возможном убийце… А ведь факт убийства оспорить было нельзя.

Новая свидетельница, энергичная, скромная и молодая, вызвала общий интерес, и публика наклонилась вперед, желая услышать ее показания.

– Мисс Катбертсон, – начал Ловат-Смит, завершив необходимые формальности. Он понимал, чего ожидают в зале, и считался с необходимостью поддерживать интерес в публике и присяжных. – Вы знали Пруденс Бэрримор с детских лет, не так ли?

– Так. – Скромно согласилась Нанетта, приподняв подбородок, но опустив глаза.

– Вы хорошо знали ее?

– Очень хорошо.

Никто и не думал обращать внимание на сэра Герберта, все глядели на мисс Катбертсон, ожидая ее слов. Лишь Рэтбоун бросил косой взгляд на скамью подсудимых. Стэнхоуп подался вперед, с глубочайшим вниманием и интересом разглядывая свидетельницу.

– Была ли она романтичной? – спросил Уилберфорс.

– Ни в коей мере. – Нанетта грустно улыбнулась. – Она скорее казалась наделенной практическим складом ума. Пруденс не стремилась быть привлекательной и не испытывала интереса к джентльменам. – Прикрыв глаза, она вновь поглядела вверх. – Не хотелось бы нелестно отзываться о той, кто не может больше защитить себя, но во избежание несправедливости мне приходится держаться истинной правды.

– Я не сомневаюсь в том, что все здесь это понимают, – проговорил Ловат-Смит, пожалуй, несколько нравоучительным тоном. – А какой она представляла себе любовь, мисс Катбертсон? Молодые особы иногда поверяют подобные мысли друг другу…

Упоминание подобной темы заставило девушку принять самый скромный вид:

– Боюсь, что ей бы не подошел никто, кроме сэра Герберта Стэнхоупа. Ею восхищались вполне респектабельные и привлекательные джентльмены, но она не нуждалась в них. Пруденс все время говорила о сэре Герберте, о его целеустремленности и мастерстве, о том, как он помогал ей и выказывал свою заботу и внимание. – Лицо ее потемнело, словно бы собственные слова и удивляли, и раздражали ее, но Нанетта так и не посмотрела на скамью подсудимых. – Пруденс часто повторяла, что именно сэр Герберт поможет ей осуществить ее мечты. Она загоралась волнением и внутренним оживлением, когда произносила его имя.

Обвинитель стоял в самой середине зала в своей далеко не безупречной мантии. Он не обладал изяществом Оливера, и все же тело его буквально вибрировало от сдерживаемой энергии, и он привлекал к себе всеобщее внимание. На время все забыли даже про сэра Герберта.

– А не возникло ли у вас впечатление, мисс Катбертсон, – спросил Уилберфорс, – что она полюбила его и рассчитывала на взаимность? На то, что в ближайшее время он сделает ее своей женой?

– Конечно, – согласилась Нанетта, округлив глаза. – А как же иначе?

– Действительно, другого я себе и не представляю, – согласился Ловат-Смит. – А вы не замечали в самые последние дни перемену в ее настроении, когда она осознала, что сэр Герберт вовсе не разделяет ее чувства?

– Нет. Ничего подобного я не заметила.

– Понятно. – Обвинитель отошел от трибуны, словно бы завершив расспросы, но затем вдруг повернулся на месте и вновь обратился к свидетельнице: – Мисс Катбертсон, считаете ли вы Пруденс Бэрримор женщиной целеустремленной и решительной? Обладала ли она огромной силой воли?

– Конечно же! – ядовито отозвалась Нанетта. – Зачем иначе она отправилась в Крым? Полагаю, там было ужасно… Нет, когда Пруденс всем сердцем стремилась к чему-то, остановить ее было немыслимо.

– А могла ли она, по вашему мнению, без борьбы отказаться от надежды выйти замуж за сэра Герберта?

– Никогда! – ответила девушка прежде, чем успел вмешаться судья, Оливер тоже опоздал с протестом.

– Мистер Ловат-Смит, – серьезно проговорил Харди. – Вы задаете свидетельнице наводящие вопросы, что, вне сомнения, прекрасно понимаете сами.

– Прошу прощения, милорд, – ответил Уилберфорс без тени раскаяния. Улыбаясь, он бросил косой взгляд на защитника. – Я закончил, мистер Рэтбоун.

– Благодарю вас, – защитник поднялся на ноги, изящный и аккуратный, и подошел к месту свидетеля, поглядев на Нанетту. – Я весьма сожалею об этом, сударыня, но мне придется задать вам довольно много вопросов…

Голос Оливера передавал самые тонкие нюансы, как и подобает совершенному инструменту – адвокат умел повелевать им. В его вежливых и почтительных фразах тем не менее угадывалась угроза.

Не переменившись в лице, мисс Катбертсон посмотрела на него округлившимися глазами, не понимая, чего следует ожидать.

– Это ваша обязанность, и я готова отвечать.

Один из присяжных улыбнулся, другой одобрительно кивнул. На скамьях для публики зашептались.

– Вы были знакомы с Пруденс Бэрримор с детства и даже дружили, – начал Рэтбоун. – Вы сказали, что она поверяла вам свои чувства. Это, конечно, вполне естественно. – Он улыбнулся и получил в ответ легчайшую улыбку, пожалуй, всего лишь дань вежливости, поскольку защитник явно не нравился Нанетте уже потому, что представлял своего клиента, человека, обвиняемого в убийстве. – Вы говорили о поклоннике, чье внимание она отвергла, – продолжил он. – И имели при этом в виду мистера Джеффри Таунтона?

Румянец окрасил щеки свидетельницы, но она сохранила спокойствие. Должно быть, потому, что рассчитывала услышать подобный вопрос.

– Да, – кивнула она, – это так.

– И вы считали ее отказ глупым и неразумным?

Ловат-Смит вскочил на ноги и обратился к судье:

– Мы уже затронули эту тему, милорд. Свидетельница обо всем рассказала, и я боюсь, что, находясь в отчаянном положении, мой ученый друг будет лишь напрасно тратить время суда.

Харди вопросительно поглядел на адвоката:

– Мистер Рэтбоун, имеют ли ваши расспросы иную цель, кроме затяжки времени?

– У меня действительно есть конкретная цель, милорд, – заявил защитник.

– Тогда ближе к делу, – велел ему судья.

Оливер склонил голову, а потом повернулся к Нанетте:

– Будучи хорошей знакомой мистера Таунтона, считаете ли вы его симпатичным молодым человеком?

Румянец вновь лег на щеки девушки. В волнении она была особенно хороша и, конечно же, знала об этом.

– Да, – не стала она отрицать.

– В самом деле? А вы представляете себе причины, по которым Пруденс Бэрримор могла отказать ему?

– Таких причин быть не может! – На этот раз в голосе девушки слышалось негодование, и она подняла подбородок чуть выше, явно решив, что поняла цель адвоката. Даже присяжные уже теряли терпение. Все скучали и, пожалуй, даже жалели свидетельницу. Сэр Герберт на скамье подсудимых беспокойно шевельнулся, и на лице его проявилось волнение. Оливер пока ничего не достиг. И один лишь Ловат-Смит сидел с напряженным выражением на лице.

– А вы приняли бы предложение от этого джентльмена, если бы он сделал его вам? – мягко проговорил Рэтбоун. – Вопрос, конечно, гипотетический, – добавил он прежде, чем Харди сумел вмешаться.

Кровь хлынула к щекам Нанетты. В зале кто-то с присвистом дышал. Один из присяжных в заднем ряду шумно прокашлялся.

– Я… – Девушка запнулась. Она не могла ответить отрицательно – иначе вышло бы, что она отказывает Таунтону прилюдно, чего ей хотелось меньше всего. – Я… вы… – Она с трудом собралась. – Вы ставите меня в неловкое положение, сэр!

– Приношу свои извинения, – с абсолютной искренностью отозвался адвокат. – Но мой подзащитный тоже находится в неловком положении, сударыня, и, более того, ситуация весьма опасна для него. – Он чуть склонил голову. – Поэтому я жду вашего ответа; ведь, если вы лично не приняли бы предложение мистера Таунтона, значит, вам известна какая-то причина, по которой и Пруденс Бэрримор могла отвергнуть его. А отсюда следует, что ее поведение было не столь уж неразумным и ни в коей мере не связанным с сэром Гербертом и с любыми надеждами, которые она могла испытывать в его отношении. Вы понимаете меня?

– Да, – ответила мисс Катбертсон нерешительно. – Да, понимаю.

Оливер ждал. Действие наконец захватило публику. Шелестя тафтой и бомбазином, люди подавались вперед, вслушиваясь и еще не вполне понимая, чего именно следует ожидать: здесь драму узнавали по запаху, и каждый знал, что такое страх.

Нанетта глубоко вздохнула.

– Да, я согласилась бы, – произнесла она задушенным голосом.

– Действительно, – кивнул Рэтбоун. – Так я и предполагал. – Он сделал пару шагов назад и вновь повернулся к девушке. – Вы ведь весьма симпатизируете мистеру Таунтону, разве не так? Этого достаточно, чтобы повлиять на ваше отношение к мисс Бэрримор. Ведь мистер Таунтон все время ухаживал за ней, невзирая на неоднократные отказы?

Зал обежал сердитый ропот. Несколько присяжных неуютно поежились.

Нанетта была воистину потрясена. Ее лицо от самых волос окрасилось румянцем, и она вцепилась в ограждение свидетельской трибуны, чтобы не пошатнуться. Шорох, выдававший общее смущение, становился все громче, но любопытство в каждом из присутствующих было сильнее стеснительности.

– Если вы хотите сказать, что я лгу, сэр, вы ошибаетесь, – сказала наконец свидетельница.

Оливер же просто излучал вежливость:

– Вовсе нет, мисс Катбертсон. Я просто дал вам понять, что ваше восприятие правды, как и у большинства из нас, когда мы находимся в состоянии крайнего эмоционального напряжения, окрашивается собственными императивами. То есть вы не лжете, но попросту ошибаетесь.

Девушка лишь яростно глядела на него. Несчастная была не в состоянии придумать ответ.

Но защитник знал, что драматический момент пройдет и рассудок восторжествует. Сэр Герберт получил небольшую поддержку.

– Итак, вы симпатизируете мистеру Таунтону настолько, что даже его раздражительный характер не способен повлиять на ваше решение, мисс Катбертсон, – продолжил он.

Нанетта мгновенно побледнела.

– Раздражительный характер? – повторила она. – Это ерунда, сэр! Мистер Таунтон – самый мягкий из людей!

Но публика, следившая за ней из зала, знала, как истолковывать слова. По напряженной позе, которую не скрывали модное платье и огромные юбки свидетельницы, они понимали – она прекрасно знает, что именно имел в виду адвокат. Ее смятение скрывало только причину.

– Ну, а если я спрошу мнение мистера Арчибальда Пурбрайта, согласится ли он с вами? – ровным тоном проговорил Рэтбоун. – Во всяком случае, миссис Уолдемар сомневается в этом.

Обвинитель вскочил. В его глухом голосе слышалось возбуждение:

– Боже мой, кто такой Арчибальд Пурбрайт? Мой ученый друг не упоминал прежде подобную личность, но если этот человек может выступить со свидетельствами, он должен представить его перед судом, чтобы мы могли опросить его и взвесить справедливость его показаний. Мы не можем принимать…

– Да, мистер Ловат-Смит, – перебил его Харди. – Мне известно, что мистера Пурбрайта не вызывали сюда. – Он повернулся к адвокату, вопросительно подняв брови. – Быть может, вы дадите соответствующие пояснения?

– Я не стану вызывать мистера Пурбрайта, милорд, если вы сочтете достаточными свидетельства мисс Катбертсон, – сказал Оливер. Это был блеф. Он не знал, где искать Пурбрайта.

Судья повернулся к Нанетте. Та, побледнев, застыла.

– Этот единственный случай произошел с ним достаточно давно, – запинаясь, выдохнула свидетельница. – Упомянутый человек плутовал в бильярде. Я вынуждена сказать эти слова: увы, это чистая правда. – Она с ненавистью поглядела на Рэтбоуна. – И миссис Уолдемар подтвердит мои слова!

Напряжение в зале исчезло, а Ловат-Смит улыбнулся.

– По вполне понятным причинам мистер Таунтон имел все основания для негодования и считал себя оскорбленным, – отозвался адвокат, – как поступил бы любой из нас, оказавшись на его месте. Видеть, когда тебя пытаются обмануть, проявляют нечистоплотность… Действительно, подобная ситуация могла бы стать истинным испытанием характера для большинства из нас.

Он помедлил, сделал шажок в сторону от Нанетты, потом другой и вновь повернулся к ней:

– Но на подобное искушение мистер Таунтон ответил припадком насилия, и от нанесения серьезных, быть может, даже смертельных ранений мистеру Пурбрайту его удержала лишь превосходящая сила двоих друзей.

Напряженность разом вернулась. В шелесте движений и шорохе ног угадывались возгласы удивления. На скамье подсудимых губы сэра Герберта сложились в самую крохотную улыбку. Напрягся даже Харди.

Уилберфорс с трудом скрыл свое удивление. Оно лишь на мгновение промелькнуло на его лице, но Рэтбоун это заметил. Взгляды их только соприкоснулись, после чего Оливер вновь поглядел на Нанетту:

– Не считаете ли вы возможным, мисс Катбертсон, не страшитесь ли вы в глубине своего сердца, что мистер Таунтон мог ощутить не меньшее разочарование и обиду после очередного отказа мисс Бэрримор, не имевшей других поклонников и прочих разумных, с его точки зрения, оснований для такого решения? – Голос защитника звучал негромко и даже умиротворяюще. – Что, если он решил прибегнуть к силе, когда она, проявив известное неразумие, посмеялась над ним или высказала пренебрежение? В этот ранний утренний час в темном госпитальном коридоре не было друзей Джеффри Таунтона. А Пруденс устала после долгой ночи, проведенной возле постели больного, и, конечно же, не ожидала насилия…

– Нет! – взорвалась Нанетта. – Нет! Никогда! Вы говорите чудовищную вещь! Пруденс убил сэр Герберт Стэнхоуп. – Женщина бросила ненавидящий взгляд на скамью подсудимых, и присяжные повернулись следом за ней. – Потому что она пригрозила предать гласности его интрижку! – громко выпалила Нанетта. – Мы все знаем это! Джеффри здесь ни при чем! Вы хотите обвинить его, чтобы выгородить своего подзащитного! – Она вновь бросила испепеляющий взгляд на скамью подсудимых, и обвиняемому явно сделалось неуютно. – Но, кроме этого, у вас нет ничего против Джеффри! – Свидетельница перешла в наступление. – Сэр, только презренный человек способен выдвинуть обвинение, основываясь на одном проступке хорошего человека.

– Увы, сударыня, для обвинения как раз и хватает одного только проступка, – проговорил Рэтбоун ровным тоном, но голос его заглушили внезапное бормотание и движение в зале. – Сильный мужчина способен задушить женщину за несколько мгновений. – Он поднял руки – изящные, с длинными пальцами – и быстро стиснул их, после чего услышал, как где-то позади его охнула женщина и, потеряв сознание, осела на пол, зашуршав тафтой. По лицу Нанетты казалось, что она сама вот-вот упадет в обморок.

Харди со строгим лицом ударил молотком.

Ловат-Смит поднялся на ноги и снова сел в кресло.

Оливер улыбнулся:

– Благодарю вас, мисс Катбертсон. Больше мне не о чем спросить вас.

Допрос Джеффри Таунтона складывался иначе. По позе Уилберфорса адвокат видел, что его оппонент сомневается, правильно ли он поступил, вызвав этого свидетеля? Рисковать ли, пытаясь исправить положение, или воздержаться от важной атаки, опасаясь погубить дело? Ловат-Смит был отважным человеком и выбрал последнее, в чем Рэтбоун был уверен с самого начала. Конечно, Джеффри ожидал снаружи зала в порядке, назначенном для свидетелей, чтобы предыдущие выступления не повлияли на их показания, а потому не имел представления, что о нем говорилось. Не замечал он и Нанетту Катбертсон, теперь сидевшую на галерее для публики. Опасаясь ошибки и будучи не в силах как-то предупредить возлюбленного, она замерла на своем месте с напряженным лицом и телом и ловила каждое его слово.

– Мистер Таунтон, – начал Уилберфорс, за абсолютной непринужденностью которого, как знал Рэтбоун, скрывалось истинное волнение. – Вы были хорошо знакомы с мисс Бэрримор в течение многих лет. Что вы знали о ее чувствах к сэру Герберту Стэнхоупу? Прошу вас только не спекулировать догадками, а ограничиться лишь собственными наблюдениями или ее собственными словами.

– Конечно, – сказал Джеффри с легкой улыбкой, сохраняя абсолютную уверенность в себе. Он совершенно не понимал, почему весь зал столь пристально рассматривает его и почему все присяжные стараются не встречаться с ним глазами.

– Да, я уже несколько лет знал о ее интересе к медицине и не был удивлен, когда она решила направиться в Крым, чтобы помочь нашим раненым в госпитале Скутари. – Свидетель опустил руки на поручень перед собой. Держался он бодро и достаточно непринужденно. – Тем не менее, признаюсь, я был озадачен, когда потом она решила продолжить свою работу в Лондоне, в Королевском госпитале. Пруденс ни в коей мере не нуждалась в этом. Найдется не одна сотня женщин, не только способных выполнять подобную работу, но и стремящихся к ней. Подобный труд, как вы понимаете, абсолютно не подобает женщине ее происхождения и воспитания.

– Но вы указывали ей на это и пытались переубедить? – спросил Ловат-Смит.

– Я сделал большее: предложил ей свою руку, – на щеках Таунтона выступил самый легкий румянец. – Однако она решила не сворачивать с намеченного пути. – Он поджал губы. – Мисс Бэрримор имела весьма нереалистические представления о медицине и, к моему глубокому сожалению, превыше всякой меры ценила собственные способности и познания. На мой взгляд, испытания, перенесенные ею на войне, заразили ее идеями, весьма непрактичными для мирного времени. И хороший наставник мог бы со временем растолковать ей это.

– Вы имеете в виду себя, мистер Таунтон? – любезным голосом проговорил обвинитель, широко раскрыв серые глаза.

– И ее мать, – дополнил его слова Джеффри.

– Но тем не менее вы не имели успеха?

– Увы, нет.

– А вы не представляете почему?

– В частности потому, что сэр Герберт Стэнхоуп поощрял ее заблуждения. – Таунтон метнул презрительный взгляд на скамью подсудимых.

Хирург невозмутимо глядел на него, не являя даже тени вины или неловкости на лице.

Один из присяжных улыбнулся своим мыслям. Рэтбоун заметил это и с радостью отметил крохотную победу.

– Вы вполне уверены в этом? – спросил Ловат-Смит. – Ведь для женщины подобное занятие является в высшей степени неординарным. Из всех людей сэр Герберт как никто другой должен был знать, что женщина в медицине может исполнять лишь простые обязанности обычной сиделки, приносить и опорожнять горшки, готовить лекарства, менять повязки и бинты… – Он загибал свои короткие сильные пальцы с природной энергией и выразительностью. – Приглядывать за пациентами, вызывать доктора в случае необходимости и следить за тем, чтобы больные вовремя принимали лекарства. Что еще она могла сделать здесь, в Англии? У нас нет полевых хирургий, нет повозок, загруженных ранеными…

– Не имею ни малейшего представления, – проговорил Джеффри с печатью острого недовольства на лице. – Но она недвусмысленно заявила мне, что Стэнхоуп сулит ей хорошее будущее и повышение. – И вновь гнев и отвращение наполнили его взгляд, брошенный в сторону обвиняемого.

На этот раз тот дрогнул и склонил голову, вынужденный молчать, хотя явно не мог оставить эти слова без возражений.

– А говорила ли она вам о своих чувствах к сэру Герберту? – продолжил Уилберфорс.

– Да. Она восхищалась им и заявляла, что ее будущее счастье связано именно с ним. Она мне так говорила и именно такими словами.

Обвинитель изобразил на лице удивление:

– А вы не пытались переубедить ее, мистер Таунтон? Конечно, вы должны были знать, что сэр Герберт Стэнхоуп – женатый человек, – облаченной в черное рукой он указал в сторону скамьи подсудимых, – и потому не мог предложить ей ничего, кроме профессионального уважения, да и то лишь в качестве сиделки, чье положение неизмеримо уступает его собственному. Они не были даже коллегами в разумном понимании этого слова. На что она могла надеяться?

– Не представляю, – Джеффри качнул головой, и рот его скривился от боли и гнева. – Ей не на что было надеяться. Он ее обманул, и это худшее из его преступлений.

– Безусловно, – рассудительным тоном согласился Ловат-Смит. – Но это решит суд, мистер Таунтон, и пока мы не должны говорить большего. Благодарю вас, сэр, но если вы останетесь на этом месте, вне сомнения, мой ученый друг пожелает задать вам несколько вопросов. – Тут обвинитель остановился, повернулся на каблуке и поглядел на свидетеля. – Кстати, мистер Таунтон, в утро смерти сестры Бэрримор вас случайно не было в госпитале? – спросил он словно бы невзначай.

– Я был там, – напряженно выговорил побледневший молодой человек.

Уилберфорс склонил голову.

– Мы слышали, что вы достаточно раздражительны. – Он проговорил это, чуть улыбнувшись, словно бы усматривая в этом легкий порок. – Быть может, вы случайно поссорились с Пруденс и потеряли контроль над собой?

– Нет! – Свидетель до боли стиснул руками поручень.

– Итак, вы не убивали ее? – добавил Ловат-Смит, подняв брови и чуть возвышая голос.

– Нет, я этого не делал! – Джеффри содрогнулся всем телом, на его лице читалось предельное напряжение.

От дверей донесся шорох симпатии, а в противоположном углу кто-то недоверчиво фыркнул.

Харди приподнял свой молоток, но так и не опустил его.

Рэтбоун поднялся с места, сменив на помосте Уилберфорса. Глаза защитника на миг соприкоснулись со взглядом обвинителя. Ловат-Смит потерял власть над публикой, и оба они знали это.

Оливер поглядел на свидетеля.

– Вы пытаетесь доказать, что Пруденс не могла связывать свое личное счастье с сэром Гербертом Стэнхоупом? – кротко спросил он.

– Конечно, – кивнул Джеффри. – Это абсурд.

– Потому что сэр Герберт уже женат? – Опустив руки в карман, адвокат принял весьма небрежную позу.

– Естественно, – ответил молодой человек. – Что еще мог он предложить ей, за исключением профессионального уважения, оставаясь в рамках добропорядочности? И если она настаивала на большем и рассчитывала на это, то могла бы потерять даже то, что имела! – Лицо его напряглось; свидетель не скрывал недовольства Оливером, расспрашивавшим его о столь болезненных и очевидных вещах.

Рэтбоун нахмурился:

– Бесспорно, поступок на редкость глупый и противоречащий ее собственным интересам. Он мог только усугубить общие затруднения.

– Именно так, – с горечью согласился Таунтон, опустив уголки рта. Он хотел еще что-то добавить, но защитник перебил его:

– Вы весьма симпатизировали мисс Бэрримор и знали ее достаточно долгое время. Более того, вы знали и ее семью. Должно быть, вас расстраивало ее поведение?

– Конечно! – Искорка гнева пробежала по лицу Джеффри, и он посмотрел на Оливера с возрастающим раздражением.

– Вы не предвидели опасность или даже возможность трагедии для нее? – продолжал адвокат.

– Я говорил ей об этом. Так все и случилось.

В зале забормотали: зрители на скамьях тоже теряли терпение.

Судья Харди наклонился вперед, чтобы заговорить. Но Рэтбоун продолжил, игнорируя его, чтобы не утратить общего внимания.

– Вы были расстроены, – продолжал он, чуть возвышая голос. – Несколько раз вы просили мисс Бэрримор выйти за вас замуж, а она отказывала вам, при этом пребывая в нелепом заблуждении относительно того, что сэр Герберт может ей что-нибудь предложить. Но, как вы сами заключили, это абсолютно абсурдно. Вы должны были испытывать разочарование в ее поведении… нелепом, опасном для нее же самой и, безусловно, несправедливом к вам!

Пальцы Джеффри вновь стиснули поручни трибуны, и он чуть подался вперед.

Поскрипывание кресел и шелест одежд стихли, когда присутствующие осознали, что собирается сказать Оливер.

– Подобное могло бы разгневать любого мужчину, – шелковым голосом продолжал адвокат, – даже обладающего менее бурным темпераментом, чем ваш. И все же вы утверждаете, что не ссорились с ней? Или раздражительность вам совершенно не свойственна? Найдется немного мужчин, если вообще можно найти такого… – Рэтбоун чуточку скривился, выражая легчайшее пренебрежение, – кто не позволил бы себе дать волю гневу, встретив подобное отношение к себе.

Смысл был понятен. Адвокат усомнился в мужестве Таунтона.

В зале не было слышно ни звука: лишь скрипнуло кресло Ловат-Смита, когда тот поднялся. Однако он тут же изменил свое намерение.

– Конечно же, я был рассержен, – сказал молодой человек глухим голосом. – Но я не склонен к бурным сценам, тем более к насилию.

Посреди общего абсолютного безмолвия Оливер широко открыл глаза, а Уилберфорс громко вздохнул.

– Конечно, любое насилие относительно, – продолжил защитник. – Однако я вспомнил вас за бильярдом… поступок недостойный, но единичный. Тогда вы ответили на жульничество насилием, не так ли? Если бы рядом не оказались друзья, вы могли бы нанести этому человеку даже смертельный удар!

Джеффри побелел: потрясение лишило его сил.

А адвокат не давал ему опомниться:

– Может быть, уж теперь-то вы припомните свою излишнюю вспыльчивость и ссору с мисс Бэрримор, когда она вновь проявила глупость и отказала вам? Неужели подобный факт разъярил вас меньше, чем проигрыш в бильярд заведомому плуту?

Свидетель открыл рот, но не смог издать даже звука.

– Конечно, – улыбнулся Рэтбоун. – Вам нечего ответить мне. Я понимаю, что расспрашивать вас нечестно. Присяжные должны сами прийти к своему решению. Благодарю вас, мистер Таунтон. У меня больше нет вопросов.

Ловат-Смит поднялся, блестя глазами:

– Вы можете не отвечать второй раз на этот вопрос, мистер Таунтон, – проговорил он с горечью, однако четко и ясно, – но если хотите, повторите еще раз. Итак, вы убили мисс Бэрримор?

– Нет! Нет, я не делал этого! – Молодой человек снова обрел дар речи. – Да, я был рассержен, но не причинил ей никакого вреда! Боже… – Он бросил взгляд в сторону скамьи подсудимых. – Это Стэнхоуп убил ее! Разве не очевидно?!

Немедленно все, даже Харди, поглядели на сэра Герберта. Сам хирург впервые был в явном смятении, но он не прятал своих глаз и не краснел. Он глядел на Джеффри Таунтона с некой смесью разочарования и гнева, но не вины.

Оливер ощутил прилив восхищения. В этот момент его желание добиться оправдания подзащитного только окрепло.

– Некоторым из нас это уже очевидно. – Ловат-Смит терпеливо улыбнулся. – Но не всем. Во всяком случае – пока. Благодарю вас, мистер Таунтон, можете идти.

Свидетель медленно и нерешительно сходил по ступенькам, словно бы собираясь задержаться и добавить что-то еще. Но наконец, осознав, что эта возможность – если она вообще существовала – уже ускользнула, он ускорил шаг и быстро прошел те несколько ярдов, что отделяли его от скамей публики.

После перерыва первой вызвали Беренику Росс-Гилберт. Вид ее вызвал волнение еще до того, как она успела открыть рот. Попечительница госпиталя держалась в высшей степени уверенно и была великолепно одета. Случай был скорбным, но леди Росс-Гилберт не стала надевать траур, что было бы знаком дурного вкуса, поскольку лично она никого не оплакивала. Напротив, надела жакет густого сливового цвета с угольно-серой оторочкой и огромную юбку аналогичного оттенка, лишь чуть более темного. Такой наряд невероятно шел к ее волосам и лицу и был идеальным для ее возраста, придавая ей одновременно достойный и драматический вид. Рэтбоун слышал, как затаили дыхание в зале, едва она появилась на месте свидетеля, а когда обвинитель поднялся, чтобы задавать свои вопросы, воцарилась полная тишина. Безусловно, считали все, слова подобной особы должны иметь чрезвычайное значение.

– Леди Росс-Гилберт, – начал Ловат-Смит. Он не знал, в какой мере ему надлежит выражать почтительность к этой даме – нечто в его характере возражало против самой идеи этого, – однако голос его выдавал уважение и к самой свидетельнице, и к той ситуации, в которой она оказалась. – Вы принадлежите к числу членов попечительского совета. Насколько я понимаю, вы проводите в госпитале много времени?

– Да, – ответила леди трепещущим, но очень четким голосом. – Я бываю там не каждый день, но не меньше трех или четырех раз в неделю. Дел очень много.

– Не сомневаюсь. Подобное усердие красит гражданина. Если бы мы лишились вашей благородной склонности к творению добра, подобные заведения пришли бы в ужасное состояние, – проговорил Уилберфорс. Впрочем, в последнем тезисе легко было усомниться, и он не стал дальше развивать эту мысль. – Вы часто встречались с Пруденс Бэрримор?

– Конечно. Моральное благополучие, образ жизни и выполнение сиделками своих обязанностей относятся к числу тех вопросов, которыми меня часто просили заняться. Я встречалась с бедной Пруденс почти каждый раз, когда бывала в госпитале. – Свидетельница поглядела на Ловат-Смита и улыбнулась, ожидая следующий, вполне очевидный вопрос.

– А вы знали, что она часто работала с сэром Гербертом Стэнхоупом?

– Разумеется. – В голосе Береники слышалось сожаление. – Поначалу я считала это чистым совпадением, поскольку Бэрримор великолепно знала дело.

– А потом? – предложил ей продолжить обвинитель.

Леди красноречиво повела плечом:

– Потом я была вынуждена отметить ее особое отношение к нему.

– Иначе говоря, вы хотите сказать, что они работали вместе чаще, чем этого требовало дело? – Уилберфорс тщательно продумал вопрос, стараясь избегнуть оплошности, которая даст Рэтбоуну возможность для протеста.

– Это так, – согласилась Береника, чуть помедлив. – Я видела, как она восхищается им. Сэр Герберт – превосходный хирург, мы все это знаем, но отношение к нему Пруденс и ее стремление к любой сверхурочной работе лишили меня сомнений в том, что чувства ее к Стэнхоупу выходят за пределы профессионального восхищения, учитывая всю ее преданность делу и добросовестность.

– А не случалось ли вам замечать какие-нибудь свидетельства того, что потерпевшая была влюблена в сэра Герберта? – спросил Ловат-Смит негромким настойчивым голосом, однако слова его долетели до самой задней стены утонувшего в молчании зала. – Скажем, ее глаза зажигались при звуках его имени, она краснела, волновалась…

Леди печально улыбнулась с легким прискорбием:

– Я не могу придумать другого истолкования чувствам женщины, которая ведет себя подобным образом.

– И я тоже, – согласился обвинитель. – Леди Росс-Гилберт, с учетом того, что моральное благополучие сиделок являлось предметом вашей заботы, случалось ли вам разговаривать с ней по этому поводу?

– Нет, – ответила свидетельница, словно бы вспоминая. – Откровенно говоря, я никогда не считала, что ее мораль находилась под угрозой. Людям подобает влюбляться. – Она со смешком в глазах поглядела за спину Ловат-Смита на скамьи публики. – Иногда любовь, безнадежная, неуместная и неспособная достичь удовлетворительного завершения, безопаснее для морали, чем разделенная. – Она помедлила, выражая известное недовольство собой. – Увы, в то время я не могла представить, чем может закончиться вся эта история.

Береника ни разу не поглядела в сторону врача, сидевшего на скамье подсудимых, в то время как его глаза просто не отрывались от ее лица.

– Итак, вы утверждаете, что Пруденс воспылала неподобающей страстью. – Ловат-Смит еще не закончил задавать вопросы. – Можете ли вы утверждать, что сэр Герберт не отвечал на ее чувства?

Попечительница помедлила с ответом, но пауза, казалось, была предназначена лишь для того, чтобы подыскать правильные слова и не усомниться в собственных ощущениях.

– Я значительно хуже разбираюсь в чувствах мужчин, – сказала она. – Женщины все воспринимают иначе, и вы должны понять…

Комнату обежал шепоток, выражавший не то согласие с ней, не то сомнения… Понять, что именно, было невозможно. Судья важно кивнул.

Рэтбоун отчетливо ощущал, что свидетельница наслаждается драматическим моментом, своей властью над аудиторией.

Уилберфорс не перебивал ее.

– Сэр Герберт обращался к услугам Пруденс каждый раз, когда ему была необходима искусная сиделка, – медленно проговорила Береника, и каждое ее слово словно молотком заколачивало гвозди в стоящую в зале тишину. – Он подолгу работал с ней… и временами они оставались вдвоем. – Она по-прежнему не глядела на хирурга, неотрывно следя за обвинителем.

– Ну, быть может, он не замечал ее чувств к себе? – предположил Ловат-Смит без малейшей уверенности. – Может быть, вы считаете его недалеким?

– Нет, конечно! Но…

– Конечно, нет, – согласился Уилберфорс, остановив свидетельницу, прежде чем она успела продолжить. – Поэтому вы не считали необходимым предупредить его?

– Мне это просто не пришло в голову, – призналась леди с негодованием. – Я вовсе не обязана вмешиваться в жизнь хирургов и едва ли могла сказать сэру Герберту нечто не известное для него… Я считала, что он прекрасно все понимает и найдет правильные пути. Но теперь, глядя назад, я понимаю, что проявила…

– Благодарю вас, – перебил ее Ловат-Смит. – Благодарю вас, леди Росс-Гилберт. Мне больше не о чем вас спросить, но мой ученый друг может задать вам свои вопросы. – В голосе его звучал деликатный намек на то, что дело Оливера проиграно и ему пора капитулировать перед неизбежным.

Адвокат и в самом деле ощущал себя крайне несчастным. Эта леди сумела разрушить если не все, то почти все из того, чего он достиг, расспрашивая Нанетту и Джеффри Таунтона. В лучшем случае он мог надеяться, что заставил присяжных усомниться в виновности Стэнхоупа, но эта победа теперь ускользала от него. Дело хирурга едва ли послужит украшением его карьеры, а теперь, похоже, ему не удастся спасти даже жизнь сэра Герберта, не говоря уже о его репутации.

Оливер обратился к Беренике Росс-Гилберт с выражением небрежной уверенности в себе, которой он отнюдь не ощущал, и принял самую раскованную позу. Суд должен думать, что у него припасено истинное откровение, какой-нибудь трюк или ловушка, которая единственным ударом разрушит успех Ловат-Смита.

– Леди Росс-Гилберт, – начал защитник с обворожительной улыбкой. – Пруденс Бэрримор была великолепной сестрой милосердия, разве не так? И ее способности намного превышали средний уровень?

– Безусловно, – согласилась Береника. – Я считаю ее познания в медицине значительными.

– А усердно ли она выполняла свои обязанности?

– Да, но вы, безусловно, и так это знаете.

– Действительно. – Рэтбоун кивнул. – Этот факт был уже установлен несколькими свидетелями. Так почему тогда вас удивляет желание сэра Герберта при любой возможности работать именно с ней? Или это не отвечало интересам пациентов?

– Да… отвечало, конечно же!

– Вы показали, что отметили в поведении Пруденс весьма определенные признаки влюбленности. Случалось ли вам замечать подобные признаки в манерах сэра Герберта, в особенности в присутствии Пруденс или в ожидании ее прихода?

– Нет, этого не было, – ответила дама без малейших колебаний.

– Отмечали ли вы в его поведении какие-нибудь отклонения от отношений, подобающих увлеченному своим делом хирургу и его лучшей и надежной сиделке?

Ответ на этот вопрос Береника обдумывала лишь мгновение. Она впервые бросила косой взгляд на сэра Герберта и тут же снова отвернулась от него.

– Нет, он вел себя как обычно, – сказала она Рэтбоуну. – Он всегда был корректен, увлечен своей работой и не обращал особого внимания на людей, кроме своих пациентов и, конечно же, практикантов.

Адвокат улыбнулся ей, зная, что женщин его улыбка очаровывает:

– Не сомневаюсь, что мужчины нередко влюблялись в вас?

Росс-Гилберт чуть повела плечами, выражая этим непринужденным жестом недоумение и отсутствие возражений.

– А если бы сэр Герберт обращался с вами подобным образом… так, как он вел себя с сиделками… Могли бы вы, подобно Пруденс Бэрримор, решить, что он любит вас? И не просто любит, а готов бросить семью, дом и репутацию ради чести сделать вам предложение?

Лицо леди вспыхнуло от удивления.

– О, небеса, конечно же, нет! Это просто нелепо! Нет!

– Итак, если Пруденс решила, что он влюблен в нее, вы считаете, что она ошиблась? Или подобная мысль могла прийти в голову только женщине, неспособной отличить мечты от действительности?

По лицу Береники пробежала тень, однако Оливер не понял, о чем она подумала.

– Да-да, конечно, – неуверенно кивнула попечительница.

Рэтбоуну пришлось пояснить свою мысль:

– Вы говорили, что она обладала определенными познаниями в медицине. Располагаете ли вы, сударыня, какими-нибудь свидетельствами того, что хирургические знания Пруденс Бэрримор позволяли ей самостоятельно производить успешные ампутации? Быть может, она в известной мере была не простой сиделкой, а уже хирургом?

Зал обежал шепоток, выдававший всеобщее смятение чувств.

Брови Береники подпрыгнули.

– Великий боже! Конечно же, нет! Простите меня, мистер Рэтбоун, но вы не знаете медицинский мир, если можете задать подобный вопрос. Женщина-хирург – совершенно абсурдное сочетание слов!

– Тогда выходит, что и в этом отношении она потеряла способность различать мечты и реальность?

– Если она пыталась утверждать это, то я с вами согласна. Мисс Бэрримор была всего лишь сиделкой, безусловно, очень хорошей, но не врачом. Бедняжка… война так исковеркала ее душу! И быть может, наша общая вина в том, что мы этого не заметили. – Свидетельница изобразила на лице подобающую скорбь.

– Действительно, перенесенные Пруденс трудности и страдания могли нарушить ее духовное равновесие, – согласился адвокат. – А стремление быть всегда полезной больным заставило ее вообразить, что она действительно способна на это. Быть может, мы так и не узнаем, как все было на самом деле… – Он покачал головой. – Однако как жаль, что такая прекрасная и чувствительная женщина, наделенная стремлением к лечению людей, не выдержала надломивших ее жизнь испытаний! – Слова эти предназначались присяжным. Они не были связаны с показаниями свидетелей, но Оливеру было важно сохранить симпатию суда. Он разрушил репутацию Пруденс как героини, но оспаривать уважение к потерпевшей все же не следовало.

Последним свидетелем Ловат-Смита был Уильям Монк. Детектив с каменным лицом поднялся по ступенькам на место свидетеля и холодно поглядел в зал суда. Как это обычно бывало, он уже знал от выходивших из зала репортеров, клерков и зевак, чего Рэтбоун добивался от Береники Росс-Гилберт. А потому сыщик был разъярен еще перед первым вопросом.

– Мистер Монк, – осторожно начал допрашивать его Уилберфорс; он знал, что перед ним враждебно настроенный свидетель, однако его показания не подлежат сомнению. – Вы больше не служите в полиции и занимаетесь частными расследованиями, не так ли?

– Да.

– Вас наняли, чтобы провести расследование убийства Пруденс Бэрримор?

– Да. – Детектив не собирался предоставлять суду никакой дополнительной информации. Краткость его ответов не отталкивала публику. Ощутив антагонизм между ним и обвинителем, она старалась не пропустить ни одного их слова и взгляда.

– И кто же вас нанял? Семейство мисс Бэрримор? – спросил Уилберфорс.

– Леди Калландра Дэвьет.

Герберт выпрямился на скамье подсудимых, а лицо его внезапно напряглось, и между бровями пролегла небольшая вертикальная морщинка.

– И вы присутствовали на похоронах мисс Бэрримор в этом качестве? – продолжал Ловат-Смит.

– Нет, – отрывисто отвечал сыщик.

Если он и надеялся смутить обвинителя, то преуспел в этом лишь отчасти. Инстинкт или же выражение на непреклонном лице свидетеля заставили юриста не допытываться дальше, зачем он пришел на похороны, поскольку он не знал, что тот может ответить.

– Но вы были там? – проговорил Уилберсорф, предпринимая обходной маневр.

– Да.

– А семья мисс Бэрримор знала о вашем отношении к делу?

– Да.

Теперь в комнате не было слышно ни звука. Звучавшая в голосе Уильяма ярость и его мужественное лицо заставили всех примолкнуть… Тишину не нарушали ни шорох, ни шепот, ни какое-либо движение.

– И сестра мисс Бэрримор, миссис Фейт Баркер, сама предоставила вам известные письма? – спросил Ловат-Смит.

– Да.

Обвинитель с трудом сохранял внешнее спокойствие:

– И вы взяли их. О чем вы узнали из этих писем, мистер Монк?

– Письма от Пруденс Бэрримор к ее сестре, – рассказал детектив, – в форме, близкой к дневнику, описывали почти каждый день последних трех с половиной месяцев ее жизни.

– И вы прочитали их целиком?

– Естественно.

Уилберфорс извлек стопку бумаг и подал их свидетелю:

– Это те самые письма, которые предоставила вам миссис Баркер?

Монк поглядел на письма, хотя в этом не было нужды. Он уже узнал их.

– Это они, – подтвердил он все так же кратко.

– А не согласились бы вы прочесть перед судом первое – то, которое я пометил красной лентой?

Уильям кивнул и с ноткой покорности в жестком голосе начал читать:


Моя драгоценнейшая Фейт, какой прекраный день я пережила! Сэр Герберт произвел великолепную операцию. Я просто не могла отвести глаз от его рук. Подобное искусство прекрасно само по себе. А его объяснения столь ясны и наглядны, что я без малейшего напряжения улавливаю их суть и могу оценить каждый шаг.

Он наговорил мне таких вещей, что сердце мое поет от непередаваемого счастья! Все мои мечты могут осуществиться – благодаря ему. Я никогда не думала, что встречу столь отважного человека! Фейт, он действительно удивительный… Он – визионер, он – герой в лучшем смысле этого слова: не из тех, что рвутся покорять народы, которые следовало бы предоставить самим себе, не из тех, что ввяываются в бессмысленные кровавые стычки, чтобы открыть исток той или другой реки. Он совершает свой крестовый поход дома, и его великие принципы помогут десяткам тысяч. Даже не могу сказать, насколько я счастлива и горда тем, что он выбрал меня!

До завтра. Твоя любящая сестра Пруденс.


– А теперь второе из тех, что я пометил… если вы не против? – продолжал Ловат-Смит.

И вновь Монк читал, а закончив чтение, поднял глаза от исписанного листа бумаги без определенного выражения на лице и в глазах. Рэтбоун знал его достаточно хорошо и понимал, с каким негодованием воспринимал детектив вторжение в глубинные думы женщины, которой он восхищался. Зал притих: все обратились в слух. Присяжные глядели на сэра Герберта с нескрываемой неприязнью.

– Остальные письма тоже написаны в подобном ключе, мистер Монк? – спросил Уилберфорс.

– Некоторые из них, – сказал сыщик. – Другие же – нет.

– Наконец, мистер Монк, не прочтете ли вы письмо, которое я перевязал желтой лентой?

Негромким строгим голосом Уильям прочел:


Дорогая Фейт, пишу просто записку. Я слишком потрясена, я не могу написать больше. Я настолько устала, что хочу уснуть и не просыпаться. Все оказалось обманом. Я едва могу поверить в это даже теперь, услышав все от него самого. Сэр Герберт полностью предал меня. Это была всего лишь ложь – он просто хотел воспользоваться мной, – и его обещания ничего не значат. Но я не оставлю дело просто так. У меня есть сила, и я ею воспользуюсь!

Пруденс.


Со всеобщим вздохом, под шорох одежд все головы отвернулись от сыщика, устремив взгляды вверх, на скамью подсудимых. Сэр Герберт застыл в напряженной позе, и на лице его выступили морщины, выражавшие усталость и смятение. Он казался не столько испуганным, сколько потерявшимся в каком-то бессмысленном кошмаре. Глаза его с отчаянием впились в Рэтбоуна.

Ловат-Смит помедлил, разглядывая Монка, а потом решил воздержаться от дальнейших расспросов, поскольку по-прежнему не мог испытывать уверенности в ответе.

– Благодарю вас, – проговорил он, поворачиваясь к адвокату. Тот напрягал свой ум, пытаясь придумать слова, способные как-то смягчить произведенное письмами впечатление. Он не мог заставить себя посмотреть на бледное лицо своего подзащитного. Страх наконец стер с него то благородное выражение, с которым хирург восседал все это время на скамье подсудимых. Только наивный человек мог не заметить воздействие писем Пруденс на суд.

Оливер заставил себя не смотреть в глаза присяжным, но по их молчанию и белым щекам, разом повернувшимся в сторону скамьи подсудимых, понял, что приговор уже сложился.

О чем же спросить у Монка? Как можно смягчить это впечатление? Защитнику ничего не приходило в голову. Сейчас он не доверял Уильяму. Гнев на сэра Герберта, предавшего Пруденс, мог помешать детективу подумать о более благородных интерпретациях письма. Но даже если бы они нашлись, то все равно оставались бы всего лишь мнением.

– Мистер Рэтбоун? – Судья Харди глядел на него, поджав губы.

– У меня нет вопросов к этому свидетелю. Благодарю вас, милорд, – ответил адвокат.

– Итак, свидетель подтвердил обвинение, как вы, конечно, понимаете, милорд, – прокомментировал Ловат-Смит с мягкой спокойной улыбкой.

– В таком случае, поскольку становится поздно, мы объявляем перерыв, и защита приступит к опросу своих свидетелей завтра, – решил судья.


Калландра не стала задерживаться в суде после окончания заседания. Отчасти она хотела этого, потому что отчаянно надеялась на то, что сэр Герберт виновен и вина его будет доказана – не допуская сомнений, разумных и неразумных. Но мысль о том, что преступление мог совершить Кристиан, подобно физической боли наполняла все ее тело. Дома она бралась за любое дело, чтобы только убить время и постараться забыть о своих тревогах, но вновь и вновь принималась спорить с собой, безуспешно пытаясь найти нужное решение.

Вечером, усталая, уже не чувствуя под собой ног, миссис Дэвьет просто повалилась в постель, но, проспав только час или около того, в ужасе пробудилась и оставшиеся до рассвета тягучие часы ворочалась на своем ложе… стремясь погрузиться в сон и в то же время страшась новых кошмаров, а еще больше – пробуждения.

Она хотела повидать Кристиана, но не знала, что ему сказать. Да, Калландра так часто видела его в госпитале, разделяла с ним различные неприятности, случавшиеся с пациентами, нередко встречавшими там и смерть, и вместе с тем она остро понимала, как мало знает об этом враче, за исключением самых общих моментов жизни современного целителя, со всеми ее трудами, утешениями и утратами. Конечно, она знала, что Бек женат… и что холодная, чужая ему женщина не умела дать ему ласки, веселья и тепла и разделить с ним тяжелый груз работы, к которой он относился с истинным пылом. Ни улыбки, ни сочувствия личным симпатиям и антипатиям мужа, ни тихих женских привычек вроде любви к цветам, песням, озаренной утренним солнцем траве – ничего этого в миссис Бек никогда не было.

Но как же много Калландра о нем не знала! Иногда они засиживались вместе, пожалуй, дольше, чем следовало бы, и доктор рассказывал ей о своей трудной юности, проведенной в родной Богемии, и о счастье, которое испытал, познавая удивительную физическую природу человека. Он рассказывал ей о людях, которых помнил, с которыми его связывали общие переживания, и со сладкой грустью вспоминал былые потери, горечь которых смягчалась тем, что теперь они были разделены с другом.

Почувствовав, что настал подходящий момент, леди Дэвьет рассказала ему о своем муже… пламенном, ослепительно живом человеке, остававшемся таким, в какую бы сторону ни заносил его душевный пыл. Она вспоминала о его внезапных озарениях и нередких ошибках, о грохочущем остроумии и необузданной жизненной мощи…

Но что знала она об истинном Кристиане? События, о которых он ей рассказывал, остались в прошлом, словно бы в последние пятнадцать-двадцать лет с медиком ничего не случалось и ему не о чем было вспоминать. Но когда иссяк источник идеализма в его душе? Когда Бек впервые предал лучшее, что было в его сердце, когда он взялся за это грязное дело… за аборты? Неужели ее друг столь отчаянно нуждался в деньгах?

Нет, так нельзя, это нечестно! Вновь обратившись к этим мучительным думам, Калландра сразу вспомнила и об убийстве Пруденс Бэрримор. Ее друг – теперь она знала это – не мог совершить убийства! Она понимала его и не могла ошибиться! Но тогда, выходит, в тот день просто что-то не так поняла? Быть может, беременность Марианны Гиллеспи с самого начала сложилась неудачно… В конце концов, ребенок был зачат в результате насилия! Быть может, телу этой девушки были причинены какие-то внутренние повреждения и Кристиан исправлял их, вовсе не покушаясь на ребенка!

Конечно же! Даже наверняка! Но нужно выяснить это и успокоить свои страхи.

Вот только как? Если спросить врача, придется признаться в том, что она видела – и тогда Бек поймет, что Калландра действительно поверила в худшее.

И почему, собственно, он должен дать ей правдивый ответ? Она не могла требовать у него доказательств! И заданный вопрос навсегда разрушит близость, сложившуюся между ними. Пусть чувство это было непрочным и безнадежным, но леди Дэвьет безрассудно ценила его. Впрочем, гнилые сомнения уже разрушали эту их хрупкую связь. Она еще могла встречать взгляд своего друга и беседовать с ним столь же непринужденно, как и раньше, но вся ее прежняя доверчивая легкость и веселость в отношениях с ним исчезли.

Итак, Дэвьет должна повидаться с ним, чем бы ни закончился этот разговор… Она должна знать.

Возможность представилась в тот самый день, когда Ловат-Смит завершил свое дело в суде над Стэнхоупом. Калландра ходатайствовала за одного бедняка, которого положили в больницу, и убедила попечителей, что человек этот не только нуждается в операции, но и заслуживает, чтобы расходы были оплачены за него. Лечить его, пожалуй, следовало Кристиану Беку: операция эта была слишком сложной для практикантов, остальные хирурги были заняты, ну а сэр Герберт оставил работу на неизвестное время, а быть может, и навсегда.

Узнав от миссис Флаэрти, что Кристиан у себя, попечительница направилась к его двери и постучала. Сердце ее бурно колотилось, и ей даже казалось, что трепещет все ее тело. Во рту было сухо, и леди поняла, что станет запинаться на словах.

Голос Бека пригласил ее войти, и женщина вдруг захотела сбежать, но ноги ее словно приросли к месту. Однако голос врача повторил приглашение, и медлить дальше было бы странно.

На этот раз миссис Дэвьет открыла дверь и вошла.

Лицо медика озарилось удовольствием, и, едва увидев ее, он сразу же поднялся из своего кресла.

– Леди Калландра! Входите, входите! Сколько же дней мы с вами не виделись! – Прищурясь, он внимательно поглядел на нее… спокойный и мягкий. Сердце попечительницы дрогнуло. – Вы кажетесь усталой, друг мой, вам плохо?

Она уже хотела выложить ему всю правду, как поступала всегда, а особенно общаясь с ним. Однако лучше было все же уклониться от откровенности.

– Нет, просто не настолько хорошо, как мне хотелось бы. Пустяки, – выпалила леди Дэвьет, чуть запинаясь. – Во враче я не нуждаюсь. Пройдет.

– Вы уверены? – Врач явно был встревожен. – Если вы не хотите обращаться ко мне, попросите Аллингтона. Он хороший человек и сегодня как раз находится здесь.

– Если мне не станет лучше, так я и поступлю, – солгала его гостья. – Но я пришла походатайствовать за одного человека по фамилии Берк. Его положили сегодня, и он, безусловно, заслуживает вашей помощи. – И она подробно описала заболевание несчастного пациента, слушая свой голос словно бы со стороны.

Уже через несколько секунд ее собеседник поднял руку:

– Все понятно, я посмотрю его, вам незачем уговаривать меня. – И он вновь внимательно поглядел на Калландру. – Вас что-то смущает, моя дорогая? Вы явно ужасно расстроены. Неужели мы все-таки не доверяем друг другу, и вы можете отказаться от моей помощи? – Это было явное приглашение рассказать, в чем дело, и миссис Дэвьет понимала, что отказом не только закроет дверь, которую еще труднее будет отворить в следующий раз, но и причинит своему другу боль. Она угадывала все это в его глазах, и сердце ее пело.

Калландру душили непролитые слезы. Ее одиночество, начавшееся задолго до смерти мужа, еще с тех пор, когда он начал бывать с ней резок, – нет, он не был груб, просто не желал перекинуть мост через различия, существовавшие между ними, – вся тоска ее изголодавшегося сердца трепетным огоньком вспыхнули в ее душе.

– Меня все мучает это несчастное убийство и суд, – ответила леди, уставившись в пол. – Просто не знаю, что думать, и все расстраиваюсь, а не стоило бы… Мне очень жаль, что я обременяю вас своими переживаниями… у вас ведь хватает и собственных.

– И это всё? – Доктор глядел на нее с любопытством, чуточку недоумевая.

– Мне нравилась эта девушка, Пруденс, – проговорила Калландра, поглядев на него: по крайней мере в этих ее словах не было лжи. – Она напоминала мне одну молодую женщину, которая еще более дорога мне. А сейчас я просто устала, и завтра мне будет лучше. – И она заставила себя улыбнуться, ощущая, что этот жест ей не удался.

Бек ответил ей улыбкой, мягкой и грустной. Тем не менее миссис Дэвьет сомневалась в том, что он ей поверил. Неоспоримо было одно: она не могла заставить себя спросить его о Марианне Гиллеспи. Ее страшил любой ответ.

Калландра поднялась на ноги и попятилась к двери.

– Благодарю вас за мистера Берка, я не сомневалась, что вы возьмете его. – Протянув руку к двери, она коротко и скорбно улыбнулась врачу и исчезла.


Едва Рэтбоун вошел в камеру, как сэр Герберт повернулся к двери. Снизу, с помоста зала суда, за исключением немногих моментов, этот человек казался уверенным и спокойным, но с близкого расстояния, в жестком свете одной высокой лампы, выглядел он ужасно. Лицо его отекло, а под глазами залегли густые тени, словно недолгий и прерывистый сон не приносил ему облегчения. Как врач, он знал пределы жизни и смерти и хорошо представлял физическую хрупкость человека, предпринимая какие-то действия или воздерживаясь от них. Его решения всегда определяли судьбу других людей, но сейчас Стэнхоуп был беспомощен. Всем здесь распоряжался его адвокат, а он ничего не мог сделать, и это пугало его. Испуг проступал в глазах хирурга и в движениях головы… Страх словно бы незримо присутствовал в атмосфере тюремной камеры.

Оливер привык ободрять людей, ничего им на самом деле не обещая. Это было частью его профессии. С Гербертом подобное едва ли могло пройти: все обычные в таких случаях фразы и уловки он прекрасно знал и сам. А причины для страха у него были вполне реальны.

– Итак, дело принимает плохой оборот? – без предисловий проговорил заключенный, не отрывая глаз от лица Рэтбоуна; во взгляде его угадывались и надежда, и страх.

– Пока рано судить, – не желая лгать, заверил его юрист. – Однако ваши слова недалеки от истины, пока мы не сумеем найти выход из положения.

– Но обвинитель не может доказать, что именно я убил Бэрримор. – В голосе сэра Герберта слышалась откровенная, пусть и легкая, паника. Оба заметили эту нотку страха, и медик покраснел. – Я же невиновен! Но эта дурацкая мысль о том, что я завел с нею роман, просто невозможна. Если бы вы только знали эту женщину, подобное вам и в голову бы не пришло. Откровенно говоря, она даже отдаленно… даже отдаленно не была склонна к подобным мыслям! Я не могу объясниться яснее.

– Но можете ли вы представить другое объяснение ее письмам? – спросил Рэтбоун без особой надежды.

– Нет, не могу. Вот это и пугает меня! Настоящий кошмар. – С каждым словом страх в голосе врача делался все острее. Не отводивший взгляд от его лица адвокат полностью верил ему. Он не один год оттачивал свои суждения, ставя на них свою профессиональную репутацию. Сэр Герберт Стэнхоуп говорил правду. Он не знал, что имела в виду Пруденс Бэрримор, и это непонимание пугало его больше всего… Непонятная цепь событий против воли увлекала его за собой, угрожая внезапной смертью.

– Что, если это какая-нибудь злобная шутка? – спросил Оливер, не зная, на что еще надеяться. – Случается, люди пишут странные вещи в своих дневниках. Она могла, например, воспользоваться вашим именем, чтобы прикрыть кого-то другого?

На встревоженном лице Герберта промелькнула надежда.

– Да-да, такое вполне возможно! Но я не имею ни малейшего представления о том, кого она могла бы иметь в виду… Боже, если бы я только знал! Но зачем ей было делать что-то подобное? Она ведь просто писала сестре, не рассчитывая, что ее письма станут известными публике…

– Или мужу ее сестры? – вставил защитник, понимая всю глупость подобного предположения.

– Вы имеете в виду интрижку с мужем сестры? – В голосе обвиняемого слышалось сомнение.

– Нет, – терпеливо пояснил Оливер. – Возможно, что супруг Фейт мог прочитать эти письма… Ведь мужья нередко читают переписку своих жен!

– Ах, вы про это! – Лицо Стэнхоупа прояснилось. – Да, конечно. Вполне естественный поступок… Я и сам так поступал время от времени. Да, такое объяснение возможно. Тогда нужно найти того человека, на которого она намекала! А что говорит ваш Монк? Не может ли он найти его? – Облегчение вновь оставило лицо врача. – Но времени осталось немного! Не можете ли вы попросить, чтобы объявили перерыв… отложили рассмотрение дела, как там это зовется?

Рэтбоун задумался.

– Ваше предположение позволяет мне более тщательно отнестись к допросу миссис Баркер, – ответил он и с холодком вспомнил, что Фейт Баркер сама отдала письма Уильяму, стремясь добиться повешения сэра Герберта. Что бы ни имела в виду Пруденс, ее сестра не знала ни о каких секретах… Адвокат попытался спрятать свое разочарование и понял, что не сумел этого сделать.

– Но должно же быть объяснение! – в отчаянии проговорил хирург, стиснув кулаки. – Черт побери, я никогда не испытывал даже малейшего личного интереса к этой женщине! И никогда не говорил ничего, что могло бы… – И вдруг слепой ужас наполнил его глаза. – О боже! – Он расширившимися глазами поглядел на Рэтбоуна. Тот ждал продолжения разговора, балансируя на краю надежды.

Герберт сглотнул, попытался заговорить сухими губами, откашлялся и заговорил снова:

– Я же хвалил ее! Я превозносил ее усердие и способности! Она могла принять мои слова за восхищение собой! Я так часто ее хвалил… – На верхней губе и на лбу хирурга выступила густая испарина. – Я не знал сестры лучше. Она работала с толком и быстро, повиновалась, не забывая про разумную инициативу. Она всегда была безупречно честна. Никогда не жаловалась на долгие часы работы и за жизнь больного билась как тигр. – Он не отводил глаз от Оливера. – Но перед Ликом Господним клянусь, во всех моих похвалах не было ничего личного… Просто комплименты, за которыми ничего не стояло! – Он обхватил голову руками. – Боже, оборони меня впредь от работы с молодыми женщинами из хороших семей, рассчитывающих на жениха!

Юрист не без ужаса в душе отметил, что желание это, возможно, исполнится: Стэнхоупу впредь не придется работать с подобными дамами по причинам, непосредственно не связанным с волей Господней.

– Я сделаю все, что смогу, – ответил он голосом, куда более твердым и уверенным, чем позволяли обстоятельства дела. – Не унывайте, сомнения в вашей виновности достаточно обоснованны, а ваша манера поведения на суде является одним из самых сильных аргументов. Джеффри Таунтон не может считать себя свободным от подозрений, и мисс Катбертсон тоже. Есть и другие кандидатуры, например, Кристиан Бек.

– Да, – сэр Герберт медленно поднялся, заставляя себя обрести спокойствие. Годы, отданные безжалостной самодисциплине, наконец помогли ему одолеть внутренний страх. – Только сомнения! Боже мой, подобный исход погубит мою карьеру!

– Но не навсегда, – ответил Рэтбоун абсолютно искренне. – Если вас оправдают, дело останется открытым, а истинного убийцу найдут через очень короткое время – быть может, даже через несколько недель.

Но оба они прекрасно понимали, что даже за сомнения еще надлежит побороться. Причем на то, чтобы спасти врача от виселицы, у них оставалось всего лишь несколько дней. Адвокат протянул руку, чтобы подбодрить обвиняемого, и тот задержал его руку в своей дольше, чем это было необходимо, – словно хватаясь за спасательный канат. В прощальной улыбке его было больше отваги, чем уверенности. Оливер оставил своего подзащитного с таким стремлением бороться, какого он не мог вспомнить за долгие годы своей карьеры.


Глава 9 | Смерть внезапна и страшна | * * *