home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



Глава 4

Уильям приступил к расследованию, но начал не с госпиталя – ведь там все будут держаться настороже, и своими расспросами он мог бы даже скомпрометировать Эстер. Поэтому он направился поездом по Большой Западной дороге[7] в Хануэлл, где проживало семейство Пруденс Бэрримор. Светило солнце, дул ветерок, и прогулка от станции через поле к деревне и дальше по Грин-лейн к месту, где река Брент встречается с каналом Грэнд-Джанкшн, вне сомнения, доставила бы сыщику одно удовольствие, если бы только ему не предстояла встреча с людьми, только что потерявшими дочь при самых трагических обстоятельствах.

Дом Бэрриморов оказался крайним справа, и вода омывала дальнюю оконечность их сада. Радостный солнечный свет, пересвист птиц и плеск воды мешали заметить спущенные шторы за стеклами, в которых отражались ползучие розы, и неестественную тишину в доме. Лишь оказавшись у самой двери, детектив заметил черный креп на молотке – знак того, что этот дом посетила смерть.

– Да, сэр! – посмотрела на него покрасневшими глазами грустная служанка.

Монк несколько часов продумывал, как представиться этим людям, чтобы они не увидели в его расспросах всего лишь праздное любопытство к их трагедии… Ныне Уильям был лишен официального положения в полиции, и это весьма затрудняло его действия. Было бы глупо подвергать сомнению способности Дживиса, однако неприязнь к Ранкорну просто въелась в память детектива… и хотя от его воспоминаний сохранились лишь какие-то обрывки, в их с начальником взаимном антагонизме трудно было усомниться. Причиной для неприятия мог послужить любой жест Ранкорна, сама его походка… Словом, эта вражда стала столь же естественной для Монка, как инстинктивное движение, которым уклоняются от мелькнувшей перед лицом руки.

– Доброе утро, – вежливо проговорил он, подавая свою визитную карточку. – Меня зовут Уильям Монк. Леди Калландра Дэвьет, попечительница Королевского госпиталя и приятельница покойной мисс Бэрримор, просила меня выяснить у мистера и миссис Бэрримор, не нужна ли им какая-то помощь. Не будут ли они так любезны переговорить со мной? Конечно, мой приход весьма не ко времени, однако существуют и такие дела, которые, увы, не могут ждать.

– О… – на лице служанки проступило сомнение. – Я спрошу, сэр, но не могу обещать, что вас примут. Судя по вашим словам, вам известно, что мы только что понесли тяжелую утрату.

– И все же я прошу вас. – Сыщик чуть заметно улыбнулся.

Оставив его в коридоре, служанка с некоторой неуверенностью отправилась выполнять его поручение – известить своих хозяев о прибытии гостя.

Очевидно, в этом доме не было малой столовой или гостиной, удобных для приема незваных посетителей. С привычным любопытством Монк огляделся вокруг. Жилище всегда многое говорит о своих хозяевах… об их финансовом положении, вкусах, образовании, склонности к путешествиям; даже о предрассудках и о том, какими они хотят казаться в глазах окружающих. Ну, а когда имеешь дело с жилищами, прослужившими семье не одно поколение, можно узнать кое-что и об их предках, а значит, и о воспитании.

Коридор в доме Бэрриморов мог сказать Уильяму немногое. В этом просторном коттедже, с невысокими окнами, низким потолком и дубовыми балками, могло уютно устроиться большое семейство, однако сам собою дом не мог развлечь гостя или произвести на него впечатление. Пол в коридоре оказался дощатым, возле стен стояли несколько обитых ситцем кресел. Ни книжных шкафов, ни портретов – тех предметов, по которым можно легко судить о вкусах обитателей. Одинокая вешалка для шляп ни о чем особо не говорила. Она не могла похвастать даже прогулочной тростью – на ней висел лишь один изрядно потрепанный зонт.

Служанка вернулась с прежним унынием на лице:

– Прошу вас сюда, сэр. Мистер Бэрримор примет вас в кабинете.

Монк покорно последовал за ней через холл, в заднюю часть дома, в на удивление приятную комнату, выходившую окнами в сад. За французскими стеклянными дверями открывалась подстриженная лужайка, которую замыкали склонившиеся к воде ивы. Цветов оказалось немного, однако со вкусом подобранные кусты могли похвастаться изумительным разнообразием листвы.

Мистер Роберт Бэрримор оказался высоким худощавым человеком, наделенным живым, полным воображения лицом. Воспользовавшись описанием Пруденс, данным ему Калландрой, сыщик без труда догадался, от кого именно покойная сестра милосердия унаследовала черты лица и сложение. Удивительное сходство делало потерю еще более болезненной для отца. Тот не просто потерял дочь – он лишился части самого себя. Уильям ощущал собственную вину: что значат закон и даже справедливость перед лицом подобного горя? Никакое судебное решение, никакая кара убийцы не вернет этому человеку дочь и не отменит случившееся. Да и есть ли вообще смысл в земной мести за преступления?

– Доброе утро, сэр, – невеселым голосом проговорил Бэрримор. На лице его написано было глубокое горе, однако хозяин не стал извиняться или пытаться скрыть свои чувства. Он неуверенно поглядел на Монка. – Служанка сказала мне, что вы пришли по поводу смерти нашей дочери. Она не упомянула полицию, но я полагаю, что вы оттуда? Еще она сказала о какой-то леди Дэвьет, но это, должно быть, недоразумение… Я не знаком ни с кем из носящих это имя.

Монк пожалел, что не наделен даром смягчать свои слова, однако, быть может, лучше было обратиться к правде и не удлинять разговор предисловием.

– Вы не совсем поняли, мистер Бэрримор. Прежде я служил в полиции, но теперь оставил ее и работаю частным детективом. – Как же не нравились Уильяму эти слова! Словно он все время ловит мелких жуликов и заблудших жен… – Леди Калландра Дэвьет, – вот это звучало получше! – является одной из попечительниц госпиталя. Она весьма огорчена кончиной мисс Бэрримор и сомневается в том, что полиция сумеет выяснить все обстоятельства дела и завершить его надлежащим образом, если в преступлении окажутся замешанными влиятельные персоны. Поэтому она попросила меня оказать ей любезность и расследовать дело параллельно с полицией.

Беглая улыбка промелькнула по лицу Роберта и тут же исчезла.

– А вы, значит, не опасаетесь влиятельных людей, мистер Монк? На мой взгляд, ваше положение существенно более уязвимо. Ведь полицию поддерживает хотя бы правительство…

– О, важные особы тоже бывают различной величины, – ответил Уильям.

Хозяин дома нахмурился. Они с сыщиком продолжали стоять, а за стенами очаровательной комнаты трепетал листвой сад… Разговор не позволял детективу сесть.

– Ну, будем надеяться, что подобные люди не окажутся замешанными в смерти Пруденс. – Последние два слова Бэрримор выговорил так, что сразу стало понятно – несчастный отец никак не может связать их между собой и боль в его душе еще не притупилась.

– Я тоже не предполагаю этого, – ответил Монк. – Но при расследовании убийств нередко вскрываются сложные обстоятельства… события, которые люди предпочитают держать в секрете. Некоторые готовы пойти на все, чтобы скрыть их, даже если при этом остаются невыясненными обстоятельства преступления.

– И вы полагаете, что сумеете выяснить нечто такое, на что не способна полиция? – усомнился его собеседник, любезный тон которого не скрывал его недоверия.

– Не уверен, но попробую. В прошлом мне неоднократно случалось преуспевать там, где полицейских ждала неудача.

– В самом деле? – Это был не вызов и даже не вопрос, а просто вежливая реплика. – Ну, что же мы можем вам сказать. Я ничего не знаю об этом госпитале. – Бэрримор поглядел в окно на освещенную солнцем листву. – На самом деле я вообще мало знаю о состоянии дел в медицине. Я коллекционирую редких бабочек и даже являюсь некоторым авторитетом в этой области. – С грустной улыбкой он поглядел на сыщика. – Но все это теперь совершенно бесполезно, так ведь?

– Что вы! – с пылом возразил Монк. – Изучение прекрасного никогда не бывает бесполезным, в особенности когда человек стремится понять и сохранить его.

– Спасибо вам, – в голосе хозяина послышалась искренняя благодарность. – Это, конечно, мелочь, но когда твой дом посещает такая трагедия, начинаешь ценить каждое доброе слово. – Поглядев на Уильяма, он вдруг заметил, что они все еще стоят и что он забыл о гостеприимстве. – Прошу вас, садитесь, мистер Монк, – проговорил мужчина, опускаясь в кресло. – Скажите, чем я могу помочь вам. Но я в самом деле не понимаю…

– Расскажите мне о вашей дочери.

Роберт заморгал.

– Но чем это может помочь? Я не сомневаюсь в том, что ее убил какой-то безумец! Нормальный человек просто не мог этого сделать… – Ему пришлось умолкнуть, чтобы овладеть собой.

– Скорее всего, вы правы. – Уильям дал ему возможность успокоиться. – Но преступление мог совершить и знакомый ей человек, тот, кого она знала. Даже лунатик не полностью теряет рассудок, а у нас нет оснований предполагать, что в этом госпитале может найтись сумасшедший. Там исцеляют тела, а не души. Безусловно, полиция самым тщательным образом выяснит, не забрел ли туда какой-нибудь незнакомец. Вы можете в этом не сомневаться.

Бэрримор все еще не мог справиться с горем и, не понимая, глядел на гостя.

– Итак, вы хотите узнать побольше о Пруденс? – уточнил он. – Но я не могу представить себе даже единственную причину, по которой человек, знавший мою дочь, мог пожелать ей зла.

– Как я слышал, она служила в Крыму?

Отец убитой неосознанно расправил плечи.

– Вы правы. – В голосе его послышалась гордость. – Пруденс отправилась туда в числе первых. Помню тот день, когда она оставила дом. Пруденс была тогда так молода… так молода… – Глаза пожилого мужчины глядели куда-то за спину Монка, в место, доступное лишь его собственному внутреннему зрению. – Лишь молодые настолько уверены в себе; они еще не представляют, чего можно ожидать от мира. – Бэрримор улыбнулся, одолевая глубокую скорбь. – Они не думают, что впереди их может ждать неудача или даже смерть. Все это для других, а им назначено бессмертие… согласитесь, они все так считают!

Детектив не стал его прерывать.

– Пруденс взяла с собой простой чемоданчик, – продолжил Роберт. – Несколько серых платьев, чистое белье, пару ботинок, Библию и дневник… и книги по медицине… Она хотела стать доктором, понимаете? Невозможная мечта, я понимаю это, но это не останавливало ее. Она много знала. – Впервые Бэрримор посмотрел прямо на Монка. – Пруденс была очень умна. Учеба давалась ей очень легко. Не то что ее сестра Фейт… Та совершенно иная. Они любили друг друга. С тех пор как Фейт вышла замуж и переехала на север, они писали друг другу письма не реже раза в неделю, – в голосе несчастного отца слышалось горе. – Она…

– И насколько же сестры были различны? – спросил Монк, перебив хозяина, чтобы избавить его от горестных воспоминаний.

– Как вы сказали? – Тот все еще глядел за окно, в парк, пытаясь увидеть среди его деревьев счастливые тени воспоминаний. – О, Фейт всегда хохотала… любила танцевать… Любила вещи… хорошенькая такая, игривая… Ей легко удавалось понравиться людям. – Он улыбнулся. – За ней ухаживала целая дюжина молодых людей, и она выбрала Джозефа Баркера – на первый взгляд обыкновенного, даже немного застенчивого. Он даже чуть заикался, когда волновался. – Бэрримор слегка качнул головой, словно бы это до сих пор его удивляло. – Танцевать он не умел, а Фейт обожала плясать! Но она сделала более разумный выбор, чем мы с ее матерью. Они с Джозефом очень счастливы.

– А Пруденс? – вернул его к главной теме разговора сыщик.

Свет оставил лицо осиротевшего отца.

– Пруденс? Она не хотела выходить замуж: ей нужна была только медицина… только работа. Она мечтала лечить людей… и изменить порядок вещей! – Он вздохнул. – И постоянно стремилась узнавать новое. Конечно же, мать хотела, чтобы она вышла замуж, но Пруденс отказала всем женихам, а их у нее тоже хватало. Она была очень приятной девочкой… – Он умолк, сопротивляясь нахлынувшей боли.

Монк промолчал: нужно было дать собеседнику время вновь овладеть собой. Где-то за садом залаяла собака, а с другой стороны донесся детский смех.

– Простите, – сказал Бэрримор, помедлив. – Но я так ее любил… Нельзя иметь любимчиков среди детей, но мы с Пруденс так хорошо понимали друг друга! У нас с нею было столько общего: идеи, мечты… – Голос его был полон невыплаканных слез, и вскоре он опять замолчал.

– Благодарю вас за то, что вы уделили мне кроху своего времени, сэр. – Уильям поднялся на ноги. Разговор становился невыносимым, а он уже выяснил все, что мог. – Я попытаюсь все разузнать в госпитале, но здесь, наверное, у Пруденс были друзья, с которыми она недавно встречалась… быть может, они о чем-то догадываются?

Роберт очнулся от своих горестных дум.

– Не знаю, чем они могут помочь, но если что-то найдется…

– Кроме того, я бы хотел еще переговорить с миссис Бэрримор, если она достаточно хорошо себя чувствует.

– Миссис Бэрримор? – удивился хозяин.

– Возможно, она сумеет сказать мне кое-что полезное о своей дочери… какой-нибудь тривиальный факт, который тем не менее может привести к важному выводу.

– О… да, наверное, вы правы. Я спрошу, как она себя чувствует. – Бэрримор чуть качнул головой. – Ее сила просто удивляет. Она перенесла весь этот ужас легче меня…

Хозяин дома извинился и отправился к жене. Вернулся он буквально несколько мгновений спустя и провел детектива в хорошо обставленную комнату с цветастыми софами и креслами. Ее украшали вышивки на стенах и разные мелочи. Книжный шкаф был плотно заставлен книгами, причем выбранными по содержанию, а не за переплет. Рядом с натянутой на пяльцы вышивкой лежала корзинка с шелковыми нитками.

Миссис Энн Бэрримор, опрятная женщина в пышной юбке, оказалась совсем невысокой – много ниже своего мужа. Ее убранные под чепец волосы чуть поседели. Конечно, она была в черном, и тонкие черты ее лица обнаруживали следы недавних слез. Однако она держалась предельно собранно. Изящно, не вставая, женщина поприветствовала гостя, протянув ему свою руку, красоту которой подчеркивали кружевные митенки.

– Здравствуйте, мистер Монк. Мой муж сказал, что вы друг леди Калландры Дэвьет… попечительницы госпиталя, где работала бедная Пруденс. Благодарю вас за сочувствие к нашей трагедии.

Уильям безмолвно восхитился дипломатичностью хозяина. Ему не пришло в голову столь простое и элегантное объяснение своего интереса к случившемуся.

– Об этой утрате скорбят многие, сударыня, – громко проговорил он, прикасаясь губами к кончикам ее пальцев. Если Бэрримор решил представить его джентльменом, сыщик сыграет свою роль с истинным удовлетворением. Хотя бы ради миссис Бэрримор, чтобы пощадить ее и избавить от ощущения низости, вторгшейся в ее жизнь.

– Для нас это действительно ужасная потеря, – согласилась женщина, несколько раз моргнув. Она показала Уильяму, где сесть, и тот принял ее предложение. Мистер Бэрримор застыл возле ее кресла с несколько отстраненным выражением на лице, но словно на страже. – Впрочем, не следует удивляться случившемуся…. Это было бы наивно, не так ли? – Хозяйка посмотрела на детектива удивительно чистыми голубыми глазами.

Тот смутился и промолчал, опасаясь произнести не те слова.

– Она была у нас такой своевольной, – проговорила миссис Бэрримор, чуть поджимая губы на каждом слове. – Очаровательная, но такая упрямая… – Она поглядела за спину гостя, в окно. – У вас есть дочери, мистер Монк?

– Нет, сударыня.

– Тогда мой совет будет вам бесполезен, разве что вы когда-нибудь еще обзаведетесь своими девицами. – Энн повернулась к нему, и на губах у нее мелькнула призрачная улыбка. – Поверьте мне, даже просто хорошенькая девушка способна причинить изрядные хлопоты своим родителям. А с красавицей бед еще больше. Даже если она сознает свои достоинства, то просто вместо одних ошибок совершает другие… – Она снова стиснула губы. – Но хуже всех интеллектуальная девица. Скромная девушка, хорошенькая, но не чересчур, у которой хватает ума, чтобы знать, как доставить людям удовольствие и обойтись без всех этих наук, – вот самая лучшая молодая особа на свете. – Хозяйка внимательно поглядела на собеседника, чтобы убедиться в том, что тот понял. – Такую девушку всегда можно научить послушанию, домоводству и хорошим манерам.

Мистер Бэрримор неловко кашлянул, переступив с ноги на ногу.

– Да, я знаю, о чем ты подумал, Роберт, – проговорила Энн, словно он что-то сказал. – Мол, девушка не виновата, если наделена тонким умом. А я тебе говорю: всем было бы гораздо лучше, если бы Пруденс пользовалась им как положено женщинам: читала книги, при желании писала стихи, болтала с подругами… – Женщина сидела на краешке кресла в окружении пышных юбок. – Ну, а потом пусть бы она занималась больными, раз у нее был к этому дар. Сколько вокруг дел для особы, склонной к благотворительности! Один Господь сосчитал часы, которые я провела, занимаясь подобными вещами… Не могу даже назвать все комитеты, в которых участвовала. – Женщина принялась загибать пальцы в митенках: – Комитет, созданный, чтобы кормить бедных, чтобы пристраивать девиц, потерявших добродетель и непригодных к домашней службе, и так далее… – Миссис Бэрримор возвысила голос. – Но Пруденс они не устраивали! Ей нужна была только медицина. Моя дочь читала книжки с такими картинками, на которые ни одна приличная женщина даже смотреть не станет! – На лицо ее легла тень неодобрения. – Конечно, я пыталась переубедить ее, но она была так упряма…

Роберт Бэрримор, хмурясь, наклонился вперед:

– Моя дорогая, нельзя приказать человеку стать другим. Пруденс по природе своей не могла забросить учебу. – Говорил он мягко, но с ноткой усталости в голосе, как будто произносил эти слова не впервые… и словно обращаясь к глухой.

Энн напряглась, и на лице проступило решительное выражение.

– Обычные люди принимают мир таким, какой он есть.

Она глядела не на мужа, а на одну из картин на стене, изображавшей идиллию на конском дворе.

– Есть такие вещи, которые можно себе позволить, а есть и другие, каких лучше не делать, – продолжила миссис Бэрримор, и ее красивые губы скорбно сомкнулись. – Боюсь, что Пруденс так и не поняла разницы. И в этом причина трагедии. – Она покачала головой. – А ведь наша дочь могла бы сейчас жить – и жить счастливо! Если бы только она оставила свои глупые мечтания и вышла замуж за кого-нибудь – скажем, за бедного Джеффри Таунтона, это весьма достойный молодой человек. Но теперь, конечно, слишком поздно. – Тут глаза ее вдруг наполнились слезами. – Простите меня, – проговорила миссис Бэрримор, сдержанно хлюпнув носом. – Я не могу противиться горю.

– О! Подобное испытание согнет любого, – торопливо вставил Монк. – Но все-таки ваша дочь была удивительной женщиной. Она принесла утешение многим страдальцам. Вы вправе гордиться ею.

Роберт ответил ему скорбной улыбкой: чувства мешали ему говорить.

Супруга его с легким недоумением поглядела на сыщика, словно бы похвала Пруденс удивила ее.

– Вы сказали о мистере Таунтоне в прошедшем времени, миссис Бэрримор, – осведомился тот. – Неужели он умер?

Женщина удивилась еще сильнее:

– О, что вы! Нет, мистер Монк. Бедный Джеффри жив… теперь уж все равно поздно для Пруденс, для моей бедной девочки… Теперь, без сомнения, Джеффри женится на этой Наннете Катбертсон. Она так давно его домогается! – На миг выражение на ее лице переменилось, и на нем проступило некое подобие ревности. – Ведь пока наша дочь была жива, Джеффри не хотел даже глядеть на Наннету! Он забегал сюда на прошлой неделе, интересовался Пруденс, узнавал, как она живет в Лондоне и когда мы ожидаем ее в гости…

– Джеффри так и не понял ее, – грустно проговорил Бэрримор. – Он всегда надеялся, что если будет терпеть и ждать, она непременно изменит свои убеждения, оставит свои занятия и навсегда вернется домой.

– И в конце концов она наверняка так бы и поступила, – торопливо вставила его жена, – только, скорее всего, слишком поздно! Молодая женщина не столь уж долгое время остается привлекательной для мужчины, который стремится жениться и завести семью! – В голосе ее послышалось волнение. – Пруденс словно не понимала этого, хотя Господь знает, как часто я ей говорила: время не будет тебя ждать. Однажды ты это поймешь. – Глаза миссис Бэрримор вновь наполнились слезами, и она отвернулась.

Роберт был явно смущен – Монк уже мог догадаться о противоречиях в этой семье, – но добавить к словам жены уже ничего не мог.

– А где я могу отыскать мистера Таунтона? – поинтересовался сыщик. – Если он часто встречался с мисс Бэрримор, то, возможно, знал и людей, с которыми у нее были раздоры…

Услышав столь необычное предположение, Энн посмотрела на него, явно на миг забыв о своем горе.

– Джеффри? Он и слыхом не слыхал про таких, кто способен совершить убийство! Мистер Монк, Джеффри – самый добродетельный молодой человек, более респектабельного джентльмена трудно даже представить. Его отец преподавал математику, – женщина подчеркнула последнее слово. – Мой муж хорошо знал покойного: тот умер четыре года назад и оставил Джеффри хорошее состояние. – Она кивнула. – Остается лишь удивляться тому, что он до сих пор не женился! Обычно молодым людям мешают завести семью финансовые ограничения. Пруденс даже не понимала, как ей повезло, что он согласился ее ждать.

Уильяму было нечего сказать на это.

– А где он живет, сударыня? – поинтересовался он.

– Джеффри? – Брови его собеседницы поднялись. – В Литтл-Илинге. Если идти по Бостон-лейн, надо свернуть налево, а там по дороге около мили с четвертью, а потом по левую руку окажется ипподром. Джеффри обыкновенно там и живет. Спросите у кого-нибудь. Я полагаю, что так будет проще, чем попытаться описать вам его дом, хотя он и достаточно заметный. Впрочем, там все дома хороши. Очень приятный район.

– Благодарю вас, миссис Бэрримор, это очень хороший совет. А как насчет мисс Катбертсон, которая, очевидно, видела в мисс Бэрримор соперницу? Где мне отыскать ее?

– Нанетту Катбертсон? – Печать неприязни вновь легла на лицо Энн. – О, эта особа живет на ферме Уайк, по ту сторону железной дороги, на краю парка Остерли. – Миссис Бэрримор улыбнулась одними губами. – Очень подходящее место для девицы, так любящей лошадей… Не знаю, как вам туда попасть… нужно идти кругом через Бостон-лейн. Можно нанять экипаж, иначе придется идти через поле. – Она взмахнула рукой, прощаясь с гостем. – Берите прямо на запад, а когда поравняетесь с фермой Бостон, там и ищите. Я-то всегда езжу туда, так что, кажется, ничего не напутала.

– Благодарю вас, миссис Бэрримор. – Монк поднялся на ноги и вежливо поклонился. – Извините за вторжение. Я самым решительным образом благодарен вам за помощь.

Роберт бросил на него быстрый взгляд:

– Позволяет ли этика вашей профессии известить нас, если вы что-нибудь выясните?

– Сперва я должен буду сообщить все новости леди Калландре, но она, безусловно, охотно поделится ими, – ответил Уильям. Он не знал, чем помочь этому тихому скорбному человеку, но не без оснований надеялся, что леди Дэвьет избавит его от необходимости описывать болезненные для отца Пруденс подробности убийства, розыска и суда над преступником. Он еще раз поблагодарил несчастных родителей и вновь принес им свои соболезнования. Мистер Бэрримор проводил гостя до двери, и сыщик оставил его дом.

День выдался по-настоящему летним, и Уильям наслаждался получасовой прогулкой, которая привела его с Грин-лейн в Литтл-Илинг, к дому Джеффри Таунтона. По пути Монк обдумывал предстоящий разговор. На непринужденную беседу рассчитывать не приходилось. Джеффри мог даже отказаться принять его. Люди переживают горе по-разному. У некоторых первым приходит гнев, не скоро смягчающий боль. Кроме того, нельзя было исключить и то, что именно Таунтон и убил Пруденс! Потому что устал от ожидания… Или же разочарование наконец заставило его преступить все допустимые пределы гнева. Или он потерял власть над собой из-за иных страстей, а потом раскаяние велело ему жениться на Нанетте Катбертсон. Надо бы повыспросить у Ивэна точные результаты медицинского обследования. Скажем, не была ли Пруденс Бэрримор в тягости? Учитывая слова ее отца, подобное было весьма маловероятно, но именно отцы частенько не знают об этой стороне жизни своих дочерей – намеренно или же по небрежению.

Погода действительно была великолепной. По обе стороны аллеи тянулись поля, легкий ветер качал уже золотившиеся пшеничные колосья – стояла середина лета. Еще через пару месяцев на поле выйдут жнецы, чтобы гнуть спины в пыльный и жаркий день. От них будет пахнуть теплой соломой, а где-нибудь за деревьями укроется фургон с сидром и буханками хлеба. Монк словно уже слышал ритмичный посвист косы и ощущал на своей коже капли пота и холодное прикосновение ветерка. Вспомнилась ему и тень повозки, жажда и прохладный сладкий сидр, пропитанный ароматом прошлогодних яблок…

«И где же это я работал на ферме?» – Уильям опять ничего не обнаружил в своей памяти. Было ли то на юге или дома, в Нортумберленде, прежде чем он подался в Лондон – научиться зарабатывать деньги и преобразиться в некое подобие джентльмена?

Детектив не знал, когда и как это было. Воспоминания о работе в поле исчезли, как и все остальные… быть может, и к лучшему. Скорее всего, и за ними пряталось нечто личное – врезавшееся в его душу столь же глубоко, как память о Гермионе. Собственно, боль оставила не сама потеря любимой… Скорее это было перенесенное унижение, сознание собственной ошибки – как у него хватило ума полюбить женщину, просто неспособную разделить глубокое чувство? Хорошо хоть, что Гермиона была честна с ним и откровенно призналась, что даже не пыталась полюбить его! Ведь любовь опасна, она может ранить… «Зачем волновать себя?» – так она тогда и сказала.

Нет, пусть любые воспоминания, которые он впредь позволит себе, ограничатся профессиональными темами! Здесь по крайней мере все хорошо: в прошлом Монк обнаруживал блестящие способности. Даже его злейший враг – вроде бы это все-таки был Ранкорн – никогда не отрицал его мастерства… Острый разум и интуиция, умение делать верные выводы и решительно использовать их сделали Уильяма отличным детективом.

Отмеривая крупные шаги, он слышал только прикосновения ног к мягкой земле и теплый вздох ветра, доносившийся с поля. Ранним утром здесь пели жаворонки, но сейчас для них слишком поздно…

Однако не одна гордость требовала, чтобы Монк вспомнил прошлое. Как детектив, он должен был учитывать свои прошлые контакты с преступным миром и другие нюансы своего дела… Знать своих должников, по праву опасавшихся его, знать и тех, чьи познания могли оказаться полезными; знать, наконец, и таких, кто сумел пока спрятать свои секреты. Не вспомнив всего этого, работать было немыслимо: пришлось бы начинать как простой новичок, с нуля. А еще сыщик должен был заново познакомиться со всеми своими друзьями и врагами… Ведь потеря памяти могла бы привести его в руки последних.

Последний майский цвет еще оставался на зеленых изгородях, и Уильям утопал в летнем сладостном аромате… Ветви кустов шиповника исчезали то под белой, то под розовой пеной.

Монк повернул направо к выезду и, пройдя какую-то сотню ярдов, увидел ломового извозчика, ведущего за собой коня. Детектив попытался выяснить у возницы место жительства Джеффри Таунтона и, потратив несколько минут, чтобы одолеть его подозрительность, был направлен в нужную сторону.

Дом Джеффри снаружи смотрелся великолепно: штукатурку на его стенах недавно обновили и украсили великолепной лепниной. Дерево и кирпич фасада выглядели безупречно. Должно быть, получив наследство, мистер Таунтон прежде всего взялся за благоустройство своего жилья.

Сыщик вступил на аккуратную, усыпанную гравием дорожку, на которой не было ни травинки – ее недавно поправили граблями, – и постучал в дверь. Недавно перевалило за полдень, и если хозяин окажется дома, то можно будет сказать, что Монка здесь ожидает удача. Если же нет, придется назначить встречу на более позднее время.

Двери открыла молодая служанка, в глазах которой блестело любопытство – опрятно одетый незнакомец у двери явно заинтересовал девушку.

– Да, сэр? – осведомилась она, глядя на детектива.

– Добрый день. Мы с мистером Таунтоном не договаривались о встрече, но если он дома, мне бы хотелось повидаться с ним. Если я зашел чересчур рано, то, наверное, вы подскажете мне, когда я смогу заглянуть еще раз, – сказал Уильям.

– О нет, вовсе нет, сэр, вы пришли как раз вовремя, – заявила служанка, однако сразу же смолкла, осознав, что нарушила правила. Следовало сперва узнать у хозяина, согласен ли тот принять гостя. – То есть я хотела…

Монк улыбнулся.

– Понимаю. Сходите, пожалуйста, и спросите, примет ли он меня. – Он вручил девушке визитную карточку, одну из тех, на которых были обозначены его имя и место жительства, но не род занятий. – Можете сказать вашему хозяину, что я представляю одну из попечительниц Королевского госпиталя на Грейс-Инн-роуд, леди Калландру Дэвьет, – так звучало внушительней, а кроме того, все в этих словах соответствовало истине, по крайней мере формально.

– Да, сэр, – ответила служанка уже с несомненным интересом в голосе. – Если вы простите, я схожу и спрошу его, сэр. – Мелькнув юбками, она повернулась и исчезла, оставив Монка в маленькой столовой.

Джеффри Таунтон спустился вниз меньше чем через пять минут. Ему было чуть за тридцать: высокий мужчина, хорошо сложен, с приятным лицом, русыми волосами, одетый в траур. Горе оставило свой отпечаток на его мягком лице.

– Мистер Монк? Добрый вечер. Чем я могу помочь вам и совету попечителей? – Таунтон протянул гостю руку.

Не забывавший о своем деле, Уильям пожал ее с легкой неловкостью… Впрочем, есть в мире вещи и более существенные.

– Благодарю вас за то, что вы уделили мне время, сэр. И прошу прощения за появление в доме без приглашения, – извинился он. – Дело в том, что я только сегодня утром услышал о вас от мистера Бэрримора. Как вы, наверное, догадываетесь, темой нашей беседы была смерть его дочери.

– Беседа? – Хозяин дома нахмурился. – Вы уверены, что это дело относится к компетенции полиции? – На лицо его легло неодобрение. – Если совет попечителей опасается скандала, я ничем не могу ему помочь. Раз они пользуются в подобных делах услугами порядочных молодых женщин, следует считаться и с возможностью скандала… Я часто пытался доказать это мисс Бэрримор, но безуспешно. Госпиталь – место нездоровое, – продолжил он суровым тоном, – ни физически, ни морально. Посещать подобные места скверно, даже когда речь заходит о хирургической операции, которую нельзя выполнить в домашних условиях. А работающая там женщина всегда подвергается огромному риску. В особенности если она из благородной семьи и не имеет необходимости зарабатывать на жизнь.

Лицо его потемнело от боли. Осознавая бесполезность собственных слов, Таунтон засунул руки в карманы. Он выглядел таким упрямым, возбужденным – и в то же время очень ранимым.

Ивэн пожалел бы его, а Ранкорн согласился бы с ним. Но Монк ощущал только раздражение на слепоту этого человека, стоявшего перед ним на зеленом ковре и не предложившего ему сесть.

– Как я слышал, она работала там из милосердия, а не по финансовым соображениям, – сухо заметил сыщик. – Судя по всему, мисс Бэрримор была весьма одаренной и целеустремленной женщиной. Она работала не из-за необходимости, и это свидетельствует только в ее пользу.

– Но эта работа стоила ей жизни! – с горечью возразил Джеффри и яростно блеснул глазами. – Это трагедия… преступление! К жизни ее не вернуть, но я хотел бы увидеть, как повесят того, кто это сделал!

– Если мы сумеем поймать его, сэр, смею надеяться, что вы будете удостоены этой привилегии, – отрывисто ответил детектив. – Хотя видеть повешение не слишком приятно. Я дважды присутствовал при подобном событии и не хочу вспоминать ни тот ни другой раз.

Таунтон удивленно приоткрыл рот, а потом недовольно скривился:

– Мистер Монк, вы поняли меня слишком уж буквально! Конечно, это отвратительное зрелище. Я только хочу, чтобы свершилось правосудие.

– Понимаю. Это совершенно другое и весьма понятное в данной ситуации чувство. – В голосе Уильяма промелькнуло пренебрежение к тем, кто предпочитает совершать неприятные дела чужими руками… чтобы ничем не смутить себя и спокойно спать, не зная кошмаров, вины, сомнений и жалости.

Сделав над собой некоторое усилие, он вспомнил, зачем пришел сюда, и заставил себя встретить взгляд Джеффри со спокойным и даже любезным выражением на лице.

– Я сделаю все возможное, чтобы добиться этого… можете не сомневаться.

Таунтон смягчился. Забыв свою обиду на сыщика, он возвратился к Пруденс и ее смерти:

– Зачем вы посетили меня, мистер Монк? Чем я могу помочь вам? Я ведь не знаю ничего о том, что там произошло… если не считать моего мнения о самой природе больниц и тех женщин, которые в них работают… но все это, наверно, вам известно и без меня.

Уильям уклонился от ответа.

– Есть ли у вас какие-нибудь мысли о том, почему другие сестры или сиделки могли желать Пруденс зла? – спросил он вместо этого.

Джеффри посмотрел на него задумчивым взглядом:

– На ум приходит много разных ситуаций… А не пройти ли нам в мой кабинет, чтобы поговорить в более удобной обстановке?

– Благодарю вас. – Монк принял приглашение и последовал за хозяином по коридору в очаровательную комнату, оказавшуюся несколько большей, чем он ожидал, и выходящую окнами в розарий и на поля, открывавшиеся за цветущими кустами. В двух сотнях ярдов за ними росли великолепные вязы.

– Какой великолепный вид! – невольно воскликнул сыщик.

– Благодарю вас, – отозвался Таунтон и с напряженной улыбкой указал ему на одно из больших кресел, а сам занял другое, напротив. – Хотите знать мое мнение о сестрах? – вернулся он к теме разговора. – Поскольку совет попечителей обратился именно к вам, полагаю, что вы знакомы с женщинами, которые занимаются этим делом? У них, как правило, нет или почти нет образования… и нет даже тех моральных принципов, которыми следовало бы располагать особам, занимающимися подобным делом. – Он серьезными глазами посмотрел на Монка. – Можно не сомневаться в том, что они завидовали мисс Бэрримор, потому что в их глазах она была богата и работала лишь потому, что хотела, а не по необходимости. Безусловно, образование, благородное происхождение и те жизненные блага, которыми обладала Пруденс, могли пробудить в них зависть. – Хозяин дома поглядел на гостя, чтобы выяснить, как тот отнесся к его словам.

– А что вы думаете о ее возможных ссорах с другими сестрами? – спросил Уильям. – Ведь только разъяренная женщина, да к тому же одаренная чрезвычайной физической силой, могла удушить мисс Бэрримор, не привлекая внимания других людей. Пусть коридоры госпиталя часто пустуют, но палаты всегда полны. Крик снаружи привлек бы к себе внимание.

Таунтон нахмурился.

– Я не совсем понимаю вас, мистер Монк. Вы хотите сказать, что мисс Бэрримор могли убить и не в госпитале? – На лице его проступило презрение. – Неужели совет попечителей надеется отвертеться от ответственности и объявить, что их драгоценная больница здесь ни при чем?

– Ну что вы! – Детектив мог бы сейчас позабавиться, не будь он настолько разъярен. Он презирал чванных глупцов. Как это часто случается, соединение двух этих качеств в одном человеке было для него особенно нестерпимым. – Я просто пытаюсь намекнуть, что драка двух женщин едва ли может закончиться удушением одной из них, – нетерпеливо проговорил он. – Были бы слышны звуки ссоры. Ведь именно драка привлекла внимание доктора Бека и леди Калландры, после чего они и обнаружили труп мисс Бэрримор.

– О! – Джеффри вдруг побледнел, словно внезапно осознав, что речь идет о смерти Пруденс, а не о каком-то академическом примере. – Теперь понимаю. Вы хотите сказать, что преступление было задумано заранее и совершено с холодным сердцем и умом. – Он отвернулся, и теперь лицо его было исполнено горя. – Боже мой, какой ужас! Бедная Пруденс… – Он сглотнул. – Тогда получается, что она все-таки не успела по-настоящему почувствовать боль… так, мистер Монк?

Этого сыщик гарантировать не мог.

– Надеюсь, что это было так, – солгал он. – Все могло случиться очень быстро, в особенности если нападавший был очень силен.

Его собеседник заморгал:

– Значит, это был мужчина. Конечно, подобное более вероятно.

– А мисс Бэрримор случайно не упоминала в разговорах с вами о существовании какой-нибудь личности, досаждавшей ей или причинявшей разные неприятности? – спросил Монк.

Таунтон нахмурился и неуверенно поглядел на него:

– Я не вполне понимаю, что вы имеете в виду?

– Я просто не знаю, как точнее выразиться. Я говорю о тех, кто бывает в госпитале: про докторов, священника, казначея, попечителей, родственников пациентов… словом, всех, с кем она могла столкнуться при исполнении своих обязанностей, – попытался объяснить Уильям.

Лицо Джеффри прояснилось.

– Да, понимаю.

– Ну, и как? Она ни о ком не говорила?

Таунтон подумал мгновение, обратившись глазами к далеким вязам, огромные ветви которых играли зеленью под солнцем.

– Увы, мы с Пруденс редко разговаривали о ее работе. – Глаза его сощурились, но на этот раз не от боли или гнева. – Дело в том, что я не одобрял ее занятий. Правда, она неоднократно упоминала о том почтении, с которым относилась к главному хирургу, сэру Герберту Стэнхоупу, человеку из ее же собственного социального класса. Пруденс испытывала величайшее уважение к его профессиональным способностям. Но, судя по ее словам, ничего личного в их отношениях не было. – Он нахмурился, глядя на Монка. – Надеюсь, вы не это имеете в виду?

– Я ничего не имею в виду, – терпеливо ответил детектив, чуть возвышая голос. – Я просто пытаюсь понять, какой она была, догадаться, что могло послужить причиной трагедии: ревность, страх, честолюбие, месть, жадность… все что угодно. Были ли у нее поклонники, о которых вы знали? На мой взгляд, как женщина она была весьма привлекательной.

– Увы, это так. Упрямая, но очаровательная. – На миг Джеффри отвернулся от гостя, чтобы справиться со своими эмоциями.

Уильям подумал, не извиниться ли ему, но решил, что вежливый жест лишь смутит собеседника. Он никогда не знал, что именно следует говорить в таких случаях. Быть может, правильных слов в подобных ситуациях попросту не существовало?

– Откровенно говоря, – заговорил Таунтон через несколько минут, – она ни разу не говорила мне ни о ком, с кем у нее были какие-нибудь отношения. Впрочем, возможно, она и не стала бы мне говорить, зная, как я к ней относился… ведь она была прямой и честной – ее просто насквозь было видно. Впрочем, думаю, что если бы у нее кто-то был, душевная прямота заставила бы Пруденс все рассказать мне. – На лицо его легла печать полного недоумения. – Она ведь всегда утверждала, что любит лишь медицину и что у нее нет времени на обычные женские устремления и наклонности. Я бы даже сказал, что ее привязанность к наукам только крепла со временем. – Джеффри посмотрел на детектива. – Вы не знали ее до Крыма, мистер Монк. Тогда она была другой… совсем другой. Она была… – Он умолк, подыскивая слово. – Она была… мягче. Да, так: мягче, женственней.

Сыщик не стал спорить, хотя слова сами собой просились ему на язык. Когда это женщины были мягкими? Даже самая кроткая из них? Своих собственных приятельниц он предпочитал описывать любыми эпитетами, но только не этим. Обычай требовал, чтобы женщина внешне являла собой мягкость и кротость, но, как правило, под этой маскировочной оболочкой скрывался стальной панцирь, способный посрамить многих мужчин. А уж сила воли и выносливость знакомых Монку женщин была недоступна даже ему самому. Эстер Лэттерли продолжала бороться за его оправдание, даже когда сдался он сам. Забывая о себе, обманом, угрозами, убеждением она заставила его вновь ощутить веру в себя и собрать все силы для борьбы. И он не сомневался, что Калландра, если потребуется, сделает то же самое. Наверное, и Пруденс Бэрримор была похожа на них: такая же страстная, отважная и целеустремленная в своих побуждениях. А всяким Джеффри Таунтонам трудно даже принять подобные черты, а еще сложнее смириться с ними. Быть может, с такими женщинами вообще трудно иметь дело. Одному Господу ведомо, какой колкой, упрямой, прихотливой, ехидной и самонадеянной бывала иногда Эстер!

Едва Уильям вспомнил про мисс Лэттерли, как его недовольство Таунтоном сразу уменьшилось. Этому мужчине, любившему Пруденс Бэрримор, явно пришлось вытерпеть многое.

– Да-да, понимаю, – негромко проговорил сыщик с призрачной улыбкой на губах. – Для вас эта утрата особенно тяжела. А когда вы в последний раз видели мисс Бэрримор?

– Я видел ее утром того дня, когда она умерла… то есть когда ее убили, – поправился Джеффри, побледнев. – Возможно, мы встречались перед самым убийством.

Монк был озадачен:

– Но она погибла рано утром… между шестью и половиной седьмого.

Таунтон покраснел:

– Да, мы встретились не позднее семи часов утра. Я заночевал в городе, а потом зашел к ней в больницу, чтобы повидаться, прежде чем возвратиться домой на утреннем поезде.

– Выходит, у вас было к ней очень важное дело, если вы побеспокоили ее в такую рань?

– Да, это так. – Джеффри не стал предлагать объяснений и замер – насупившийся и замкнутый.

– Если вы не хотите говорить, позвольте пофантазировать. – Монк посмотрел на него с вызовом и жесткой улыбкой. – Нетрудно предположить, что между вами произошла ссора и что вы в очередной раз выразили неприязнь к ее занятию.

– Считайте, что не ошиблись, – так же жестко ответил его собеседник. – Наш разговор был приватный, и я бы не хотел вспоминать о нем, даже если бы ничего не случилось. Но теперь, когда бедняжка Пруденс мертва, я и вовсе умолчу о нем. – Он с вызовом поглядел на детектива. – Увы, дело складывалось не к ее чести… вот и все, что я могу вам сказать. Я оставил ее в раздражении – самом неподобающем, – но тем не менее в полном здравии.

Монк оставил его слова без комментария. Таунтон явно не допускал, что может оказаться в числе подозреваемых.

– А тем утром она не говорила вам, что опасается кого-нибудь? – спросил Уильям. – Быть может, кто-то грубил ей, обижал… угрожал, наконец?

– Конечно же, нет – иначе я бы и сам сказал вам. Могли бы и не спрашивать.

– Понимаю. Благодарю вас за всю предоставленную помощь. Безусловно, леди Калландра будет весьма признательна вам. – Сыщик понимал, что разговор следует закончить соболезнованием, но слова сочувствия не шли с его губ. Он сдержал свое раздражение – хватит с Джеффри и этого! – и поднялся. – Не смею больше тратить ваше время.

– Похоже, что вы не слишком далеко продвинулись. – Хозяин также поднялся и, бессознательно оправив одежду, критически оглядел Монка. – Не знаю, что вы рассчитываете обнаружить подобными методами.

– Я не могу утверждать заранее, что обязательно справлюсь с этим делом, сэр, – ответил Уильям с напряженной улыбкой. – Удача не обязательно ждет меня. Еще раз благодарю вас. До свидания, мистер Таунтон.


Идти на ферму Уайк по выезду, а потом по Бостон-лейн и по полям было жарко, но детектив наслаждался дорогой. Было так приятно ощущать под ногами землю, а не камни мостовой, вдыхать ветерок, несущий из дальних просторов майское благоухание, и слышать только шелест наливающихся колосьев и редкий собачий лай… Лондон вместе со всеми своими бедами отодвинулся далеко… много дальше, чем на те несколько миль, которые отделяли Уильяма от города. На миг Монк забыл Пруденс Бэрримор и впустил в свою душу мир, тишину и давние воспоминания: просторные холмы Нортумберленда, чистый ветер с моря, чаек, кружащих в небе… То, что осталось от его детства. Но все эти первые впечатления; звуки, запахи и лица исчезали у него из памяти прежде, чем он успевал как следует рассмотреть припомнившийся эпизод.

Вдруг буквально в нескольких ярдах от него возникла ехавшая верхом на коне женщина, заставив сыщика забыть прежние радости и насильно возвратив его к нынешнему дню. Конечно, она скакала через поле, но Уильям был слишком погружен в себя, чтобы заметить ее. Всадница ехала с абсолютной непринужденностью: передвижение верхом было для нее столь же естественной вещью, как и ходьба. Она казалась воплощением изящества и женственности: прямая спина, высоко поднятая голова, легкие руки, держащие поводья…

– Доброе утро, сударыня, – проговорил детектив с удивлением. – Приношу свои извинения за то, что не сразу заметил вас.

Она улыбнулась во весь свой широкий рот. Темные глаза на ее мягком лице, быть может, сидели чуточку глубже, чем следовало бы. Каштановые волосы были убраны под шляпу для верховой езды, но несколько крупных завитков виднелись из-под нее и смягчали облик всадницы. Девушка казалась хорошенькой – даже почти прекрасной.

– Вы заблудились? – Она взглянула на опрятную одежду и темные ботинки сыщика. – Эта дорога ведет на ферму Уайк. – Девушка придержала коня, остановив его в ярде от Монка.

– Значит, я не заблудился, – ответил тот, посмотрев на нее. – Я разыскиваю мисс Нанетту Катбертсон.

– Тогда вам незачем продолжать поиски. Она перед вами, – приветливо отозвалась всадница с вполне понятным и искренним удивлением. – Чем я могу вам помочь, сэр?

– Здравствуйте, мисс Катбертсон. Меня зовут Уильям Монк. Я помогаю леди Калландре Дэвьет, входящей в совет попечителей Королевского госпиталя. Она стремится выяснить обстоятельства смерти мисс Бэрримор. Полагаю, вы были с ней знакомы?

Улыбка исчезла с лица Нанетты, вместе с выражением любопытства. На нем осталась только память о недавней трагедии. Приветливость в такой ситуации была бы уже неделикатной.

– Да, я, конечно, знала ее. Но просто не представляю, чем могу вам помочь… – Не попросив помощи Уильяма, всадница изящно соскочила на землю, прежде чем тот сумел предложить ей свои услуги, и отпустила поводья, позволив коню следовать за ней по своей воле. – Я не знаю об этой трагедии ничего, кроме того что мне сказал мистер Таунтон, а он ограничился тем, что бедняжка Пруденс встретила внезапную и жуткую смерть. – Нанетта глядела на Монка мягкими невинными глазами.

– Ее убили, – ответил тот, стараясь интонацией смягчить это жесткое слово.

– Ох!.. – Девушка заметно побледнела, но была ли тому причиной новость или его манера изложения, детектив сказать не мог. – Как ужасно! Мне так жаль ее… Я не знала… – Она поглядела на нового знакомого, нахмурив брови. – Мистер Таунтон говорил мне, что госпиталь – место недоброе, но в подробности не вдавался. Я не представляла себе, насколько опасны эти больницы. Смерть от болезни понять было бы нетрудно: там же легко заразиться! Но насильственная смерть…

– О! Место убийства могло оказаться случайным, мисс Катбертсон. Людей убивают и в собственном доме. Но никто же после этого не начинает утверждать, что дом – опасное место!

Черно-оранжевый мотылек порхнул между ними и исчез среди травы.

– Но я не понимаю… – По лицу Нанетты было видно, что ей действительно ничего не понятно.

– Вы знали мисс Бэрримор достаточно хорошо? – начал расспрашивать ее Уильям.

Мисс Катбертсон неторопливо вела его к ферме. На неширокой тропе рядом с ней было достаточно места, и он мог идти с ней бок о бок. Конь, повесив голову, брел позади.

– Достаточно хорошо, – ответила девушка задумчиво. – Когда мы были моложе, то вместе росли. А потом она отправилась в Крым, и, по-моему, никто здесь уже не рассчитывал увидеть ее. Но когда она вернулась с войны, я просто не могла представить, что мы были знакомы. Видите ли, она так переменилась… – Нанетта поглядела на Монка, чтобы убедиться в том, что он ее понял.

– Действительно, подобные испытания могут преобразить любого человека, – согласился сыщик. – Разве можно быть свидетелем жестоких разрушений и страданий, оставаясь неизменным в душе?

– Безусловно, – согласилась его спутница, оглядываясь назад, чтобы убедиться, что конь послушно следует за ней. – Но Пруденс стала совершенно иной. Она всегда была… я скажу, упряма, но, пожалуйста, не считайте, что я плохо о ней думаю! Просто она с такой страстностью относилась к своим желаниям и намерениям… – Нанетта немного помолчала, приводя мысли в порядок. – Только ее мечты отличались от тех, которыми наделены обычные люди. Словом, вернувшись домой из Скутари… – Девушка нахмурилась, подыскивая слова. – Пруденс сделалась сухой и жестокой, – она одарила Уильяма ослепительной улыбкой. – Простите. Кажется, с моей стороны нехорошо говорить о ней такие слова. Нельзя забывать о доброте.

Монк поглядел на ее темно-карие глаза и нежные щеки и подумал, что эта девушка всегда стремилась быть доброй и не привыкла плохо думать о ком-то еще. Но, ощутив этот прилив симпатии, сыщик немедленно вознегодовал на собственную доверчивость. Эта особа напомнила ему Гермиону и бог знает сколько еще женщин, знакомых ему по прошлому своей притягательностью и обманчивой женственностью. Почему он всегда был с ними таким дураком? Уильям презирал глупцов и отчасти склонялся в душе к скептицизму или даже к цинизму. Если миссис Бэрримор не ошибалась, то эта очаровательная женщина с мягкими ласковыми глазами и улыбающимся ртом давно мечтала женить на себе Джеффри Таунтона и весьма сожалела о его привязанности к Пруденс. Сколько же лет было Пруденс? Калландра говорила, что под тридцать. Джеффри Таунтону, безусловно, побольше. Нанетта Катбертсон должна быть ровесницей покойной или чуть моложе. Итак, она старовата для замужества, ее время уже почти окончилось. Скоро ее запишут в старые девы, если уже не считают таковой… И, безусловно, ей уже трудно будет рожать детей. Возможно, ее снедает не просто ревность, а отчаяние, паника. Годы шли, Джеффри ждал Пруденс, которая все отказывала ему ради занятий медициной.

– С моей точки зрения, доброта сейчас неуместна, – сказал детектив без всякого энтузиазма. – Я не сомневаюсь в ваших чувствах, но мне нужна истина в любом виде. Вежливая ложь ни к чему… более того, она лишь затмит факты, которые нам необходимо выяснить.

Голос Монка был холоден, но Нанетта поняла его правоту. Она дернула за поводья, подгоняя коня.

– Благодарю вас, мистер Монк, вы успокоили меня. Просто я не люблю нехорошо отзываться о людях…

– Ну что вы, многие находят удовольствие в этом занятии, – с неторопливой усмешкой ответил он. – Более того, находят в этом наивысшее удовлетворение, стремясь ощутить себя выше другого.

Его собеседница была озадачена. Она не ожидала подобного ответа.

– О… неужели вы действительно так полагаете?

Сыщик с досадой поджал губы: он чуть не испортил свое собственное дело.

– Не все, конечно, лишь некоторые, – поправился он, сломав высокий стебель пшеницы, протянувшийся через дорожку. – К сожалению, я вынужден просить вас рассказать мне о Пруденс Бэрримор, по возможности побольше. Говорите даже то, что вам не нравится… Я не знаю, кого еще можно о ней спросить и кто будет со мной откровенным. Похвалы усопшей мне не помогут.

На этот раз его спутница поглядела прямо перед собой. Они уже почти дошли до ворот фермы. Монк открыл перед ней створки ворот и подождал, пока конь последует за хозяйкой, а потом сам вошел внутрь, не забыв закрыть за собой ворота. Пожилой человек в линялых брюках и сюртуке спутал коню ноги, застенчиво улыбнулся и увел животное. Нанетта поблагодарила его и провела сыщика через двор к огороду. Он открыл перед ней дверь в дом. Они вошли не в кухню, как ожидал Уильям, а в широкий коридор.

– Не хотите ли освежиться, мистер Монк? – предложила Нанетта с улыбкой. Изящная, среднего роста, с крошечной грудью и плоским животом, она двигалась в юбке для верховой езды непринужденно, так что спортивная одежда казалась частью ее тела, а не чем-то инородным, как бывает с иными женщинами.

– Благодарю вас, – согласился детектив. Он не знал, сумеет ли вытянуть из этой девушки что-либо полезное, но подобная возможность, скорее всего, не повторится. Придется использовать эту.

Шляпу и кнут мисс Катбертсон оставила на столике в холле. Потом она позвонила служанке, приказала принести чай и провела гостя в симпатичную гостиную с мебелью, обитой цветастым шелком. Пока им не подали чай, они разговаривали о разных пустяках, но, оставшись вдвоем, немедленно приступили к деловому разговору.

– Итак, вы хотите узнать побольше о бедной Пруденс, – проговорила Нанетта, передавая сыщику чашку.

– Хотелось бы. Я слушаю вас. – Уильям принял чашку у нее из рук.

Собеседница поглядела ему в глаза:

– Пожалуйста, прошу вас понять: я буду говорить столь откровенно лишь потому, что понимаю – доброта не поможет найти убийцу нашей бедняжки.

– Я и просил вас быть откровенной со мной, мисс Катбертсон, – поощрил ее Уильям.

Откинувшись назад в кресле, девушка заговорила, не отводя глаз от лица детектива:

– Я знала Пруденс с самого детства. Любознательности ей было отпущено куда больше, чем прочим людям, а кроме нее – еще и стремления выучить все, что возможно. Мать Пруденс, такая милая, чувствительная женщина, пыталась переубедить ее, но безуспешно. Вы не встречались с ее сестрой Фейт?

– Нет.

– Превосходная женщина, – проговорила Нанетта, не скрывая своего одобрения. – Вышла замуж и живет в Йорке. Но Пруденс всегда была отцовской любимицей, и, как ни прискорбно, он избаловал ее, хотя к ней следовало подойти со всей строгостью. – Она пожала плечами и улыбнулась Монку. – Но, как бы то ни было, когда мы в Англии начали осознавать, сколь серьезны дела в Крыму, Пруденс решила отправиться туда, чтобы ухаживать за нашими солдатами, и ничто на земле не могло остановить ее.

Уильям с трудом сдержал себя. Ему хотелось рассказать этой рассудительной и спокойной красавице, явно флиртовавшей с ним, об ужасах войны и госпиталей, с которыми он был знаком по рассказам Эстер. Однако, заставив себя промолчать, детектив посмотрел на хозяйку, ожидая продолжения. Подгонять Нанетту не потребовалось.

– Конечно, все мы считали, что когда Пруденс вернется домой, то скажет, что с нее довольно, – торопливо продолжила она. – Она послужила своей стране, и все были очень горды ею. Но, увы, она заявила, что пойдет работать сиделкой, и отправилась в Лондон – в госпиталь! – Приглядываясь к лицу собеседника, девушка закусила губу, словно бы не зная, что сказать, хотя по ее тону Монк понимал, что она говорит все, как думает. – Пруденс стала такой самоуверенной, – продолжила мисс Катбертсон, – очень откровенно высказывающей свое мнение обо всем. Она крайне скептически относилась ко всем медицинским авторитетам. Опасаюсь, что ею овладели самые неподходящие, самые немыслимые амбиции, но о них она все-таки помалкивала. – Нанетта поглядела в глаза Монка, стараясь понять, что он думает. – Могу только предположить, что испытания, перенесенные ею в Крыму, оказались настолько ужасными, что подействовали на рассудок Пруденс, лишив ее способности к правильным выводам. Очень трагичная история, – закончила она с грустным лицом.

– Очень, – отрывисто согласился Уильям. – Трагична она еще и потому, что кто-то убил Пруденс. Она не говорила вам о том, что ей угрожали или желали недоброго? – Вопрос был задан очень прямо, но здесь сыщик мог надеяться на неожиданный ответ.

Нанетта слегка повела плечами – деликатный, очень женственный жест.

– Да, она держалась очень резко и критично, – проговорила девушка не без сожаления. – И, увы, нельзя исключить того, что она могла задеть кого-то настолько основательно, что обиженный мог наброситься на нее… Мужчинам ведь бывает иногда трудно сдержаться. Быть может, она оскорбила или поставила под сомнение чью-нибудь репутацию. Пруденс не щадила людей.

– А имен она не упоминала, мисс Катбертсон?

– О, нет-нет! Имена все равно ничего бы не значили для меня, если бы я и слышала их.

– Понимаю. А как насчет поклонников? Были ли у нее какие-нибудь отвергнутые поклонники, способные на ревность?

Чуть покраснев, хозяйка улыбнулась, словно вопрос этот не был для нее существенным.

– Пруденс не поверяла мне столь личных переживаний, но я полагаю, что у нее не было времени для подобных эмоций. – Эта мысль показалась Нанетте даже абсурдной, и она улыбнулась. – Быть может, вам лучше поговорить с теми, кто был ближе к ней в последнее время?

– Так я и сделаю. Спасибо вам за мужество, мисс Катбертсон. Если все будут со мной столь откровенны, я наверняка добьюсь успеха.

Девушка чуть склонилась вперед:

– И вы найдете того, кто убил ее, мистер Монк?

– Да, – ответил Уильям вполне уверенным голосом. Не потому, что у него уже были какие-то подозрения или предположения – просто он не мог допустить возможности поражения.

– Я рада. Так приятно осознавать – тем более после этой трагедии, – что есть люди, которые проследят за тем, чтобы правосудие совершилось.

Нанетта вновь улыбнулась, и детектив вновь удивился: почему Джеффри Таунтон не женился на этой женщине, самым великолепным образом подходящей и ему самому, и привычному для него образу жизни, зачем он тратил понапрасну свое время и чувства на Пруденс Бэрримор? Брачный союз не сделал бы их счастливыми, ему было бы тяжело и безрадостно в этом браке, ей же – скучно и душно.

Однако сыщик тут же вспомнил про собственную страсть к Гермионе Уорд, слишком сильную и искреннюю для нее. Своим отказом эта женщина повергла его в самое горькое одиночество. Кажется, в конце концов он тогда даже возненавидел ее.

Допив чай, Монк извинился, поблагодарил хозяйку и отправился восвояси.

Обратно в Лондон он ехал в переполненном вагоне, где было очень жарко. Детектив вдруг почувствовал себя усталым и, закрыв глаза, привалился спиной к сиденью. Стук и покачивание вагона странным образом утешали его.

Вздрогнув, он проснулся и увидел перед собою маленького мальчика, не отрывавшего от него глаз. Светловолосая женщина потянула ребенка за курточку и приказала ему следить за собой и не мешать джентльмену. Потом она застенчиво улыбнулась Уильяму и извинилась.

– В этом нет никакой беды, сударыня, – ответил тот спокойно, вдруг припомнив кое-что из прошлого. Подобное с ним теперь случалось нередко. Последние несколько месяцев воспоминания приходили все чаще и чаще, а за ними шествовал страх. Сыщик мог вспомнить только свои поступки, но не их причины, и ему совершенно не нравился тот человек, который открывался ему в собственном прошлом.

Сегодняшнее воспоминание было резким и ясным. И все же каким-то далеким… Все происходило, пожалуй, давным-давно. Картина, возникшая в его уме, была полна солнечного света, но при всей своей ясности таяла во мгле времени. Он был куда моложе и только что приступил к работе с подобающим новичку рвением и желанием учиться. Непосредственным начальником Уильяма был Сэмюэль Ранкорн, в этом нельзя было усомниться. Монк знал это, как знают во сне: без видимых свидетельств, но так, что сомневаться не приходится. Он видел тогдашнего Ранкорна так же отчетливо, как и эту молодую женщину, сейчас сидевшую напротив него в вагоне, с грохотом мчащемся к городу мимо сельских домов. Ранкорн… узкое лицо, глубоко посаженные глаза…

Тогда он был симпатичным: длинный хрящеватый нос, высокий лоб, широкий рот… Но даже если это всего лишь казалось Монку, смесь гнева и вины в глазах портила это лицо.

Но что же случилось в последующие годы? Сколь многое было делом его собственных рук? Эта мысль вновь и вновь возвращалась к сыщику. Глупо… Ему не в чем винить себя: каким бы ни стал Сэмюэль, причиной тому послужили его собственные поступки и собственные решения.

Но почему вернулось именно это воспоминание?.. Это был маленький отрывок путешествия в поезде. Рядом был Ранкорн… тогда еще инспектор. Монк же служил констеблем под его руководством.

Они выехали на окраины Байсуотера, уже недалеко от Юстон-роуд, от его дома. Как здорово будет выбраться из этого душного и тесного купе, пройтись по свежему воздуху! Впрочем, лондонскую Фицрой-стрит нельзя сравнить с загородной Бостон-лейн, овеваемой дуновением, прилетевшим с пшеничных полей.

Детектив вспомнил свое давнишнее разочарование. Все ответы явно вели не туда… Кто-то лгал, но кто же? Расследование затянулось, однако они так ничего и не узнали: не хватало свидетельства, позволявшего установить общую картину.

Но сегодня был только первый день работы над новым делом. И Пруденс Бэрримор погибла только вчера. А воспоминание о совместной работе с Ранкорном пришло из прошлого. Сколько же лет – десять, пятнадцать? – миновало с тех пор? Сэмюэль был тогда другим… более уверенным в себе и не столь заносчивым; он не прибегал тогда к своей власти, чтобы настоять на собственной правоте. Что же случилось с ним в последние годы, что разрушило его веру в себя, подорвав внутренние устои его личности?

Знал ли прежний Монк, что это было? Знал ли он это перед несчастным случаем? Не так ли родилась ненависть Ранкорна? Видимо, осознавая его ранимость, Уильям для чего-то воспользовался ею…

Поезд шел уже через Паддингтон. Скоро и дом. Сыщику хотелось поскорее выйти.

Он вновь закрыл глаза. Жара в купе и ритмичный, непрестанный стук колес на стыках рельсов усыпляли его.

Над тем делом работал еще один констебль, худощавый молодой человек с темными волосами, спускавшимися низко на лоб. Яркое воспоминание о нем оставляло и неприятное чувство, но Монк не помнил, чем оно было вызвано. Он постарался было справиться с отказавшей памятью, но в голову ему больше ничего так и не пришло. Неужели тот полисмен умер? Откуда же неприязнь, отложившаяся в его памяти?

Ранкорн был другим. Быстрый Уильям удостаивал его лишь презрением. Нет, начальник его не был глуп. Он всегда задавал проницательные вопросы и облекал их в понятные фразы… умел здраво рассудить и взвесить ответы. Он не был доверчив. Так почему же на него щерит зубы подсознание Монка?

Детектив не помнил и самой сути того дела, которое они вместе расследовали. Бесспорно, оно было важным, в этом сомневаться не приходилось. Суперинтендант каждый день интересовался ходом расследования. А пресса требовала, чтобы преступника поймали и повесили. Но что натворил тот негодяй?

И сумела ли тогда полиция добиться успеха?

Вздрогнув, сыщик выпрямился. Поезд подъехал к Юстон-роуд, и ему надо было поторопиться, чтобы не проехать свою остановку. Наступая пассажирам на ноги и поспешно извиняясь за неловкость, Монк вскочил с места и направился к выходу.

Оставалось забыть о прошлом и обратиться мыслями к убийству Пруденс Бэрримор. Калландре докладывать пока было нечего, разве что она сама могла сообщить ему нечто полезное, хотя, пожалуй, и для этого было рановато. Пусть пройдет день-другой, тогда, быть может, Уильям и сам найдет для нее какие-нибудь новости.

Детектив отправился вдоль платформы, протискиваясь между людьми. Он врезался в носильщика и едва не споткнулся о кипу газет. Чтобы узнать, каким человеком была мисс Бэрримор, лучше действовать по порядку. Он уже повстречался с ее родителями, женихом, пусть и отвергнутым, и соперницей. В свой черед он расспросит и ее начальников, однако они числились среди подозреваемых или, во всяком случае, могли оказаться таковыми. Теперь следует перейти к следующему этапу ее карьеры и поговорить с теми, кто знал Пруденс по Крыму, но только не с Эстер. Уильям обогнул двух мужчин и женщину, пытавшихся справиться со шляпной коробкой.

А как насчет самой Флоренс Найтингейл? Ей-то, конечно, многое известно о ее сотрудницах? Но согласится ли она встретиться с Монком? Ведь теперь ее с восхищением принимают во всем городе, и проявления общественной симпатии к ней уступают лишь традиционной привязанности к королеве!

И все же следовало попытаться с нею переговорить – завтра же. Пусть мисс Найтингейл несравненно более знаменита и значительна, чем Эстер, но она просто не может обладать более упрямым норовом или едким языком!

Подсознательно Уильям ускорил свой шаг. Неплохая мысль. Он улыбнулся пожилой женщине, ответившей ему яростным взглядом.


Флоренс Найтингейл оказалась ниже ростом и тоньше, чем он ожидал. У нее были каштановые волосы и правильные черты лица – с виду ничего интересного. Лишь ее пристальный взгляд из-под ровных бровей пронзал собеседника, словно она заглядывала прямо в его разум, и не из интереса, а просто требуя, чтобы он отвечал ей с не меньшей откровенностью. Монк подумал, что попусту тратить время такой женщины весьма опасно.

Мисс Найтингейл приняла его в комнате, похожей на кабинет, скудно меблированной и строго функциональной. Детектив без труда сумел пробиться к ней на прием, однако только после того, как объяснил цель своего визита. Было очевидно, что она весьма занята и рассталась с делом лишь ради беседы с ним.

– Добрый день, мистер Монк, – проговорила Флоренс сильным чистым голосом. – Итак, вы явились по поводу смерти одной из моих медсестер. Я узнала об этом с крайним прискорбием. Чего же вы хотите от меня?

Уильям не осмелился бы начать с длинного предисловия, даже если бы сперва намеревался это сделать.

– Она была убита, сударыня, во время работы в Королевском госпитале. Звали ее Пруденс Бэрримор, – сказал он, и боль тенью скользнула по спокойному лицу его собеседницы. Сыщик восхитился ею еще больше. – Я расследую ее убийство, – продолжил он, – но не совместно с полицией, а по желанию одной из подруг убитой.

– Я глубоко опечалена. Прошу вас, сядьте, мистер Монк. – Флоренс показала ему на стул с жесткой спинкой и села напротив, сложив руки на коленях.

Детектив повиновался.

– Не можете ли вы, сударыня, сообщить мне что-нибудь о ее характере и привычках? – спросил он. – Я уже выяснил, что она была предана медицине в ущерб всему остальному, что она отказала мужчине, который восхищался ею в течение многих лет, и что она отстаивала свои взгляды с великой убежденностью.

Легкое удивление тронуло губы мисс Найтингейл.

– И выражала их, – согласилась она. – Да, Пруденс была прекрасной женщиной, она стремилась к знаниям. Ничто не могло помешать ей на пути к истине. Она открывала ее…

– И говорила о ней другим? – дополнил Уильям.

– Конечно. Однако тому, кто знает правду, нужно быть мягче. И излагать ее следует чуть поумнее, чем это делала мисс Бэрримор… Не стоит говорить правду вслух. Бедняжка не владела искусством дипломатии. Боюсь, я и сама такая. Больные не могут ждать, пока лесть и принуждение сделают свою работу.

Сыщик не стал поддакивать собеседнице – такая женщина выше очевидных пустяков.

– Не могла ли мисс Бэрримор таким образом обзавестись врагами, способными даже на убийство? – поинтересовался он. – Я хочу понять, не следует ли видеть причину ее гибели в рвении к реформам или медицинским познаниям?

Несколько мгновений Флоренс сидела безмолвно, но Уильям отлично видел, что она поняла вопрос и продумывает ответ.

– Едва ли, мистер Монк, – проговорила она наконец. – Пруденс была скорее заинтересована в медицине как таковой, чем в своих реформах. Важнее добиться небольших перемен, которые при минимальных затратах спасут много жизней. Одно простое проветривание госпитальных палат… – Женщина поглядела на Уильяма чистыми глазами, в которых чувствовался жар мысли; тембр ее голоса изменился, в нем проступила настойчивость. – Вы даже не представляете себе, мистер Монк, насколько грязны больничные палаты, как застоялся там воздух и сколько в нем ядовитых испарений и вони. Чистый воздух способен лечить больных не хуже, чем добрая половина лекарств, которыми мы пользуемся. – Она чуть подалась вперед. – Конечно, наши госпитали не сравнимы с тем, что было в Скутари, но и у нас до сих пор существуют такие заведения, где люди умирают от инфекций, а не от заболеваний, которые привели их на больничную койку! Предстоит сделать столь многое… А скольких смертей и страданий еще можно избежать…

Мисс Найтингейл говорила спокойно, и все же детектив слушал ее с трепетом. Страсть, озарившая ее глаза, изливалась из самых глубин души. Эта женщина больше не казалась Монку ординарной. Невзирая на внешнюю ранимость, в ней пылало яркое пламя, и сочетание этих качеств делало ее единственной в своем роде. Сыщик заметил лишь некую долю того, что заставляло армию боготворить ее, вызывало уважение к ней у всей нации, но при этом и оставило ее сердце в столь глубоком одиночестве.

– У меня есть приятельница, – он, не раздумывая, воспользовался возможностью узнать чуть больше об Эстер, – работавшая с вами в Крыму, мисс Эстер Лэттерли…

Лицо Флоренс смягчилось.

– Так вы знаете Эстер? Ну, и как она вам? Ей пришлось до срока вернуться домой из-за смерти обоих родителей. Вы видели ее недавно, у нее все в порядке?

– Я видел ее два дня назад, – с готовностью сообщил Монк. – Эстер находится в добром здравии, и ей будет приятно узнать, что вы спрашивали о ней. – Он уже ощущал себя покровителем. – Она сейчас занимается частной практикой. Увы, откровенность стоила ей места в госпитале! – Уильям обнаружил, что улыбается, хотя тогда сердился и ругал свою знакомую. – Она решила, что больше знает о лихорадках, чем тамошний врач, и поступила как считала нужным. Тот эскулап так и не простил ее.

Флоренс улыбнулась, не выражая особого недоумения, но, как подумал Монк, и не без гордости.

– Я не удивлена этим, – ответила она. – Мисс Лэттерли никогда не терпела дураков, тем более среди военных, а там их было в избытке. Она просто свирепела от новых жертв и, не стесняясь, выкладывала всем виноватым мнение об их глупостях и о том, чем им следует заниматься. – Женщина покачала головой. – Из Эстер получился бы хороший солдат, будь она мужчиной. У нее есть боевой дух и чувство стратегии – во всяком случае практической ее разновидности.

– Практической? – переспросил сыщик, как-то не замечавший, чтобы Лэттерли умела что-то планировать; скорее уж наоборот.

Мисс Найтингейл заметила сомнение на его лице.

– О, не такой, что могла бы быть полезной для нее самой, – пояснила она. – Для женщины Эстер никогда не умела правильно распределить свое время и общаться с людьми. На это у нее не хватало терпения. Но она способна понять ситуацию, сложившуюся на поле боя, а кроме того, наделена редкой отвагой.

Уильям против желания улыбнулся: Эстер действительно была такой.

Но Флоренс не смотрела на него. Она забылась, погрузившись в воспоминания о недавнем прошлом.

– Мне так жаль Пруденс! – проговорила она, обращаясь больше к себе, чем к нему, и на ее лице вдруг проступило ужасное одиночество. – Она так стремилась лечить людей… Помню, она не раз выходила на поле боя с хирургами. И ведь эта девушка была не слишком сильна, да еще боялась ползучих тварей – насекомых и всего им подобного, – но зато она умела быть именно там, где нужно. При виде некоторых ран ее иногда просто тошнило от ужаса – но лишь после того, как заканчивалась операция. Она всегда была надежна. А как Пруденс умела работать! Ей все было по силам. Один из хирургов говорил, что она знает об ампутациях конечностей столько же, сколько он сам, и не побоялась бы сделать эту операцию, если бы рядом не оказалось никого из врачей.

Монк не стал прерывать ее. Все вокруг него словно исчезло: не было больше спокойной, озаренной солнцем комнаты в Лондоне, осталась лишь стройная женщина в суконном платье и ее напряженный голос.

– Об этом мне рассказывала Ребекка, – продолжала она. – Ребекка Бокс, жена солдата, особа почти шести футов роста и сильная, словно бык. – Улыбка коснулась ее губ. – Она выходила за линию орудий на поле боя и подбирала раненых там, куда больше никто не ходил, почти у самых траншей врага. А потом, взяв солдата на спину, притаскивала его домой.

Мисс Найтингейл поглядела на Уильяма, изучая его лицо, и продолжила:

– Вы даже не можете себе представить, на что способна женщина, если не встретите такую, как наша Ребекка. Она рассказала мне, как Пруденс ампутировала руку. Конечность была разрублена до кости саблей, кровь лила ручьем. Спасти руку уже не представлялось возможным. Не было и времени на розыски хирурга. Пруденс побелела едва ли не больше самого раненого, но рука ее не дрогнула, и воля ей не отказала. Она произвела ампутацию, как настоящий хирург. Человек этот выжил. Вот и вся Пруденс. Так жаль, что ее больше нет! – Взгляд Флоренс опять обратился к детективу, словно она хотела убедиться в том, что тот разделяет ее чувства. – Я напишу ее близким, передам им свои соболезнования.

Монк попытался представить Пруденс при огоньке масляной лампы, стоящую на коленях возле истекающего кровью человека… Увидеть ее крепкие пальцы, зажавшие рукоятку пилы, выражение собранности на лице, когда она повторяла операцию, которую не раз видела своими глазами и выучила наизусть… Уильям пожалел, что не знал эту медсестру. Он испытывал неподдельную боль: там, где недавно жила отважная и волевая женщина, теперь осталась тьма… пустота. Страстный голос умолк, и рана кровоточила, но утрата все еще оставалась необъясненной.

Не бывать этому. Он обязан найти убийцу и выяснить причины преступления. И отомстить.

– Благодарю вас за уделенное мне время, мисс Найтингейл, – заговорил Монк более скованным тоном, чем ему хотелось бы. – Вы рассказали мне о погибшей кое-что из того, чего здесь не знает никто.

– Но этого так немного, – признала Флоренс. – Хотелось бы мне хотя бы приблизительно представлять, кто мог пожелать ей зла, но я не могу этого даже предположить. Вокруг столько трагедий и боли, а мы ничем не можем помочь несчастным, и при этом навлекаем на себя все новые и новые трагедии. Я просто в отчаянии, я разочарована в человечестве… Мистер Монк, как, по-вашему, это не богохульство?

– Нет, сударыня, это простая честность.

Женщина вяло улыбнулась:

– А скоро ли вы снова повидаете Эстер Лэттерли?

– Скоро. – Не желая того, сыщик выпалил это слово прежде, чем успел осознать, что говорит. – А вы хорошо ее знали?

– Да, – улыбка вернулась на лицо его собеседницы. – Мы много часов провели вместе за работой. Странно, как много можно узнать друг о друге за общим делом… даже если никто не рассказывает о своей собственной жизни до Крыма, о своей семье и молодости, о любви или мечтах своей юности. И все же мы так хорошо познакомились… Быть может, только так и можно понять человека, как вам кажется?

Уильям кивнул, не желая перебивать ее.

– Наверное, так, – задумчиво сказала Флоренс. – Я ничего не знаю о прошлом Эстер, но доверяю ей после того, как мы ночь за ночью помогали солдатам и их женам. Добывали для них еду, одеяла… уговаривали начальство выделить нам побольше места, чтобы постели не стояли бок о бок. – Она странным образом не то засмеялась, не то кашлянула. – Эстер так сердилась! Я всегда знала: если нас ждет бой, эта девушка будет возле меня. Она никогда не отступала, никогда не льстила, никогда не лицемерила. Я знала ее отвагу. – Мисс Найтингейл передернула плечами. – Она ненавидела крыс, а они там сновали повсюду. Даже лазали по стенам и падали с них, как гнилые сливы с дерева. Я никогда не забуду тот звук, с которым они плюхаются на пол. И я видела ее жалость, но не бесполезную, не слезливую. Это скорее была долгая боль, не утихающая, пока больно другому человеку. Она умела приносить облегчение людям. Если ты пережил с человеком такие тяжелые времена, то всегда ощущаешь к нему особое чувство. Прошу вас, напомните ей обо мне!

– Так я и сделаю, – пообещал Монк.

Он поднялся на ноги, вдруг осознав, что прошло уже много времени. Уильям знал, что мисс Найтингейл уделила ему короткий свободный момент между встречами. Ее внимания ждали попечители госпиталей, архитекторы, медики и прочие. После возвращения из Крыма она никогда не переставала работать над реформами, страстно пытаясь воплотить в жизнь свои идеи.

– К кому же вы обратитесь теперь? – спросила она, прощаясь. Ей не было нужды пояснять, о чем она говорит: эта женщина знала цену словам.

– К полиции, – ответил сыщик. – У меня там остались друзья, которые сообщат мне результаты медицинского обследования, и, быть может, некоторые показания свидетелей. А потом я поговорю с ее коллегами по госпиталю. И если сумею добиться от них откровенности, мне, думаю, удастся выяснить многое.

– Понимаю. Да сопутствует вам Господь, мистер Монк! Вы боретесь не просто за правосудие. Если женщин, подобных Пруденс Бэрримор, начнут убивать прямо за работой, все мы станем беднее. И не только сегодня, но и в будущем.

– Я не сдамся, сударыня, – суровым голосом пообещал Уильям, не только чтобы доказать свою решимость, но и потому, что действительно чувствовал страстное стремление отыскать преступника, оборвавшего подобную жизнь. – Этот негодяй еще оплачет день своего преступления, обещаю вам. До свидания, сударыня.

– До свидания, мистер Монк.


Глава 3 | Смерть внезапна и страшна | Глава 5