home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



Глава 7

Все, что Монк узнал о Пруденс Бэрримор, говорило, что она была женщиной страстной, интеллигентной, целеустремленной… и сделавшей помощь страждущим целью своей жизни. Впрочем, при всем его восхищении, она, безусловно, была не из приятных людей: ни в качестве друга, ни в качестве члена семьи. Никто не упомянул, что она была наделена хотя бы каплей юмора. А ведь одно лишь это качество иногда спасало Эстер в глазах сыщика. Впрочем, не совсем так: он также всегда будет помнить про ее отвагу, с которой она билась за него, когда даже ему самому сопротивление казалось бесцельным, а жизнь – не стоящей каких-либо стараний. Но быть с этой девушкой рядом… проводить вместе время – нестерпимая мука!

Уильям шел по улице в сторону свинцовой тучи, сулившей обильный летний ливень. Скоро дождь промочит пешеходов, польет деловитую улицу, смоет в канаву конский помет, оставит влажные лужи на мостовой… Ветер уже нес запах влаги.

Монк находился на Грейс-Инн-роуд: он шел к госпиталю, чтобы повидать Ивэна и порасспросить его о Пруденс Бэрримор, если тот обнаружит желание поделиться информацией. Хотя, по трезвом рассуждении, Джон мог и не испытывать подобного устремления. Сыщику не хотелось просить его об этом: на месте Дживиса он не велел бы подчиненным рассказывать кому бы то ни было о деле, а тот, кто осмелился бы нарушить этот запрет, непременно схлопотал бы строгий выговор.

И все-таки, не имея достаточно оснований для подобного мнения, Монк считал, что Дживис не сумеет справиться с делом Бэрримор. Он помнил о собственных успехах после несчастного случая. Некоторые из них были достаточно сомнительными, и детектив понимал, что многим обязан своим друзьям, особенно Эстер. О том, что было с ним до потери памяти, он мог судить лишь по отчетам. Все они свидетельствовали о его блестящем уме, болезненно чувствительном к несправедливости, но не наделенным любовью к скромным и нерешительным людям, и вообще об отсутствии уважения к ним. Однако все бумаги были написаны его собственным почерком, и оставалось неясным, настолько же можно на них полагаться.

Но одно воспоминание дразнило Уильяма, скрываясь на границе его памяти со времени его возвращения из Литтл-Илинга… Они с Ранкорном вместе работали над каким-то делом. Это было давно, когда Монк только что поступил на работу в полицию. Он пытался вызвать в памяти еще хоть что-то, найти какой-нибудь намек на суть этого дела, но не смог припомнить ничего, кроме собственного гнева – раскаленного добела, словно щитом ограждающего его от… от чего же?

Пошел дождь: огромные теплые капли падали все чаще и чаще. Вдалеке, заглушая стук колес, прокатился гром. Мимо пробежал пешеход, пытавшийся на ходу открыть черный зонтик. Мальчик-газетчик поспешно запихивал свои листки в брезентовую сумку, не прекращая зазывать покупателей. Детектив поднял воротник пиджака и направился вперед.

Вот что было во время того расследования. Давление! Тогда он отчаянно оборонялся от начальников, требовавших чьего-то ареста. Но ему было не до того, что думают или ощущают другие, он был поглощен лишь собственным отношением к преступлению, и ярость поглощала его. Но каким же было само преступление? Память ничем не могла помочь Уильяму: он копался в ней, но поиск не приносил результатов.

Это крайне раздражало Монка – чувство, которое он знал превосходно. Тогда он тоже был раздражен, а гнев всегда порождается беспомощностью. Каждый тупик, из которого удавалось найти выход, сменялся новым тупиком. Сыщик ощутил прилив надежды, быстро сменившейся раздражением, пульсировавшим в гулкой пустоте неудачи. Чувство это, по крайней мере отчасти, было направлено на Ранкорна: тот вел себя застенчиво… и слишком считался с чувствительностью свидетелей. Монк же намеревался давить и давить на них… Не из-за жестокости, а потому, что они прятали свои дурацкие крохотные секреты на пороге куда большей и злой трагедии.

Но какой же трагедии? Уильям помнил лишь тяжесть и пустоту, а еще эту не знавшую выхода ярость.

Дождь припустил как следует и промочил его брюки. Ноги детектива промокли, а по спине стекали ручейки. Он поежился и ускорил шаг. Вода поднималась в канаве и, закручиваясь водоворотом, исчезала в люке канализации.

Надо наконец выяснить прошлое. Надо же понять самого себя… того человека, которым он был все прежние годы, узнать, был ли его тогдашний гнев оправданным или же винить в нем следовало склонность к насилию, таящуюся в его же собственной природе, найдя себе извинение – эмоциональное, но интеллектуально бесчестное. Подобные вещи сыщик презирал больше всего на свете.

Приступив к исполнению поручения Калландры, Монк не имел причин для довольства собой. Мотивы убийства Пруденс Бэрримор и личность преступника еще надлежало выяснить. Возможных вариантов было множество: убийцей мог оказаться ее старинный враг, отвергнутый жених, кем, собственно, и был Джеффри Таунтон, или ревнивая и отчаявшаяся соперница… Нанетта Катбертсон. Время шло, Джеффри ждал Пруденс, а та держала его при себе, не соглашаясь, но и не отказывая.

Еще убийцей мог оказаться неизвестный любовник, врач или попечитель госпиталя, если какая-нибудь ссора или вспышка ревности завершилась трагедией. Следовало допускать и шантаж, в котором, если верить словам Ивэна, Дживис подозревал Кристиана Бека.

К тому же мисс Бэрримор была самоуверенной и властолюбивой, а значит, убийство могла совершить любая из сестер, не выдержавшая постоянных унижений. Очередной укол самолюбию, одно, пусть и обоснованное, замечание могло стать последней соломинкой, заставившей обиженную работницу нанести удар.

Госпиталь был уже совсем рядом. Последние несколько ярдов Монк пробежал и, прыгая через две ступеньки, поднялся к двери, где навес наконец укрыл его от дождя. Он остановился в холле. По телу уже текли струи воды. Опустив воротник, сыщик разгладил отвороты сюртука и с неосознанным тщеславием пригладил волосы. Разговаривать с Ивэном надо было с глазу на глаз, и при этом он не мог дождаться, пока встреча состоится сама собой. Итак, сержанта придется искать. Оставалось только надеяться, что тот окажется один, а не в обществе Дживиса. Монк отправился в путь, оставляя за собой мокрые следы – с его одежды капала вода.

Увы, ему не повезло. Детектив решил сослаться на то, что ищет Калландру, если кто-нибудь заинтересуется, чем он здесь занят. Но, обогнув первый же угол, он едва не врезался в Дживиса и Ивэна, оказавшихся возле желоба, ведущего в прачечную.

Инспектор поглядел на него с удивлением. Увидев дорогой костюм Уильяма, он сперва решил, что видит кого-то из попечителей, и только потом узнал бывшего сослуживца. Полицейский сразу же помрачнел и скорчил подозрительную мину.

– Привет, Монк! Что это вы здесь делаете? – коротко улыбнулся инспектор. – Надеюсь, не заболели? – Он поглядел на промоченный дождем сюртук сыщика и оставленные им мокрые следы, но больше ничего не сказал.

Уильям помедлил, прикидывая, не солгать ли ему. Впрочем, обманывать Дживиса, пусть даже и косвенно, было ниже его достоинства.

– Как вы наверняка знаете, леди Калландра Дэвьет попросила меня заняться этим убийством, – проговорил он. – Так, значит, именно этот желоб ведет в прачечную?

Джон Ивэн чувствовал себя неловко. Монк вел себя невежливо и сам понимал это. Лицо Дживиса напряглось. Нахальный детектив заставил его перейти к обороне. Не слишком красивый поступок, но, с другой стороны, зачем откладывать неизбежное?

– Другого в госпитале нет, – с прохладцей ответил инспектор, приподнимая свои бледные брови. – Неужели вы здесь впервые? Что-то вы на этот раз не торопитесь, Монк.

– Не знаю, чем этот желоб может помочь нам. Если бы возле него остались какие-то свидетельства, вы бы давно уже арестовали преступника, – парировал его соперник.

– Я бы арестовал его, обнаружив свидетельства в любом месте, – согласился Дживис с неожиданной усмешкой. – Но едва ли это помешало бы вам тереться вокруг да около… и плестись позади меня.

– Или иногда забегать на шаг вперед, – отозвался Уильям.

Инспектор метнул на него едкий взгляд.

– Возможно. Словом, смотрите себе на этот желоб сколько хотите. Все равно под ним вы увидите всего лишь бельевую корзину. А здесь, наверху, – длинный коридор с редкими лампами и полудюжиной дверей, но в этом крыле расположены только кабинеты доктора Бека и казначея. Думайте вволю.

Монк оглядел коридор. Он уже мог заключить, что, если Пруденс душили возле желоба, крики ее непременно были бы слышны в кабинетах Бека и казначея. Прочие же двери находились чересчур далеко. Если же сестру убили в одной из этих комнат, ее тело следовало принести к желобу, что было в известной мере рискованно. В больничных коридорах всегда можно кого-нибудь встретить, не то что в жилых домах или присутственных местах. Однако объяснять это все Дживису было незачем.

– Похоже, вы все-таки заинтересовались, не так ли? – сухо осведомился инспектор, и Уильям понял, что тот думал примерно о том же самом. – Увы, больше всего похоже, что виноват добрый доктор Бек!

– Или же казначей, – согласился детектив. – Кроме того, любой другой человек тоже мог воспользоваться здесь удобным моментом… так быстро, что жертва не успела даже вскрикнуть.

Дживис скривился, но потом улыбнулся.

– А мне кажется, она стала бы сопротивляться, – покачал он головой. – Женщиной она была высокой и, на мой взгляд, неслабой. Конечно, не то что некоторые. Тут есть такие сестры – прямо упряжные кобылы! – Он поглядел на Монка с открытым вызовом. – Увы, язык нашей покойницы был что хирургический нож: она никого не щадила и не прощала коллегам ни единой ошибки. Не из рядовых женщин была эта сестра Бэрримор… – Сделав паузу, полицейский негромко добавил: – И слава богу!

– Она достаточно хорошо знала свое дело и имела право на подобные замечания, – задумчиво проговорил сыщик. – Или же она все-таки изрядно досадила кому-то? – Он старался не глядеть на Ивэна.

– Возможно, – без промедления согласился Дживис. – Она действительно много знала. Но я не могу представить причины, по которым с ней могли обойтись подобным образом… даже если кому-то она не нравилась. Любили ее тут или не любили, но для некоторых она была в известной степени героиней. Сэр Герберт в высшей степени положительно отзывался о ней.

Мимо прошла сестра со стопкой свежих простыней, и детективы отступили, давая ей дорогу.

– А как насчет Бека? – спросил Уильям, когда она отошла.

– Он утверждает, что тоже ей симпатизировал. Но если Бэрримор убил именно Бек, то едва ли он теперь признается нам в том, что терпеть ее не мог, правильно?

– Ну, а что говорят другие?

– Вот что, мистер Монк, хватит: не хочу лишать вас удовольствия самостоятельно проделать работу… Или же вы не согласны? – проговорил Дживис, глядя сопернику прямо в глаза. – Сомневаюсь, едва ли вы тогда сумеете взять деньги за свой труд или даже просто поглядеть в глаза леди Калландры… – И, улыбнувшись сыщику, он многозначительно взглянул на Ивэна и направился по коридору.

Сержант пожал плечами и послушно последовал за начальником. Дживис остановился в дюжине ярдов, поджидая его.

Других дел у Монка здесь не было. Он не имел права расспрашивать кого-либо, а искушению переговорить с Эстер следовало противостоять изо всех сил. Любое ненужное свидание с нею вызовет в госпитале подозрения и тем самым подорвет всю выгоду от ее присутствия.

Детектив уже запомнил расположение коридоров. Задерживаться было незачем.

Негодуя на себя самого, он уже приближался к выходу, когда заметил Калландру, пересекающую фойе. Она казалась усталой, да и волосы у нее были взлохмачены сильнее обычного. Привычная усмешка на лице этой дамы сменилась совершенно несвойственной ей тревогой.

Леди Дэвьет почти поравнялась со своим другом и только тогда пристально поглядела на него и узнала. Выражение ее лица переменилось, хотя сыщик видел, что эта попытка далась ей не без труда.

Неужели же ее так глубоко опечалила смерть этой сестры милосердия, совершенно чужой ей женщины, пусть даже и невероятно способной? Или же причиной оказалась недавняя трагедия Джулии Пенроуз и ее сестры?

Детектив вновь с тревогой ощутил свою бесполезность: леди Калландра заслуживала всяческого восхищения и благодарности, а он не мог избавить ее от терзаний!

С ним уже бывало такое, когда несчастье сразило его благодетеля, помогавшего ему, в то время еще молодому человеку, устроиться в Лондоне. Снова, как и тогда, Монк не мог ничего сделать, но голос неоплаченного долга заставлял его забывать настоящее своим по-прежнему жгучим укором.

– Привет, Уильям, – приветствовала его Калландра с достаточной вежливостью, но в голосе ее не слышалось ни удовольствия от встречи, ни оживления. – Вы меня разыскиваете? – Она говорила с беспокойством, словно страшась ответа.

Детективу хотелось утешить ее, но он без всяких слов знал, что причина, способная столь сильно потрясти эту женщину, могла быть лишь глубоко личной, и миссис Дэвьет должна заговорить о ней сама и только когда захочет. Оставалось лишь сделать вид, что он ничего не заметил.

– Увы, я надеялся повидаться с Ивэном с глазу на глаз, – скорбным тоном проговорил Монк. – Но вместо этого наткнулся прямо на Дживиса и теперь ухожу. А жаль – хотелось бы побольше узнать о Пруденс Бэрримор! Я уже переговорил о ней со многими людьми, но тем не менее мне все еще кажется, что я по-прежнему не знаю чего-то весьма важного. Эстер была с ней знакома, как вы помните…

Лицо Калландры напряглось, но она ничего не ответила. Мимо прошел застенчивый практикант.

– Я посетил мисс Найтингейл. Она очень высокого мнения о Пруденс и, кстати, об Эстер тоже, – добавил Уильям.

Калландра усмехнулась не без легкого тщеславия.

– Вы узнали что-нибудь новое?

– Ничего такого, что могло бы пролить свет на причины убийства. Похоже, что погибшая была великолепной сестрой милосердия… пожалуй, даже блестящей. Отец не преувеличивал ни ее способностей, ни приверженности к медицине. Но хотелось бы знать… – Сыщик внезапно умолк. Быть может, мысль, которую он собирался высказать, заденет Калландру?

– Что знать? – Она не могла оставить его вопрос без ответа. Лицо попечительницы помрачнело, и на нем вновь проступили усталость и тревога.

Монк не представлял себе, чего именно она опасается, и поэтому не мог уклониться от объяснений:

– Хотелось бы выяснить, действительно ли познания Бэрримор были столь велики, как она считала. Быть может, она в чем-то и ошибалась…

Глаза Калландры посветлели.

– Этого нельзя исключить, – неторопливо проговорила она. – Однако трудно представить, что некоторая переоценка своих знаний может привести человека к смерти… Итак, у вас на сегодня больше ничего нет? Прошу вас, продолжайте и не забывайте сообщить мне все новости!

Они коротко поклонились священнику, прошедшему мимо них и бормотавшему что-то себе под нос.

– Безусловно, – согласился Уильям. Распрощавшись, он вышел на мокрую улицу. Дождь прекратился, но по тротуару и мостовой еще текли игравшие на солнце ручейки. Воздух был полон запахов: теплых, густых и далеких от благоухания. Пахло лошадиным пометом и переполненной канализацией, неспособной сразу пропустить всю обрушившуюся в нее дождевую воду. Мусор кружил в водостоках. Цокали копытами лошади, дымились их бока, от колес повозок веерами разлетались капли воды…

Как же выяснить истинные пределы одаренности Пруденс? Здесь, в госпитале, никто не даст сыщику непредубежденного ответа. Не поможет в этом и ее семья, и Джеффри Таунтон. Безусловно, и от Флоренс Найтингейл большего уже не узнать. Не существовало и общепризнанного учреждения, классифицировавшего сестер по способностям: школ и колледжей они не заканчивали.

Детектив подумал, не поискать ли армейского хирурга, который знал бы убитую. Мнение подобного специалиста вполне заслуживало бы внимания. Однако на войне врачи спешили и уставали, заваленные потоком раненых и больных. Разве могли они в такой обстановке запомнить всех медсестер и их медицинские познания? Хватало ли им времени для чего-нибудь, кроме операций – торопливых ампутаций, прижиганий культи, шитья швов, наложения лубков и молитвы?

Где могла Пруденс Бэрримор совершенствовать свои знания после Крыма? Как и где это было возможно, ведь медицинские учебные заведения женщин не принимали… подобное никому даже в голову не приходило! Но, быть может, этим делом занимались частные школы?

Туманные воспоминания времен собственной молодости вдруг осенили Монка: оказавшийся в деловом, торопливом и недоверчивом Лондоне, юный нортумберлендец искал опору в знаниях, обретая их в читальном зале Британского музея.

Развернувшись в обратную сторону, детектив ярдов через двадцать свернул на Гилдфорд-стрит и заторопился мимо Госпиталя подкидышей к Рассел-сквер, а потом – на Монтегю-стрит к Британскому музею. Там он направился прямо в читальный зал. Здесь Пруденс могла найти все необходимые ей книги и статьи, если убитая действительно настолько стремилась к познанию, как утверждал ее отец.

Сыщик приблизился к служителю с известной робостью, явно не соответствующей всей важности его дела:

– Простите меня, сэр, нельзя ли попросить вас уделить мне чуточку вашего времени?

– Добрый день, сэр. Конечно же, я охотно помогу вам, – ответил с вежливой улыбкой невысокий темноволосый мужчина. – Но чем именно? Если вы хотите что-нибудь разыскать… – Не скрывая трепета, он обвел взглядом обширные полки, заставленные книгами – видимыми и невидимыми. Все познания мира были под рукой у этого человека, и подобное чудо не переставало удивлять его. Монк это чувствовал.

– Я провожу некое расследование по просьбе своих друзей, семьи одной молодой леди, которая – у меня есть основания предполагать это – нередко бывала здесь, – начал Уильям, почти не погрешив против истины.

– О боже! – Лицо его собеседника потемнело. – Сэр, судя по вашему тону, она скончалась?

– Увы. Подобные события не столь уж редки. И скорбящие родственники стремятся запомнить покойную во всей полноте ее личности… и поступков.

– Конечно. Да-да, конечно, – служитель несколько раз кивнул. – Я понимаю вас, но посетители не всегда называют здесь свои имена – вы, наверное, это знаете. В особенности те, кто читает только газеты и периодику. Или тот тип изданий, которым обычно интересуются молодые люди… Боюсь, что ничем не смогу вам помочь.

– Быть может, вы помните ее: такая высокая, решительная и интеллигентная. Одевалась она просто, в синих и серых тонах, и носила юбки без обручей.

– А! – Служитель расплылся в улыбке. – Судя по вашим словам, я часто встречал здесь эту леди! Она, кажется, интересовалась книгами и статьями по медицине? Весьма удивительная молодая особа, такая серьезная, но и очень приветливая, кроме тех случаев, когда ее понапрасну отрывали от работы или осмеивали. – Он торопливо кивнул. – Я прекрасно помню, как резко она обошлась с одним молодым человеком, который, скажем так, был излишне настойчив в своих намерениях.

– Действительно, это могла быть она! – Монк ощутил внезапную радость. – Так вы говорите, что эта девушка изучала медицинские книги?

– Да-да, причем самым внимательным образом. Очень серьезная особа. – Работник музея поглядел на сыщика. – Конечно, в известной степени это трудно понять – ну, вы понимаете, что я имею в виду, – как молодая леди могла настолько увлекаться медициной. Я-то думал – и, должно быть, ошибся, – что кто-то из членов ее семьи тяжело заболел и она пытается узнать как можно больше о его болезни. – На его лице отразилось сочувствие. – Увы, теперь я вижу, что ошибался, что сюда ее влекли собственные интересы. Весьма жаль, что ее больше нет… При всей ее замкнутости я успел к ней привыкнуть, – проговорил он, словно бы нуждался в каких-то объяснениях. – В ней было что-то особенное… не знаю, как и сказать. Но чем еще я могу помочь вам, сэр? Я не помню, что именно она читала. Правда, конечно, могу посмотреть, однако это будут самые общие…

– Нет-нет, спасибо, – отклонил Уильям его предложение. Он уже узнал все необходимое. – Вы были очень добры ко мне. Спасибо вам, сэр, за вашу любезность и уделенное мне время. Всего доброго.

– До свидания, мистер э-э… до свидания, сэр.

И Монк оставил оделивший его новыми сведениями музей, не став мудрее, но с ощущением удачи, не имевшим под собой никакого основания.


Эстер также наблюдала за Калландрой, но женским взглядом – с куда большей тонкостью и чувствительностью. Только глубоко личное событие могло так взволновать эту женщину. Конечно, за себя ей нечего было опасаться… Дживис не мог заподозрить ее в убийстве Пруденс в связи с отсутствием всяких причин. Кроме того, Монк не делал секрета из того, что именно леди Дэвьет наняла его расследовать обстоятельства убийства.

Неужели она знает убийцу или каким-нибудь образом догадывается, кто это, а потому страшится за собственную безопасность? Подобное казалось сомнительным: если бы Калландра что-то выяснила, то немедленно сообщила бы Уильяму и приняла бы нужные меры предосторожности.

Эстер все еще перебирала и отвергала разные варианты, когда за ней прислали от Кристиана Бека: ему требовалась ее помощь во время очередной операции. Мистер Прендергаст выздоравливал, и ночных дежурств у постели его более не требовалось.

Недолгий и прерывистый сон – она все время ждала, что ее вот-вот разбудят, – не принес девушке отдыха.

Доктор Бек во время операции помалкивал, но глаза врача говорили, что он понимает, насколько она устала. Он даже не стал ругать помощницу, а коротко улыбнулся, когда та уронила инструмент и ей пришлось нагибаться, подбирать и вытирать его, прежде чем передать ему.

Когда операция закончилась, мисс Лэттерли уже испытывала смущение от собственной неловкости и хотела уйти, однако ей не следовало отказываться от возможности понаблюдать за ним. Бек тоже устал, а кроме того, умный и наблюдательный врач, безусловно, заметил подозрения Дживиса. Именно в таком состоянии людям проще выдать себя: не хватает сил сдержать волнение и тревогу.

– Особых оснований для надежды нет, – спокойно проговорил медик, разглядывая пациента, – но мы сделали для него все, что могли.

– Вы хотите, чтобы я посидела возле него? – не забыв о своих обязанностях, спросила Эстер, страшась услышать положительный ответ.

Но ее беспокойство оказалось напрасным. Кристиан отвечал короткой и благородной улыбкой:

– Нет-нет, миссис Флаэрти подыщет кого-нибудь, а вам надо поспать.

– Но…

– Привыкайте не проявлять излишнего рвения, мисс Лэттерли. – Врач с легкой укоризной качнул головой. – Если вы не научитесь этому, то лишь попросту растратите силы и никому более не сумеете помочь. Безусловно, в Крыму вам приходилось заботиться о раненых в ущерб собственному здоровью, но когда человек работает на пределе своих возможностей, он и мыслит далеко не лучшим образом.

Глаза Бека пристально вглядывались в лицо Эстер.

– А больным нужна от нас максимальная отдача, – добавил он. – Только умения и сострадания мало, нужна еще и холодная голова.

– Конечно, вы правы, – согласилась сестра милосердия. – Должно быть, мне отказало чувство меры.

Легкая улыбка пробежала по лицу ее собеседника.

– Дело поправимое. Пойдемте.

Он направился к выходу из операционной, придержав перед ней дверь. В молчании они вышли в коридор рядом друг с другом и едва не наткнулись на Калландру, вышедшую из какой-то палаты.

Порозовев, попечительница внезапно остановилась. У нее не могло быть причин для смущения, но тем не менее…

Эстер набрала воздуха в грудь, чтобы произнести какой-нибудь вежливый пустяк, и тут сообразила, что миссис Дэвьет глядит лишь на Кристиана. Девушку, остановившуюся слева на шаг позади врача, она едва заметила.

– О!.. Доброе утро… доктор, – торопливо проговорила леди, пытаясь вновь обрести уверенность.

Бек ответил несколько озадаченным тоном.

– Доброе утро, леди Калландра, – его мягкий голос проговорил эти слова очень отчетливо, словно бы наслаждаясь звуками ее имени. Он нахмурился. – У вас все в порядке?

– О, да, – отозвалась миссис Дэвьет и только после этого сообразила, что со стороны может показаться смешной. Она заставила себя улыбнуться, не сумев скрыть от глаз Эстер усилий, с которыми ей далась эта улыбка. – Все идет хорошо, как мы и рассчитывали, полиция присматривает за госпиталем. Однако они до сих пор так ничего и не выяснили.

– Едва ли они станут оповещать нас, если что-нибудь и узнают, – с грустью вздохнул врач и в свой черед улыбнулся с заметной горечью. – Не сомневаюсь, они подозревают меня! Инспектор Дживис уже в который раз расспрашивал меня о ссоре с бедной сестрой Бэрримор. Я наконец вспомнил: речь шла об оплошности, которую допустил один из практикантов, а я ее не заметил. Интересно, кто именно нас подслушивал? Прежде меня никогда не беспокоило, что обо мне думают люди, но на этот раз, признаюсь, их мнение все больше и больше меня тревожит.

Калландра с разрумянившимися щеками глядела мимо него.

– Нельзя определять свою жизнь тем, как к тебе относятся другие. Нужно… нужно лишь жить по совести, а люди пусть думают что угодно. – Она глубоко вздохнула и умолкла.

Эстер и Кристиан ожидали продолжения, но леди молчала. Ее мысль казалась незаконченной и чуточку тривиальной, что было совсем на нее не похоже.

– Итак… – Калландра глянула прямо в глаза доктора. – Итак, Дживис вас беспокоит? – На этот раз взгляд ее внимательно обежал его лицо.

– Быть подозреваемым неприятно, – откровенно ответил Бек. – Конечно, Дживис исполняет свои обязанности. Мне бы и самому хотелось получить хотя бы отдаленное представление о том, что именно произошло с бедной сестрой Бэрримор… Но, сколько я об этом ни думаю, в голову ничего не приходит.

– Возможны самые разнообразные причины убийства! – с внезапной яростью проговорила леди Дэвьет. – Преступление мог совершить отвергнутый любовник, ревнивая соперница, завистливая сестра милосердия, наконец, обезумевший пациент… словом, целая бездна людей. – Сбившись с дыхания, она умолкла и отвернулась от собеседников.

– Хочется верить, что Дживис тоже понимает это. – Медик чуть скривился, сверля зрачками глаза Калландры. – И что он расследует другие версии с равным рвением… У вас ко мне дело, или же мы просто случайно натолкнулись на вас?

– Просто случай, – сказала попечительница. – Я шла… чтобы переговорить со священником.

Кристиан коротко поклонился и, извинившись, оставил Эстер и Калландру в коридоре. Явно не замечая этого, леди Дэвьет смотрела ему в спину, пока он не исчез в палате, и только потом поглядела на Эстер.

– Ну, и как вы себя здесь чувствуете, моя дорогая? – спросила она с неожиданной мягкостью в голосе. – Вы как будто бы очень устали. – Сама леди казалась даже изможденной; лицо ее побледнело, а прическа была в большем беспорядке, чем обычно, словно бы она в рассеянности взлохматила рукой голову.

Мисс Лэттерли постаралась не думать о своих чувствах: Калландра явно была встревожена, и ей следовало помочь. Эстер не знала, следует ли ей показать, что она понимает состояние леди, и поинтересоваться его причинами. Поведение миссис Дэвьет заставляло предполагать личные мотивы, требовавшие особенно тактичного обхождения.

Попытавшись сохранить на лице привычное выражение, девушка ответила:

– Я очень устала, – лгать ей было незачем, к тому же у нее это вышло бы неловко. – Но работа очень интересная. Сэр Герберт – действительно блестящий хирург и щедро наделен не только мастерством, но и отвагой.

– Безусловно, – с внезапным энтузиазмом согласилась Калландра. – Я слышала, что его внесли в список кандидатов на должность медицинского советника для кого-то из членов королевского дома… Забыла, для кого именно.

– Не удивительно, что он так доволен собой, – немедленно подхватила Лэттерли. – И вполне заслуженно: это огромная честь.

– В самом деле? – Лицо миссис Дэвьет потемнело. – Эстер, вы давно встречались с Уильямом? Чем он занят, сумел ли выяснить что-нибудь важное? – Голос ее прозвучал, пожалуй, излишне резко, и она глядела на собеседницу с нескрываемым волнением.

– Мы с ним не встречались день или два, – ответила девушка, жалея, что не может рассказать ничего хорошего. Что же так встревожило Калландру? Конечно, эта леди умела глубоко чувствовать, воспринимать чужие эмоции… Да, она умела бороться, но никакие внешние силы не могли поколебать внутренний покой в ее душе. И вдруг этот мир, этот покой оставил ее сердце… Должно быть, ее поразило нечто страшное.

Эстер уже не сомневалась: событие это было как-то связано с Кристианом Беком. Неужели до Калландры дошли слухи о его ссоре с Пруденс и она опасалась, что он виновен? Но пусть даже и так… к чему такие эмоции, откуда столько скорби? Почему леди Дэвьет потрясена до глубины души?

Ответ был очевиден. Мисс Лэттерли не знала другой причины, способной объяснить волнение ее приятельницы. Ей вспомнилась одна суровая ночь во время осады Севастополя. Глубокий снег укрыл горы мягким белым покровом, а позже пришел и мороз. Ветер прокусывал тонкие одеяла, и голодные люди жались друг к другу, сотрясаясь от холода. А уж о лошадях девушка не могла заставить себя вспомнить даже теперь.

Тогда Эстер казалось, что она влюблена в одного из хирургов… впрочем, есть ли разница между любовью и влюбленностью? Чувство одно и то же, и не важно, долгой или короткой будет эта боль.

Но в тот день она видела, как этот врач струсил на поле боя, как бросил раненых умирать. Лэттерли до сих пор помнила эту муку, пусть не один год миновал с того часа, когда ее пылкая привязанность сменилась не слишком сильным сочувствием.

Калландра явно была влюблена в Кристиана Бека, и теперь Эстер уже недоумевала из-за того, что так долго не могла понять этого. Выходит, миссис Дэвьет боится, что он виновен? Неужели основанием для этого послужили подозрения Дживиса и подслушанная ссора? Или, быть может, Калландра сама узнала нечто более серьезное? Поглядев на ее бледное усталое лицо, девушка поняла, что та ничего ей не скажет… Незачем спрашивать: на ее месте мисс Лэттерли и сама никому и ничего не сказала бы. Итак, леди известна какая-то причина, объяснение, бросающее дополнительный свет на события. Эстер вспомнила убийство Джоселин Грей и все собственные сомнения и муки, которые тогда испытывала, и ей окончательно стало ясно, что теперь она не ошиблась.

– Надо бы разыскать Монка и сообщить ему о моих достижениях, – проговорила она, стараясь отвлечь Калландру, – сколь бы скромными они ни были.

– Да-да, конечно, – кивнула Дэвьет. – Но не буду вас задерживать. Сперва выспитесь получше, моя дорогая. Надо же когда-нибудь отдыхать. Иначе не хватит никаких сил, чтобы приносить людям пользу.

Эстер коротко улыбнулась в знак согласия и, извинившись, ушла.

Прежде чем отправиться к Монку, она решила побывать в коридоре возле прачечной, дождавшись семи утра – примерно в это время была убита Пруденс. Девушка постаралась проснуться в половине седьмого и через полчаса уже оказалась возле желоба. Солнце встало еще три часа назад, но в коридоре было темновато: архитектор не предусмотрел здесь окон, а газ в это время года не зажигали.

Эстер прислонилась к стене и стала ждать. Только через тридцать пять минут появился кто-то из ассистентов. Он нес бинты, не глядя по сторонам. Медик казался усталым, и Лэттерли подумала, что он, скорее всего, даже не заметил ее. Но даже если она и ошиблась, едва ли этот человек сумеет потом описать ее внешность.

С противоположной стороны показалась одна из сиделок. Не уделив Эстер особого внимания, она тем не менее поприветствовала ее коротким ругательством. Усталую, голодную женщину ждали одинаковые бесконечные дни и столь же похожие ночи, и девушка просто не смогла ответить ей крепким словцом.

Прошло еще четверть часа. Мисс Лэттерли никого больше не увидела и уже собиралась уходить. Она узнала все, что хотела. Может быть, Монк уже и сам знал это, но тогда он должен был воспользоваться другим источником. Девушка все поняла: убийца мог, почти ничем не рискуя, задушить в коридоре Пруденс, а потом затолкать труп в желоб, не опасаясь попасться на глаза какого-нибудь свидетеля, способного выступить в суде.

Эстер направилась к лестнице и едва не врезалась в массивную фигуру Доры Парсонс, замершую, скрестив на груди руки.

– Ох! – резко вырвалось у девушки, и страх внезапным холодком пробежал у нее по спине.

Дора ухватила ее за запястье, словно клещами. Сопротивляться было бесполезно.

– И шо ж это ты делаешь здеся, мисс, в тени около желоба? – хриплым негромким шепотком произнесла широкоплечая сиделка.

Мисс Лэттерли онемела. Вполне естественно было бы пуститься в отрицания, но яркие странные глаза Парсонс внимательно следили за ней. И в ней не было даже крохи доверчивости: она смотрела на пойманную сестру с жуткой проницательностью.

– Я… – начала было Эстер и осеклась.

Ее страх уже превратился в панику. Поблизости никого не было. Буквально в двух футах от них начиналась глубокая лестница. Одно быстрое движение этого огромного тела – и ей предстоит пролететь двадцать или тридцать футов до каменного пола прачечной. Неужели так встретила свою судьбу Пруденс? Несколько мгновений удушающего ужаса, а потом смерть? Неужели ответ настолько прост – могучая и уродливая сиделка, ненавидящая женщин, угрожающих ее существованию новыми идеями и стандартами?!

– Ну шо? – вопросила Дора. – Шо? Язык ко глотке присох? А может, поглупела на месте? – Она встряхнула свою добычу, как крысу. – А ну говори, шо ты делала? Зачем торчала здеся?

Убедительной лжи у Лэттерли не было. А правда могла погубить ее.

Эстер хотела закричать, но тогда сильная противница могла мгновенно убить ее.

– Я… – Горло медсестры настолько пересохло, что ей сначала пришлось глотнуть, прежде чем проговорить. – Я хотела понять, пуст ли коридор в это время суток. И кто здесь ходит…

Она снова сглотнула. Огромные лапищи Доры крепко стискивали ее руки. Завтра на них окажутся синяки. Если это завтра наступит…

Парсонс придвинулась ближе, так что Лэттерли увидела крупные поры на ее лице и редкие черные ресницы.

– Куды?! Раз я в школу не ходила, это еще не значит, шо я дура! – тихо прошипела Дора. – Ну и кого же ты видела? И зачем тебе это? Тебя ведь здеся не было, когда с этой девкой разделались. Тебе-то шо? Я хочу знать. – Она оглядела сестру снизу доверху. – Ты у нас, шо, любопытная телка? А может, у тебя есть на это причина?

Эстер решила, что простое любопытство не может послужить извинением в глазах этой женщины. Какой-нибудь личный повод встретит у нее больше внимания.

– Есть у меня причина, – выдохнула она.

– Ага! И какая же?

Они были теперь лишь в каком-то футе от перил и лестничного проема. Быстрый разворот этих огромных плеч – и с Лэттерли будет покончено.

Ну, чему же поверит Дора? В чем причина ее ненависти? Правда в этот миг была неуместной.

– Я… я хотела понять, я… я хотела убедиться в том, что полиция обвиняет доктора Бека не просто потому, что он иностранец! – выдохнула девушка.

– Зачем? – Глаза Парсонс сузились. – И шо тебе в том, если оно и так? – потребовала она. – Ты ж у нас новенькая. На кой он тебе сдался?

– Мы были знакомы прежде. – Эстер чуть успокоилась и сумела солгать достаточно убедительно – так ей во всяком случае казалась.

– Знакомы, говоришь? И где же? В госпитале, шо ли, на войне? Врешь – он тогда здесь был.

– Я знаю это! – отрезала Лэттерли. – Война длилась всего два года…

– Повезло ему, значит, так, шо ли? – Хватка Доры чуть ослабела. – Только тебе в этом шо? Он ведь женат… На холодной такой бабе, пятак у ней шо у той селедки, и плоская она как доска… Ну, это твоя беда, а не моя. Но скажу тебе, шо среди благородных ты не первая, кто ищет развлечений по другую сторону одеяла. – Она прищурилась, внимательно глядя на Эстер с новым выражением на лице, уже не столь неприязненным. – Только смотри, в следующий раз будь осторожней, а то в беду попадешь. – Она еще больше ослабила хватку. – И шо ж ты выяснила?

Мисс Лэттерли глубоко вздохнула.

– Оказывается, сюда почти никто не заходит, а проходящие не смотрят по сторонам и не узнают стоящего, даже если заметят. Здесь вполне можно убить кого-нибудь и затолкать в желоб.

Парсонс внезапно обнажила редкие почерневшие зубы в жуткой ухмылке.

– Правильно гришь! Так шо последи за собой, мисс! Или прикончишь жисть в этом же самом месте. – Она выпустила руки Эстер, чуть оттолкнула их и, развернувшись, направилась прочь от желоба.

Колени Эстер настолько ослабели, что ноги просто подогнулись под ней, и она сползла вдоль стены на пол, ощутив холодную прочность его камней. Со стороны, наверное, она казалась смешной. Впрочем, здесь каждый, кто ее увидит, без всяких раздумий решит, что она просто пьяна. Эстер просидела некоторое время на полу и только потом поднялась на ноги и, держась за стены, побрела по коридору нетвердой походкой.

Монк, к которому она после этого зашла в гости и рассказала об этом приключении, сразу же взорвался. Лицо его побелело от гнева, а глаза сузились.

– Боже, как же вы глупы! – выпалил он глухим жестким голосом. – Самонадеянная идиотка с мозгами овцы! Калландра мне говорила, что вы устали, но забыла известить о том, что вы еще и расстались с последними крохами разума! – Он обжег Эстер взглядом. – Не буду даже спрашивать, зачем вы это сделали. Для меня вполне очевидно, что вы ни о чем не думали! Что же, мне ходить следом за вами… приглядывать словно за младенцем?

Его гостья перенесла в этот день глубочайший испуг, но теперь ощущала себя в достаточной безопасности и могла позволить себе рассердиться.

– Со мной ничего не случилось, – проговорила она холодно. – К тому же это вы сами заслали меня в этот госпиталь.

– При чем тут я, это Калландра просила! – перебил ее Уильям, пренебрежительно скривив рот.

– Как угодно, – заметила девушка все так же неторопливо, отвечая ему жесткой улыбкой, вполне под стать его собственной. – Калландра попросила меня помочь вам потому, что женщина может узнать там такое, что останется скрытым от мужчины.

– Ну, это по ее мнению, – не согласился детектив.

Мисс Лэттерли высоко приподняла брови:

– Или она ошиблась? Но в чем, скажите мне? Что-то я не видела вас в госпитале… ни в коридорах, ни в палатах, ни в операционных… Или это вы переоделись в санитара и вчера опрокинули у меня ведро?

Легкая усмешка скользнула в глазах сыщика, однако он не дал ей воли.

– Я не стану рисковать своей жизнью, чтобы получить информацию каким-нибудь идиотским способом, – холодно бросил он.

– Конечно же, – согласилась Эстер, испытывая немалое желание ударить своего собеседника – просто чтобы ощутить то облегчение, которое приносит резкое движение. Ей хотелось заставить этого типа почувствовать боль, которой не причинить даже самому колкому языку. Но чувство самосохранения удержало ее руку. – Ну, у вас всегда все тихо и гладко, вы ничем не рискуете, – продолжила она. – Конечно, зачем все эти опасности, к дьяволу правду! Пусть повесят невиновного; главное, чтобы свои руки-ноги были целы! Я отмечала в вашей жизненной философии такую привычку.

В нормальном состоянии Монк пропустил бы эти обидные слова мимо ушей, но он все еще был слишком сердит.

– Я иду на риск лишь тогда, когда он необходим, но не когда он ничего не сулит. Я привык обдумывать свои поступки и их последствия.

Тут девушка громко, пожалуй, даже излишне, расхохоталась в самом неблагородном и неподобающем для леди стиле. К ее удивлению, все неприятные чувства, которые она испытывала, сразу же отхлынули. Память о пережитом страхе, гнев, одиночество – все это утихло. Эстер смеялась и смеялась. Она не сумела бы остановиться, даже если бы захотела, так что не стала и пытаться.

– Глупая женщина! – бросил сыщик сквозь зубы, багровея. – Господь милосердный, оборони меня от недоумков обоего пола! – Тут он отвернулся, потому что и сам едва сдерживал хохот, и его оппонентка прекрасно это видела.

Наконец, вся в слезах, она овладела собой и принялась разыскивать платок, чтобы привести себя в порядок.

– Ну, если вы наконец пришли в себя, – проговорил Уильям, стараясь говорить построже, – тогда, быть может, расскажете мне, что полезного вы сумели выяснить в ходе этой своей гениальной операции или еще каким-нибудь образом?

– Конечно, – приветливо отозвалась Эстер. – За этим я и пришла.

Она уже решила – без особых раздумий – не рассказывать детективу о чувствах Калландры к Кристиану Беку. Это личное дело их общей подруги, и упомянуть о нем будет предательством.

– Утром коридор почти пуст, и те немногие, кто ходит через него, либо несутся сломя голову, либо устало бредут, ни на что не обращая внимания… Бывает и то и другое. Во всяком случае, меня там не заметили… И не думаю, что заметят и кого-нибудь другого, – начала рассказывать сестра милосердия.

– Ну, а мужчину? – проговорил Монк, немедленно вернувшись к делу. – В брюках или сюртуке, а не в одежде ассистента?

– Там очень темно… не заметят, – задумчиво проговорила его гостья. – Можно просто повернуться лицом к стене и изобразить, что спускаешь в желоб сверток. В это время заканчивается ночное дежурство, и освободившиеся с него сестры слишком утомлены, чтобы совать нос в чужие дела… Им хватает и своих собственных. Они думают о том, что неплохо бы улечься и поспать. Больше никому из них уже ничего не нужно.

Уильям внимательно поглядел на нее.

– Вы кажетесь усталой, – заметил он, чуть помедлив. – Откровенно говоря, вы выглядите просто жутко.

– В отличие от вас, – мгновенно парировала мисс Лэттерли. – Вы-то выглядите просто превосходно. Что говорить, ясно видно, кто из нас работает, а кто нет!

Сыщик в ответ просто потряс ее кротким согласием.

– Знаю, – он вдруг улыбнулся. – Будем надеяться, что больные испытывают к вам ту же благодарность, что и Калландра… Так что, когда все закончится, купите себе новое платье. Это вам просто необходимо. А что еще вы узнали?

Упоминание о платье задело Эстер. Она всегда отдавала себе отчет в том, насколько умен Монк, но не позволяла ему догадаться об этом – детектив был более чем тщеславен. Однако на самом деле она восхищалась им. К тому же этот человек знал, что она не следит за модой и не умеет быть по-настоящему женственной. Это искусство не давалось девушке, и она давно оставила все попытки превратиться в настоящую леди, хотя, конечно, все равно мечтала стать такой же прекрасной, как Имогена… такой же грациозной и романтической!

Уильям глядел на нее, ожидая ответа.

– Сэру Герберту обещают место медицинского советника у одного из членов королевского дома, – неторопливо стала она рассказывать. – Но я не знаю, у кого именно.

– Скорее всего, это не имеет отношения к делу, – пожал сыщик плечами. – Впрочем, не знаю… Что еще?

– У сэра Джона Робертсона – одного из наших попечителей – финансовые неприятности, – продолжила девушка деловым тоном. – Священник пьет – конечно, не чересчур много, но все-таки больше, чем подобает для сохранения здравого смысла и душевного равновесия. У казначея начинают бегать глаза и тряслись руки при виде любой симпатичной сиделки, а больше всего ему нравятся светловолосые и с большой грудью.

Монк поглядел на нее, но воздержался от колкости.

– В таком случае к Пруденс он особых симпатий не испытывал, – заметил он, однако Эстер восприняла эти слова как выпад в собственный адрес.

– А по-моему, она могла без всякого труда отделаться от его докучливых приставаний, – вспыхнула девушка. – Как и я сама!

Уильям широко ухмыльнулся. Он едва сдержал смех, но все-таки промолчал.

– Ну, а вы узнали что-нибудь интересное? – проговорила она, подняв брови. – Или просто сидели и ждали, что я вам принесу?

– Конечно, я кое-что выяснил. Хотите, чтобы я с вами поделился? – Сыщик изобразил удивление.

– Безусловно!

– Тогда слушайте. И Джеффри Таунтон, и Нанетта Катбертсон имели вполне реальную возможность совершить убийство, – с улыбкой проговорил Монк, выпрямляясь, как солдат в строю. – Джеффри утром встречался с Пруденс в госпитале и, по собственному признанию, поссорился с нею.

– Но после ссоры ее видели живой, – перебила его Эстер.

– Я знаю. Но откуда следует, что он сразу же покинул госпиталь? Таунтон не приехал домой ни на первом поезде, ни на следующем, а вернулся к себе лишь в середине дня. Где он провел все это время – неизвестно. Стал бы я, по-вашему, вспоминать об этом, имея более подходящее объяснение?

Лэттерли пожала плечами:

– Продолжайте.

– Мисс Катбертсон тоже провела то утро в городе. Она приехала накануне вечером, чтобы присутствовать на балу у миссис Уолдемар… это на Реджин-сквер, в каких-то двух кварталах от госпиталя. – Уильям поглядел на собеседницу. – И вот что любопытно: протанцевав всю ночь, Нанетта на следующий день встала довольно рано и за завтраком не присутствовала. По ее объяснениям, у нее был утренний моцион. Мисс Катбертсон утверждает, что в госпитале не была, но подтвердить, где она находилась, некому. Никто ее не видел. И повторяю еще раз – за завтраком ее не было.

– И у нее есть превосходный мотив – ревность, – согласилась Эстер. – Но достаточно ли сильна эта мисс?

– О, да, – закивал Монк без колебаний. – Она прекрасная наездница. Вчера я видел, как она ездит верхом… с таким конем справится не всякий мужчина. У Нанетты хватило бы сил: тем более если бы она сумела застичь Пруденс врасплох.

– И уж, конечно, она могла без труда переодеться в сиделку… Что стоит найти скромное платье? – проговорила девушка задумчиво. – Однако никаких доказательств ее вины у нас нет.

Голос детектива зазвучал громче:

– Я знаю. И в противном случае уже обратился бы к Дживису.

– Ну, ладно, что еще?

– Ничего определенного.

– Тогда я полагаю, что нам следует вернуться к работе и удвоить старания, – медсестра поднялась на ноги. – Мне, наверное, придется обратить особое внимание на попечителей, сэра Герберта и доктора Бека.

Сыщик сделал шаг, преграждая ей путь к двери. Его лицо вдруг сделалось совершенно серьезным, а глаза неотступно следили за девушкой.

– Будьте осторожны, Эстер! – попросил он. – Пруденс Бэрримор погибла не в драке и не от какой-то случайности. И вы тоже можете погибнуть – если убийце представится возможность.

– Ну что вы, я веду себя очень осторожно, – ответила мисс Лэттерли, радуясь его вниманию. – Я никого не расспрашиваю, просто наблюдаю.

– Хочется верить, – вздохнул Уильям с сомнением в голосе.

– И что вы намерены делать дальше?

– Опрошу практикантов.

– Скажите мне, если я чем-нибудь могу помочь. Мне будет не трудно порасспросить о них в госпитале. – Эстер стояла совсем рядом, и Монк внимательно смотрел на нее. – Однако они все на одно лицо: рвутся к знаниям, хамят женскому персоналу… да еще вечно эти их дурацкие шутки, чтобы разогнать тоску, когда рядом умирает человек, а ты ощущаешь собственную беспомощность!.. А еще эти молодые люди всегда голодные, бедные и усталые. И они постоянно подтрунивают над сэром Гербертом за его спиной, при этом одновременно восхищаются им.

– А вы? – спросил сыщик с неожиданным интересом.

– И я, – ответила его гостья, удивившись. – И я тоже.

– Будьте осторожны, Эстер! – вновь настойчиво повторил детектив.

– Вы уже говорили это, и я вам обещала. Спокойной ночи.

– Спокойной ночи…


На следующий день у Эстер вдруг обнаружилось несколько свободных часов, и она использовала их, чтобы посетить одну пару, с которой завязала дружеские отношения. Хозяином дома, в который она пришла, был майор Геркулес Типлейди, хотя его имя она обещала держать в тайне. Мисс Лэттерли выхаживала майора после тяжелого перелома как раз в то время, когда расследовалось дело Александры Карлайон, и необычайно привязалась к нему. Отношения к пациентам требовали от нее лишь внимания и ответственности, однако с майором они по-настоящему подружилась.

С Эдит Собелл, золовкой Александры, Эстер была знакома еще до дела Карлайон. Дружба с ней заставила мисс Лэттерли взяться за него, и в то лихорадочное время подруги стали очень близки. Когда Эдит решилась оставить родной дом, именно Эстер сделала возможным этот поступок. Она познакомила ее с майором, предложившим ей, вдове, лишенной каких-нибудь профессиональных знаний, несложную работу. И теперь миссис Собелл помогала Геркулесу Типлейди писать мемуары о его службе в Индии в качестве секретаря и помощницы.

Гостья прибыла к ним вскоре после полудня, не известив о визите заранее – времени на это у нее не было. Тем не менее хозяин и его секретарь обрадовались ей и немедленно оставили все дела.

– Эстер! Как я рада видеть тебя! Как ты? О, ты так устала, моя дорогая! Входи же, расскажи нам о себе и позволь напоить тебя чаем. Ты задержишься у нас? – Любопытное лицо Эдит, одновременно простое и прекрасное, светилось радостью.

– Конечно, она посидит у нас! – торопливо проговорил майор.

Он уже совершенно поправился и теперь прихрамывал лишь самую чуточку. Мисс Лэттерли еще ни разу не видела его твердо стоящим на ногах и с достаточным удивлением следила, как майор хлопочет, ухаживая за нею. Она привыкла, чтобы все было наоборот. Тень боли и смущения оставила лицо Геркулеса, он был гладко выбритым и розовощеким, а волосы на его голове стояли седым хохолком.

Гостья с удовольствием села. Как приятно, как тепло вновь оказаться среди друзей, когда нет никаких дел и от тебя не ждут ничего, кроме приятного разговора за чаем!

– Кому вы сейчас помогаете? У кого теперь работаете? – Бывший клиент сразу же начал расспрашивать Эстер, еще только опускаясь в огромное кресло – неловко, но, впрочем, не без некоторого изящества.

Девушка с удовольствием расслабилась. Здесь она ощущала себя как дома. Незачем сидеть на краешке стула, распрямив спину, расправив юбки и сложив руки, как подобает леди. Девушка обнаружила, что улыбается – без какой-либо особой причины.

– В Королевском госпитале на Грейс-Инн-роуд, – ответила она.

– В госпитале? – Майор Типлейди был удивлен. – А почему вы оставили частную практику? Не понимаю… я полагал, что вы считаете больницы слишком… – Он умолк, не зная, как дипломатично изложить свои мысли.

– Слишком стеснительными для своего нрава, – докончила за него Эдит.

– Вы правы, – согласилась Лэттерли, по-прежнему улыбаясь, – я работаю там временно. И благодарю вас за то, что вы не стали вспоминать, что меня могли бы и не взять в этот госпиталь после всего случившегося. Леди Калландра Дэвьет входит там в совет попечителей. Она устроила меня на место, которое освободилось после гибели их лучшей сестры милосердия, которая тоже служила в Крыму.

– О, как ужасно! – расстроилась миссис Собелл. – И как это произошло?

– Мы еще не знаем, – сказала Эстер, вновь становясь серьезной. – Леди Калландра привлекла к этому делу Монка… И полиция уже работает там. Вот потому я и оказалась в госпитале.

– Ага! – В глазах Геркулеса засветился энтузиазм. – Итак, вы вновь участвуете в расследовании. – Лицо его тоже сделалось очень серьезным. – Будьте осторожны, моя дорогая. Подобное предприятие может стать опасным, если убийца догадается о ваших намерениях.

– Не волнуйтесь об этом, – успокоила его девушка. – Там я просто сиделка, такая же, как все. – Она широко улыбнулась. – И неприязнь к себе могу вызывать лишь тем, что служила в Крыму, самоуверенна и люблю командовать!

– Ну, а как вела себя убитая медсестра? – осведомилась Эдит.

– Любила командовать и была самоуверенной, – сухо улыбнулась ее подруга. – Впрочем, говоря откровенно, если бы подобные качества могли служить мотивом для убийства, нас уже осталось бы немного.

– А вы представляете причины ее гибели? – спросил майор, склоняясь к спинке кресла, в котором сидела его секретарь.

– Нет-нет, мы ничего не знаем. Есть несколько вариантов, и Монк сейчас расследует некоторые из них. Мне бы хотелось выяснить обстоятельства жизни одного врача из Германии, который работает в госпитале. Впрочем, не буду скрывать: он мне нравится и я бы предпочла доказать его невиновность. Мне хотелось бы… – Внезапно мисс Лэттерли прикусила язык. То, что она намеревалась сказать, показалось ей вдруг неуместным.

– Попросить нашей помощи, – договорил майор за нее. – Конечно, мы вам поможем, и с радостью! Просто назовите его имя и все, что вам известно о нем, а мы закончим все остальное. Можете положиться на нас. Разве не так, Эдит?

– Безусловно, – уверенно кивнула подруга Эстер. – Я научилась весьма хорошо разыскивать всякие сведения… в литературе, конечно, – грустная улыбка на длинноносом лице молодой женщины изображала понимание разницы между ее бумажными исследованиями и расследованиями, которыми занималась мисс Лэттерли. – Вашего доктора, бесспорно, лучше всего знают в тех госпиталях, где он работал. Но выяснить, какие это больницы, нетрудно: кое-кто из видных медиков ведет всякие списки. – Она уселась чуть поудобнее. – Однако сперва расскажи нам о себе. Как у тебя идут дела? Ты кажешься такой усталой…

– Я прикажу принести чай, – решительно сказал хозяин дома. – Вам наверняка хочется пить. Сегодня ужасно жарко, и, без сомнения, вам пришлось пройти пешком хотя бы часть пути. Не угодно ли сэндвичей с огурцом? Или, быть может, с томатом? Как я помню, вы всегда предпочитали томаты.

– С удовольствием. – Эстер хотела не столько подкрепиться, сколько задержаться подольше в этом приветливом и уютном доме. Она поглядела на майора и улыбнулась. – Как приятно, что вы помните подобные мелочи!

Ее бывший подопечный чуть покраснел и с заметным удовольствием отправился позаботиться о гостье.

– А теперь расскажи мне, – вновь проговорила Эдит, – все интересное, что случилось с тобой со времени нашей последней встречи.

Ее подруга шевельнулась, поуютнее устраиваясь в кресле, и приступила к рассказу.


Примерно в то же самое время, когда мисс Лэттерли наслаждалась чаем и сэндвичами в обществе Эдит и майора, Калландра взяла элегантный – тоненький, как вафля, – кусочек хлеба с маслом в саду у леди Филомены Стэнхоуп. Миссис Дэвьет не любила летние приемы (еще меньше ей нравились их завсегдатаи), но явилась сюда, чтобы повстречаться с дочерью сэра Герберта, о которой Эстер слышала от него: с девушкой, изуродованной на всю жизнь неудачным абортом. Уже от одной мысли об этой драме Калландра ощущала легкую дурноту. Вокруг позвякивали чашки и бокалы, раздавались негромкие голоса и смех, шелестели и посвистывали юбки… Среди гостей расхаживали лакеи с запотевшими бутылками шампанского и высокими бокалами ледяного лимонада. Служанки в кружевных фартуках и накрахмаленных наголовниках разносили блюда с сэндвичами, крошечными печеньями и пирожками. Неподалеку одна титулованная гостья отпустила тонкую шутку, и все вокруг рассмеялись. На этот смех повернулись головы остальных гостей.

Приглашения леди Дэвьет добилась с трудом: она не была знакома с женой доктора Стэнхоупа, женщиной домашней, предпочитавшей светским развлечениям общество своих семерых детей. К светской жизни она обращалась не чаще, чем требовалось, чтобы поддержать репутацию мужа, и старалась вести себя так, чтобы обращать на себя поменьше внимания.

Прием в саду позволял хозяйке разом избавиться от многих обязательств. Она не была накоротке со всеми, кто входил в список приглашенных, и потому не удивилась, обнаружив у себя леди Калландру. Быть может, леди Стэнхоуп отнесла ее к числу тех, чьим гостеприимством воспользовалась сама, но забыла об этом, а теперь пригласила, чтобы отплатить долг.

Миссис Дэвьет явилась в сопровождении одного их общего друга, на которого могла сослаться, не входя в объяснения.

Ей пришлось одеться куда более официально, чем хотелось бы. Служанка Калландры, создание уютное и уживчивое, проработавшая у нее многие годы, всегда считала прическу очень трудным делом, поскольку не была одарена природными способностями к этому ремеслу. Тем не менее она могла похвастаться великолепным характером и здоровьем, превосходным чувством юмора и безупречной верностью. Поскольку ее госпожу редко заботило состояние собственных волос, достоинства служанки перевешивали ее недостатки.

Однако сегодня Калландра нашла, что та совершенно не умеет обращаться с заколками и гребешками. Могло показаться, что леди Дэвьет прибыла на прием верхом на коне: каждый раз, когда она пыталась рукой поправить непослушную прядь, положение становилось лишь хуже, если подобное было еще возможно, и тем привлекало к ней больше внимания.

Калландра была одета в неброское серое платье с белой оторочкой. Впрочем, этот не слишком модный наряд шел ей, что в ее возрасте было куда существеннее.

Она не вполне отчетливо понимала, чего именно хочет добиться этим визитом. В любом, даже самом непринужденном и дружеском разговоре с юной Викторией Стэнхоуп, если он состоится, она не могла бы спросить девушку, кто делал ей столь трагически закончившуюся операцию и какие деньги с нее взяли за это деяние, назвать подобный поступок услугой было едва ли возможно.

Леди Дэвьет стояла на краю лужайки, возле травянистой клумбы, где цвел дельфиниум, полыхали пионы и отцветали уже лысеющие маки. Кое-где распространяли благоухание голубая вероника и кошачья мята. Калландра ощущала себя не на своем месте. Незачем было сюда приходить… Она уже подумывала о приемлемом предлоге, чтобы оставить прием, когда с ней завел беседу пожилой джентльмен, стремившийся объяснить ей во всех подробностях собственные теории разведения гвоздики и стремившийся удостовериться в том, что она сможет дать своему садовнику точные наставления по обращению с рассадой.

Три раза Калландра пыталась сказать, что ее садовник вполне справляется со своим делом, но энтузиазм ее собеседника был непобедим. Словом, через четверть часа она наконец сумела от него отделаться и внезапно оказалась лицом к лицу с молодым Артуром Стэнхоупом, старшим сыном сэра Герберта. Этому высокому молодому человеку, обладавшему довольно хилым сложением, с гладкими каштановыми волосами, было около девятнадцати, и он выполнял обязанности хозяина на приеме, который давала его мать. Уйти от него просто так было бы бессердечно. Пришлось отвечать на все его вежливые вопросы, стараясь не потерять нить бессмысленного разговора.

Калландра произносила свои «да» и «нет» как будто бы в нужные моменты, когда вдруг увидела в нескольких ярдах от себя девушку лет семнадцати, очень худую и явно неловко ступавшую: она словно бы прихрамывала. Хорошо сшитое искусным портным сиреневое платье не могло спрятать натянутого выражения ее лица и теней, залегших у нее под глазами. На своем веку леди Дэвьет видела достаточно инвалидов и немедленно распознала признаки боли: девушке явно было трудно стоять.

– Простите… – не думая, перебила Калландра Артура Стэнхоупа.

– Э? – Тот казался удивленным. – Да?

– Похоже, эта молодая леди ожидает вас. – Гостья показала ему на девушку в сиреневом платье.

Обернувшись, Артур проследил за ее взором. На лице юноши проступила смесь эмоций: смущение, напряженность, раздражение и нежность.

– О, это моя сестра… Виктория, подойди, поздоровайся с леди Калландрой Девьет.

Мисс Стэнхоуп медлила, но внимание гостьи было обращено к ней, и ей пришлось выполнять свои обязанности.

Калландра знала, какого рода жизнь ожидает девушку, не имеющую надежды на брак. В материальном отношении она останется постоянно зависящей от отца, и лишь мать оделит ее лаской и теплом. У нее не могло быть своего дома, если только такая особа не являлась единственной дочерью состоятельных родителей, о чем в данном случае, конечно, не было и речи. Состояние отца унаследует Артур, выделив приданое для сестер, способных выйти замуж. Другие братья направятся каждый своим путем: им дадут образование, обеспечивающее жизненный старт. А Викторию ждет только горечь: уколы жалости, добрые намерения, жестокие замечания, недоуменные вопросы молодых людей, рискнувших поухаживать за ней…

Ощущая в душе почти непереносимую боль сочувствия, Дэвьет улыбнулась девушке.

– Здравствуйте, мисс Стэнхоуп, как поживаете? – произнесла леди со всем очарованием. Она даже не подозревала, что способна на подобное.

– Здравствуйте, леди Калландра, – ответила девушка с робкой улыбкой.

– Какой восхитительный у вас сад, – продолжила гостья. Как старшая она должна была направлять разговор, а кроме того, ей было вполне понятно, что Виктории трудно выполнять свои обязанности хозяйки и что она им не рада. Конечно, все светские неловкости можно считать булавочным уколом по сравнению с той смертельной раной, что уже была нанесена ей, но в тот миг миссис Дэвьет хотелось избавить несчастную даже от мысли о боли. – Вижу у вас здесь несколько великолепных гвоздик. Мне нравится их аромат, а вам? – Она увидела ответную улыбку Виктории. – Один джентльмен с моноклем только что объяснял мне, как лучше скрещивать два сорта.

– Ах да, полковник Стросер, – поспешно кивнула мисс Стэнхоуп, делая шажок к гостье. – Боюсь, он излишне увлечен своей любимой темой.

– Разве что чуть-чуть, – вновь улыбнулась Калландра. – Согласитесь, о цветах и вправду приятно поговорить, а он безупречно владеет этой темой.

– Да, лично я тоже предпочитаю слушать рассказы полковника Стросера о его гвоздиках, чем миссис Вобертон о падении морали в гарнизонных городках. – Виктория чуть улыбнулась. – Или миссис Пибоди о состоянии ее здоровья, или миссис Килбрайд о хлопковом деле на плантациях в Америке, или майора Дриссела об Индийском восстании. – Она, казалось, почувствовала себя непринужденно. – Мы выслушиваем повесть о кровопролитии в Амритсаре каждый раз, когда он к нам заходит. Начнет во время обеда за рыбой – и так до самого шербета.

– Некоторым людям не хватает чувства меры, – согласилась ее собеседница. – Сев на любимого конька, несутся закусив удила.

Девушка расхохоталась: аналогия очень позабавила ее.

– Простите. – К ним подошел приятный молодой человек, примерно двадцати одного или двадцати двух лет, с небольшим кружевным платочком в руке. Он глядел на Викторию, едва замечая Калландру, а на Артура и вовсе не обращая никакого внимания. – Не вы ли обронили этот платочек, сударыня? Простите мою фамильярность в том, что я приступаю к вам с ним. – Он улыбнулся. – Но так я могу представиться вам. Меня зовут Роберт Оливер.

Щеки мисс Стэнхоуп побледнели, а потом окрасились глубоким румянцем. Смесь эмоций промелькнула по ее лицу: радость, отчаяние, надежда, горькая память и скорбь.

– Благодарю вас, – сказала она негромким напряженным голосом. – Но, к моему сожалению, это не мой платок. Вам придется поискать какую-нибудь другую леди.

Молодой человек поглядел на нее, пытаясь найти в ее глазах причины отказа.

Калландре хотелось вмешаться, но она понимала, что только затянет болезненную сценку. Лицо Виктории чем-то привлекло Роберта: интеллектом, воображением, ранимостью… Быть может, он увидел эту девушку такой, какой она могла быть. Юноша не мог знать о ране, нанесенной ее телу, которая не дает ему получить то, на что он был бы вправе рассчитывать, если бы женился на ней.

Сама того не желая, леди Дэвьет услышала собственный голос:

– Вы очень любезны, мистер Оливер. Я не сомневаюсь, что мисс Стэнхоуп весьма благодарна вам, но истинная владелица платка будет благодарна еще больше, в этом нет сомнения. – Она, конечно, не думала, что Роберт собирается разыскивать эту особу. Обнаружив где-то этот кусочек ткани, он воспользовался им в качестве предлога, самого простого и вечного… не более того.

Молодой человек впервые пристально поглядел на Калландру, пытаясь понять, с кем имеет дело и насколько можно считаться с мнением этой дамы. Заметив грусть на ее лице, он понял, что действует она из искренних побуждений и причина отказа не в нем. Его открытое юное лицо исполнилось смятения.

Дэвьет ощутила в глубине души жгучий гнев. Она ненавидела мясника, виноватого в этой беде… Какое же злодейство – зарабатывать деньги на страхе и несчастье других людей! Даже у официальных операций неудачный исход нередко приводил к истинной трагедии. Но это была незаконная и безответственная операция! Господь ведает, был ли тот коновал хотя бы врачом общей практики, не говоря уже о том, чтобы хирургом. «О ужас! Боже мой, только бы это не оказался Кристиан!» Мысль эта была столь ужасна, что, подобно удару в живот, заставила женщину задохнуться.

Хотела ли она узнать, виновен он или нет? Не лучше ли просто сохранить все как есть: эту мягкость, смех… и даже легкую боль и не иметь возможности даже прикоснуться к нему, понимая, что она никогда не сможет позволить себе этого. Но как жить, не зная столь важных вещей? Разве не испортит все этот болезненный ползучий страх… если она не выяснит, как обстояло дело?

Роберт Оливер все еще глядел на Калландру.

Она заставила себя улыбнуться, хотя ощущала, что ей удалась лишь жуткая пародия на любезность.

– Мисс Стэнхоуп как раз собиралась подкрепиться, а потом показать мне кое-какие цветы, которые завел их садовник. Не сомневаюсь, что вы простите нас. – Миссис Дэвьет мягко взяла Викторию под руку, и та после недолгих колебаний последовала за гостьей… бледная, с дрожащими губами. Они шли молча, рядом друг с другом. Девушка даже не подумала спросить, почему Калландра так поступила и что этой женщине о ней известно.


Пруденс Бэрримор отпевали в деревенской церкви в Хэнуэлле, и Монк тоже присутствовал на службе. Он отправился туда, отчасти исполняя свои обязанности перед Калландрой, но кроме этого, еще и потому, что ощущал растущее уважение к убитой. Ее смерть стала потерей и лично для него: мир оставил такой активный, деятельный человек! Официальное прощание не могло заполнить оставшуюся после нее пустоту, но помогало проложить над нею мост.

На скромную панихиду явилось немало народа. Многие приехали из Лондона, чтобы почтить память покойной и выразить свои соболезнования ее семье. Детектив заметил не меньше дюжины бывших солдат. У некоторых были ампутированы конечности: одни герои Крыма опирались на костыли, у других болтались пустые рукава. Многие лица, казалось бы молодые, несли на себе признаки преждевременной зрелости и горьких воспоминаний. Монк тоже счел их военными.

Миссис Бэрримор, одетая в черное с ног до головы, руководила всеми делами, здоровалась и принимала соболезнования от знакомых и незнакомых – не без легкого недоумения. Ее явно удивило, как много людей испытывали глубокое уважение к ее дочери – с ее точки зрения, ребенку сложному и неудавшемуся.

Ее муж, напротив, едва сдерживал свои чувства, но держался с огромным достоинством. Он безмолвно кивал головой всем, кто останавливался перед ним, рассказывал о своей скорби и восхищении его дочерью и ее отвагой. Отец был горд ею и стоял с высоко поднятой головой и прямой спиной, словно бы в этот день и он стал солдатом. Впрочем, великое горе почти лишило его дара речи, и Роберт Бэрримор старался отвечать коротко, всего несколькими словами, да и то лишь когда правила учтивости требовали ответа.

Было много летних цветов: букеты, венки, гирлянды… Уильям и сам привез распустившиеся летние розы и положил их к остальным цветам. Среди прочих он увидел венок из полевых цветов, небольшой и незаметный – словно сделанный на поле боя. На карточке значилось просто: «Подруге, любящая Эстер». На миг у сыщика перехватило горло, и он отвернулся, моргая. Затем, отойдя немного в сторону, заметил еще один венок из простых белых маргариток и карточку: «Да упокоит тебя Господь. Флоренс Найтингейл».

Стоя в стороне от толпы, Монк не хотел ни с кем разговаривать. Он не мог сейчас выполнять здесь свой долг. Да, детектив приехал, чтобы наблюдать, а не скорбеть, но все же горе одолело его, и мужчина едва мог с ним бороться. В этот миг он забыл и про свой гнев, и про подобающее сыщику неусыпное любопытство и ощущал только боль. Повествуя о неизбывной потере, медленная, печальная музыка органа плыла под древними сводами храма, взмывавшими над скорбными фигурками людей в черных одеждах и с обнаженными головами.

Калландра, державшаяся спокойно и отстраненно, представляла здесь лично себя, а не совет попечителей. Как член совета там присутствовал один из достойных джентльменов, замерших по другую сторону прохода. Прибыл венок от сэра Герберта и всего госпиталя: простые белые лилии и какая-то подходящая к случаю подпись.

После службы Уильям оказался рядом с мистером Бэрримором: избегать его было бы предельной бестактностью. Однако детектив не смог выдавить из себя никакой тривиальной фразы. Он лишь поглядел Роберту в глаза и чуть улыбнулся.

– Благодарю за то, что вы сегодня здесь, мистер Монк, – с неподдельной искренностью проговорил тот. – Это очень благородный жест с вашей стороны, ведь вы не знали Пруденс.

– Я многое узнал о ней, – ответил Уильям, – и поэтому все глубже скорблю о потере. Я пришел сюда по собственному желанию.

Улыбка Бэрримора расширилась, глаза его разом наполнились слезами, и ему пришлось помолчать несколько секунд, чтобы овладеть собой.

Сыщик не ощущал смущения. Искреннее горе этого человека не было постыдным. Монк протянул ему руку. Роберт твердой рукой принял его ладонь и ответил крепким рукопожатием.

И только тогда детектив заметил молодую женщину, стоявшую чуть позади за его левым плечом. Она была среднего роста и отличалась прекрасно вылепленным интеллигентным лицом, которое в других обстоятельствах было бы исполнено юмора и очаровывало своей живостью. Но даже в глубокой скорби оно прекрасно характеризовало эту даму. Монк отметил ее сходство с миссис Бэрримор. Итак, это Фейт Баркер, сестра Пруденс[10]. Роберт говорил, что она живет в Йоркшире – а это довольно далеко. Значит, Фейт прибыла, скорее всего, только на похороны, и другой возможности переговорить с ней не представится. Да, придется побеседовать с ней именно теперь, сколь бесчувственным и неуместным ни показался бы сейчас подобный поступок.

– Миссис Баркер? – осведомился Монк.

Лицо Фейт выразило самую явную заинтересованность. Она оглядела его с ног до головы неожиданно откровенным взглядом.

– Итак, вы – мистер Монк? – ответила сестра Пруденс с любезностью, избавившей эти слова от прямолинейности. Лицо ее сделалось на удивление милым. Теперь, когда подобающая похоронам глубокая скорбь осталась позади, Уильям уже мог угадать в ней ту прежнюю любительницу танцев и флирта, о которой ему рассказывала ее мать.

– Да, – ответил он, пытаясь понять, что ей о нем рассказали.

Все с тем же глубоким интересом и выражением на лице молодая женщина подала ему руку в черной перчатке:

– Не могли бы вы уделить мне немного времени? Конечно, я понимаю, что сейчас вам не до меня, но я буду вам благодарна выше всех мер.

– Конечно, – быстро кивнул сыщик. – Если вы не против, можно выйти отсюда.

– Я так признательна вам! – Фейт взяла Монка под руку, и они вместе направились из сумрака храма, мимо скорбящих, к солнечному свету над могильными плитами, к тихому уголку возле стены, заросшему высокой травой.

Фейт остановилась и повернулась к своему спутнику:

– Папа говорил, что вы расследуете смерть Пруденс независимо от полиции. Это так?

– Да.

– Но вы передадите полиции те сведения, которые сочтете важными, и заставите ее предпринять соответствующие действия?

– Вы что-то знаете об убийстве, миссис Баркер?

– Да-да, знаю. Пруденс писала мне каждые два-три дня, как бы занята она ни была. Это не просто письма – они скорее образуют дневник с заметками о делах, которые она считала интересными и поучительными с медицинской точки зрения. – Женщина внимательно следила за его лицом. – Все письма у меня… Все за последние три месяца. Я полагаю, что их будет достаточно.

– Достаточно для чего, мэм? – Монк ощутил, как в груди у него вскипело волнение, но не посмел торопиться, боясь столкнуться с необоснованным подозрением Фейт. Она могла сообщить ему не реальный факт, а лишь свои догадки и просто желать отомстить тому, кого считала убийцей, а не свершить истинное правосудие. Что ж, для человека, потерявшего сестру, это было бы естественно…

– Чтобы его повесили, – прямо ответила миссис Баркер. Все очарование разом оставило ее глаза, сразу потускневшие от горя и гнева.

Детектив протянул ей руку:

– Я не могу ничего сказать вам, пока не прочту письма. Но если вы правы, даю вам честное слово, что не прекращу своих усилий, пока правосудие не свершится.

– Так я и думала, – короткая улыбка искривила рот его собеседницы, прежде чем исчезнуть. – У вас жестокое лицо, мистер Монк… не хотелось бы попасть в ваши руки в качестве обвиняемой. – Она запустила руку в необычно большой черный ридикюль и извлекла из него связку писем. – Вот. Надеюсь, что они сослужат вам службу. Пожалуйста, берите их и исполните то, что вам надлежит сделать. Но могу ли я расчитывать, что они когда-нибудь вернутся ко мне, после того как выполнят свое назначение в качестве доказательства?

– Я сделаю все, что будет в моей власти, – пообещал Уильям.

– Хорошо. А теперь я должна вернуться к отцу, чтобы постараться хоть как-то утешить его… Помните, вы дали мне слово! До свидания, мистер Монк.

С этими словами Фейт, выпрямив спину и строго держа голову, направилась в сторону группы военных. Однорукие и одноногие инвалиды неловко расступились, чтобы пропустить ее.

Сыщик не стал читать письма в дороге, решив сделать это в тишине и без всякой спешки. Первое послание было отправлено около трех месяцев назад, как и говорила Фейт Баркер. Почерк оказался мелким и неряшливым – Пруденс явно спешила, – но все же разборчивым.


Дорогая Фейт,

у нас еще один сложный и очень интересный случай: к нам поступила женщина с опухолью в груди. Бедняжка испытывала боли в течение значительного времени, но была слишком испугана, чтобы обратиться к кому-нибудь, разбирающемуся в этом деле. Сэр Герберт обследовал ее и сказал, что опухоль должна быть удалена с максимальной поспешностью и что он сделает это сам. Он ободрил ее, успокоил и должным образом устроил в госпиталь.


Дальше следовало подробное и в высшей степени профессиональное описание самой операции и блестящего мастерства главного хирурга.


Потом мы с сэром Гербертом наскоро перекусили (работа затянулась, и мы проголодались). За едой он рассказал мне о своих новых идеях, которые способны уменьшить шок, испытываемый пациентом в подобных операциях. На мой взгляд, идеи его превосходны, и мне бы хотелось, чтобы он добился такого положения, которое позволит ему реализовать их. В нем я вижу одно из великих украшений нашей науки и практикующей медицины. Иногда мне кажется, что его руки – это самая прекрасная часть человеческого существа, которую мне приходилось видеть! Некоторые считают прекрасными руки, сложенные в молитве, но, на мой взгляд, руки целителя несравненны!

Я отправилась спать такой усталой! И такой счастливой!

Твоя любящая сестра


Монк отложил письмо в сторону. Такие личные мотивы могли послужить разве что намеком на то, кто мог убить Пруденс, но не обвинением и доказательством вины.

Он прочел второе письмо, потом третье… Все они были похожи: большое количество медицинских подробностей и непременная похвала сэру Герберту и его мастерству.

Разочарование детектива было даже забавным. Чего он, собственно, ожидал?

Теряя интерес, он прочел еще три письма. И вдруг обнаружил, что сердце его заколотилось, а пальцы стиснули бумагу.


Я проговорила вчера с сэром Гербертом около часа. Мы закончили работу примерно к полуночи и слишком устали, чтобы я могла немедленно отойти ко сну. Мне никогда не приходилось прежде так восхищаться искусством человека, и я сказала ему об этом. Он держался со мной очень тепло и мягко. Фейт, теперь я действительно понимаю, что мое счастье возможно: то самое счастье, о котором я лишь мечтала в детстве… Я на пороге того, чего желала так долго! И Герберт может дать мне его!

Я отправилась в постель такая счастливая и взволнованная! Я надеюсь, я мечтаю, я даже молюсь! И все это связано с Гербертом! Да благословит его Господь!

Пруденс


Монк лихорадочно перебрал еще несколько писем и среди медицинских подробностей обнаружил несколько аналогичных пассажей, полных надежды и возбуждения, ожидания будущего счастья и воплощающейся в жизнь мечты.

Он может сделать меня самой счастливой женщиной на свете! Конечно, слова мои кажутся абсурдными и невозможными, и я понимаю, что ты будешь предостерегать меня. Но все возможно, Фейт, он способен на это! В конце концов, это не столь уж немыслимо. Я много думала, но не знаю такого закона, который нельзя обойти. Молись за меня, моя дорогая сестра! Молись за меня!


Потом ее тон писем переменился и очень внезапно – за неделю до смерти.


Сэр Герберт предал меня! Я не могла в это поверить! Я отправилась к нему полной надежд – и какой же дурой я оказалась! Он рассмеялся мне прямо в лицо и сказал, что это полностью невозможно и что так будет всегда.

Я словно получила пощечину. Оказалось, что он просто использовал меня и никогда не намеревался держать свое слово.

Но я могу заставить его сделать это! Решать не ему! Я ненавижу насильственные меры, они вселяют в меня отвращение! Но что еще мне осталось? Я не сдамся… Я не сдамся! У меня есть оружие, и я им воспользуюсь!


Так вот что случилось! Она отправилась к главному хирургу со своими угрозами, а он ответил ей собственным оружием – убийством!

Фейт Баркер была права. Письма оказались достаточным основанием, чтобы заставить Стэнхоупа предстать перед судом, и приговор будет грозить ему виселицей.

Утром Уильям отнесет их Ранкорну.


Было почти восемь часов утра. Монк поместил письма в карман и, взяв наемный экипаж, направился в полицейский участок. Выйдя из коляски, он заплатил кучеру и поднялся вверх по ступеням, наслаждаясь каждым моментом. Уже нагревшимся, но еще чистым утренним воздухом, криками, цокотом копыт, грохотом тележных колес по камням и даже запахами овощей, рыбы, мусора и застоялой конской мочи.

– Доброе утро!.. – приветливо бросил детектив дежурному сержанту, увидев на его лице удивление, сменившееся озабоченностью.

– Доброе утро, сэр! – осторожно отозвался дежурный, глаза его сузились. – Чем мы можем помочь вам, мистер Монк?

Неожиданный посетитель улыбнулся, блеснув зубами:

– Мне хотелось бы повидаться с мистером Ранкорном, если вы не против. Я обнаружил важные свидетельства по делу об убийстве Пруденс Бэрримор.

– Да, сэр. И какие же?

– Информация очень конфиденциальная, сержант, и относится к весьма важной персоне. А теперь не известите ли вы мистера Ранкорна?

Сержант какое-то мгновение разглядывал лицо Уильяма. Явно вспомнив прошлое, он опасался колкого языка гостя. Но в конце концов полицейский решил, что этот человек будет все же пострашнее Сэмюэля Ранкорна.

– Да, мистер Монк. Пойду спрошу. – Вспомнив, что у сыщика больше нет официального статуса сотрудника полиции, он неуверенно улыбнулся. – Но не могу обещать, что он захочет принять вас.

– Сообщите ему, что я принес основания для ареста по делу, – добавил Уильям с резким удовлетворением. – Или мне отнести их в другое место?

– Нет-нет, сэр! Я спрошу его. – Осторожно, чтобы не выказывать излишней поспешности, способной сойти за повиновение, сержант оставил стол и направился к лестнице.

Он отсутствовал несколько минут и вернулся с почти бесстрастным лицом:

– Да, сэр, если вы подниметесь, мистер Ранкорн примет вас прямо сейчас.

– Благодарю вас, – ответил Монк с заученным изяществом.

Поднявшись по лестнице, он постучал в дверь бывшего начальника. Сразу нахлынули воспоминания: столько раз ему приходилось стоять здесь с разнообразными новостями или при полном отсутствии оных…

Дететив попробовал представить себе, о чем думает сейчас Сэмюэль, нервничает ли, вспоминает ли прежние поражения и победы… Или теперь, когда Монка изгнали с работы, он настолько уверен в себе, что считает себя способным выиграть любую стычку?

– Входите! – громко сказал Ранкорн с явным ожиданием.

Уильям открыл дверь и с улыбкой ступил в кабинет.

Сэмюэль чуть откинулся на спинку кресла и оглядел посетителя с нескрываемой самоуверенностью.

– Доброе утро, – небрежно бросил Монк, не вынимая рук из карманов. Он придерживал пальцами письма Пруденс.

Несколько секунд они разглядывали друг друга. Постепенно улыбка на лице Ранкорна поблекла, и глаза его прищурились.

– Ну? – испытующим тоном сказал он. – Не стойте просто так, ухмыляясь! У вас есть что-нибудь интересное для полиции?

Сыщик ощутил, как вместе с прежней уверенностью к нему вернулось понимание собственного превосходства над этим человеком. И ум у него быстрее, и язык резче, и воля сильнее. Уильям забыл о своих прежних победах, но помнил их привкус. Это ощущение не забылось – так чувствуется тепло в комнате… Память о прошлом каким-то неопределенным образом была рядом.

– Да, у меня есть кое-что, – ответил Монк, извлекая письма, чтобы показать их Ранкорну.

Тот выжидал, не желая ни о чем расспрашивать своего врага. Он глядел на детектива, и апломб постепенно оставлял его. Сэмюэлю тоже вспоминались прошлые поражения.

– Вот письма от Пруденс Бэрримор сестре, – объяснил Уильям. – Прочитав их, вы найдете достаточно свидетельств для ареста сэра Герберта Стэнхоупа.

Он сказал это, чтобы смутить бывшего шефа. Тот всегда опасался задеть людей, занимавших важные общественные или политические позиции, а еще больше – сделать ошибку, в которой нельзя будет обвинить кого-то другого. Вспышка гнева окрасила щеки Сэмюэля, а губы его плотно сложились.

– Письма от Бэрримор сестре? Едва ли они могут послужить доказательством, Монк! Слово мертвой женщины лишено веса. Зачем нам арестовывать человека на основании этих бумажек? С чего вы так решили? – Полицейский улыбнулся, но очень неуверенно, и в глазах его не было никакой радости.

Вернулись воспоминания о прежних днях, когда они оба были много моложе. Ранкорн и тогда был столь же осторожен. Он всегда боялся задевать влиятельных персон, даже если не было и тени сомнения в том, что они обладают важной информацией. Уильям ощутил силу своего презрения так же остро, как бывало в молодости, когда они оба недавно поступили на службу и еще не знали меры своим способностям. Монк знал, что его лицо выражает это чувство столь же отчетливо, как и прежде, и увидел во вспыхнувших огнем глазах своего вечного соперника отражение презрения и ненависти.

– Я возьму эти письма, но приму свое собственное решение в соответствии с тем, на что они окажутся годными! – хриплым голосом бросил Сэмюэль сквозь зубы. Хотя дыхание его и участилось, протянутая к письмам рука не дрогнула. – Вы поступили абсолютно правильно, доставив их в полицию. – Последнее слово он проговорил с явным удовлетворением и наконец встретил взгляд сыщика.

И все же прошлое куда-то отодвинулось – не только для Монка, но и для Ранкорна тоже… Хотя оно по-прежнему разделяло этих мужчин всеми их ранами и ссорами, раскаянием, мелкими успехами и неудачами.

– Надеюсь. – Уильям приподнял брови. – А то мне было показалось, что их следует отнести тому, у кого хватит отваги, чтобы обнародовать их и предоставить судье возможность решить, чего они стоят…

Ранкорн моргнул в яростном смятении. Этот раненый взгляд не переменился за многие годы, протекшие со времени их первых давних ссор. Правда, тогда Сэмюэль был моложе, и на лице его еще не появились морщины. Молодость давно отлетела, но знакомство с Монком принесло с собой вкус поражений, и даже окончательная победа не изгнала память о них.

Что же, в конце концов, их разделило? Уладили они тогда свои отношения или нет?

– О! Вы просто не могли бы так поступить, – заявил Ранкорн. – Подобный поступок квалифицируется как сокрытие свидетельств, а это преступление. И не думайте, что я не посмел бы возбудить против вас дело. И не надейтесь! – Глубокое удовлетворение проступило в его глазах. – Я знаю вас, Монк… вы принесли эти бумаги, поскольку не могли упустить случая отличиться. Вы не можете переносить чужой успех… поскольку сами остались неудачником! Всему виной ваша зависть. Вы знаете это не хуже меня. Ну, давайте сюда письма.

– Это чувство знакомо и вам, – усмехнулся Уильям. – И вы действительно стремитесь воспользоваться этими письмами. Но из-за них вам придется допрашивать сэра Герберта, загонять его в угол… и в конце концов, арестовывать его. Признайтесь, даже мысль об этом пугает вас до безумия. Этот поступок навсегда погубит ваши общественные поползновения. Ваше имя запомнят – как имя человека, погубившего самого блестящего хирурга в Лондоне!

Лицо его оппонента побелело – даже губы стали бледными. Пот бисеринками выступил у него на коже. Но он не отступал.

– Я сделаю это… – Ранкорн сглотнул. – Но запомнят меня как детектива, выяснившего обстоятельства убийства Пруденс Бэрримор, – хрипло выговорил он. – Меня запомнят, Монк, а не вас.

Эти слова задели сыщика, потому что теперь Сэмюэль, пожалуй, был прав.

– Но вы-то не забудете меня, Ранкорн, – продолжил он злорадствовать. – Вы всегда будете помнить, что это я принес вам письма. Сами вы их не сумели найти! И вы будете вспоминать об этом всякий раз, когда кто-то начнет говорить вам, какой вы умный, блестящий сыщик. Вы всегда будете знать, что в действительности речь идет обо мне. Вам просто не хватает отваги и чести, чтобы признать это. Вы будете сидеть здесь, улыбаться, благодарить… Но при этом будете помнить правду.

– Возможно! – Полицейский приподнялся на месте, и лицо его побагровело. – Но у вас не будет возможности для злорадства: все это будет происходить в клубах и гостиных, куда вас не пригласят.

– И вас тоже, глупец! – парировал детектив с колким пренебрежением. – Вы не джентльмен и никогда им не будете! Вы не похожи на джентльмена, не умеете одеваться и говорить как подобает джентльмену. Вы просто зарвавшийся полисмен, чье честолюбие заходит чересчур далеко – в особенности если учитывать, что вам предстоит арестовать сэра Герберта Стэнхоупа, а весь свет запомнит именно этот поступок!

Ранкорн пригнулся, словно бы намереваясь ударить бывшего коллегу, и несколько секунд они глядели друг на друга, готовые к схватке.

Потом Сэмюэль понемногу расслабился. Откинувшись на спинку своего кресла, он поглядел на сыщика с легкой усмешкой:

– А вас, Монк, помнят не среди великих и знатных, не среди джентльменов, а здесь, в полицейском участке. Вас вспоминают со страхом простые полицейские, которых вы тиранили и унижали, чью репутацию вы погубили, поскольку они не были столь безжалостны и быстры, как вы. Вы когда-нибудь читали Библию, Монк? «Как пали могущественные…» Вспомните, – улыбка его расширилась. – О вас вспоминают в публичных домах и на углах улиц: эта публика рада тому, что вас нет. Всякое жулье говорит о вас недовольным новобранцам, не знающим, на что на самом деле стоит жаловаться. Они рассказывают им, каков из себя жестокий человек – по-настоящему жестокий! – Улыбка подступала к глазам полицейского. – Давайте мне письма, Монк, и убирайтесь. Шныряйте и вынюхивайте что хотите.

– Как всегда, я занят своим обычным делом, – бросил Уильям сквозь зубы глухим и хриплым голосом. – Причесываю дела, с которыми вы не можете справиться, вычищаю оставшиеся позади вас огрехи. – Он протянул письма и хлопнул ими по столу. – О них знаю не только я, поэтому не думайте, что сумеете спрятать их и обвинить какого-то бедолагу, столь же невиновного, как тот бедный лакей, которого вы послали на виселицу.

С этими словами он повернулся на месте и вышел, оставив Ранкорна с побелевшим лицом и трясущимися руками.


Глава 6 | Смерть внезапна и страшна | Глава 8