home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



Глава 8

Сэр Герберт Стэнхоуп был взят под стражу. Ему предъявили обвинение, и защищать хирурга взялся Оливер Рэтбоун. В Лондоне он числился одним из самых блестящих адвокатов, и со времени, прошедшего после инцидента с Монком, хорошо познакомился с ним и с Эстер Лэттерли. Хотя называть подобные взаимоотношения дружбой значило одновременно и недооценивать, и переоценивать их прочность. С Уильямом вообще трудно было поддерживать постоянные отношения, однако мужчины уважали друг друга почти до восхищения, и каждый из них полностью доверял не только компетенции, но и профессиональной добросовестности другого.

Однако на уровне личном их отношения были иными. Монк считал Рэтбоуна излишне надменным и самодовольным. Манеры адвоката время от времени раздражали вспыльчивого детектива, заставляя его терять и без того скудное терпение. Со своей стороны Оливер также считал сыщика надменным, колким, самодовольным и неуместно безжалостным.

С Эстер его отношения складывались иначе. Рэтбоун уважал ее, и это отношение со временем лишь крепло. Впрочем, юрист не видел в ней качеств, необходимых, по его мнению, хорошей спутнице жизни. Она также была излишне самостоятельна и не понимала того, что леди не следует проявлять излишний интерес к – подумать только! – уголовным преступлениям. Но все же, как ни странно, общество этой дамы доставляло адвокату больше удовольствия, чем компания любой другой женщины, и мнение мисс Лэттерли обретало в его глазах все больший вес. Ум Оливера обращался к Эстер много чаще, чем следовало бы, и это казалось ему не совсем удобным, но тем не менее приятным. Сама же Эстер не намеревалась даже намекать на свое отношение к нему. Временами Рэтбоун глубоко волновал ее, а больше года назад он даже поцеловал ее – внезапно и ласково. Лэттерли помнила, как однажды они превосходно провели время на Примроуз-Хилл с его отцом Генри Рэтбоуном, который ей невероятно нравился. Девушка нередко вспоминала то чувство близости, которое ощущала, гуляя с ним по вечернему саду и вдыхая принесенные ветром летние запахи, аромат жимолости и скошенной травы, а за потемневшими ветвями яблонь, над зеленой изгородью тогда прятались звезды…

Тем не менее где-то на задворках ее ума вечно пребывал Монк. Лицо детектива постоянно вторгалось в ее мысли, его голос произносил слова, а она их слушала.

Рэтбоун ни в коей мере не был удивлен, получив приглашение от солиситоров[11] сэра Герберта Стэнхоупа. Человек столь значительный, вполне естественно, должен был обратиться к наилучшему защитнику, а кто мог сомневаться в том, что таковым является Оливер?

Адвокат прочел все бумаги и внимательно изучил дело. Обвинение против сэра Герберта казалось весьма обоснованным, но далеко не доказанным. Да, он мог совершить преступление, как и еще почти дюжина лиц. Этот человек обладал необходимой физической силой, но даже если говорить только о сиделках, то не меньшей силой располагала почти каждая из них. Единственный намек на мотив предоставляли письма, отосланные Пруденс Бэрримор сестре: они оставались могучим и до сих пор не оспоренным доказательством. Подорвав доверие к ним, можно было добиться послабления от закона и избавить обвиняемого от петли палача. Но спасти репутацию и честь хирурга могло только полное отсутствие сомнений в его невиновности. А это означало, что Рэтбоун должен был представить публике нового обвиняемого. Свет был здесь высшим судом.

Однако сперва следовало добиться юридического оправдания. Адвокат снова прочел все письма. Они требовали другой интерпретации, невинной и достоверной. А для этого ему требовалось повидаться со Стэнхоупом лично.

День опять выдался жаркий, но пасмурный: небо над головой затянуло тучами. Оливер не любил посещать тюрьму, а в этой угнетающей жаре внутренние помещения этого заведения доставляли ему еще меньше удовольствия, чем обычно. Вонь, запертые камеры с распаренными телами, страх, сочившийся через решетки… Рэтбоун ощутил даже запах камня, когда за ним с тяжелым металлическим звоном закрылись двери и тюремщик провел адвоката в комнату, где ему предстояло свидание с сэром Гербертом Стэнхоупом. Стены в ней были из голого камня, а в центре стоял простой деревянный стол со стульями по каждую сторону. Одно лишь окно, заложенное решеткой и запертое на замок, было расположено высоко над головой самого высокого человека и едва пропускало свет.

Тюремщик поглядел на юриста:

– Когда захотите выйти, позовите меня, сэр. – И, ограничившись этими словами, он повернулся, оставив адвоката наедине с его подопечным.

Невзирая на то что оба они в Лондоне принадлежали к числу знаменитостей, встречаться прежде им не приводилось, и мужчины разглядывали друг друга с интересом. Сэру Герберту эта встреча несла жизнь или смерть. Лишь искусство Оливера Рэтбоуна могло избавить его от петли. Сузившимися глазами хирург внимательно разглядывал лицо человека, сидевшего перед ним: широкий лоб, любопытные глаза – пожалуй, темноватые для его светлой кожи и волос, – чувствительный нос, прекрасно очерченный рот…

Адвокат также внимательно рассматривал сэра Стэнхоупа. Ему предстояло защищать этого человека… Фигуру, известную в обществе и еще больше в медицинском мире. Предстоящее разбирательство способно бросить тень на множество безупречных репутаций, в том числе и на его собственную, если он не проявит себя надлежащим образом. Ужасная это ответственность – ощущать в своих руках власть над человеческой жизнью. Не так, как это обстоит в деле хирурга, где все зависит от ловкости пальцев, а когда все определяется тем, сколь правильно ты понимаешь природу человека и верно ли толкуют судьи закон. А еще быстротой ума и языка.

Но сперва главный вопрос: виновен ли хирург?

– Добрый день, мистер Рэтбоун, – произнес наконец Стэнхоуп, чуть склонив голову, но не подавая посетителю руки. Он был в своей собственной одежде: суд над ним еще не состоялся, поэтому закон еще не считал его виновным, и тюремщикам следовало относиться к нему с уважением.

– Здравствуйте, сэр Герберт, – ответил Оливер, направляясь к другому стулу. – Прошу вас, садитесь. Время драгоценно, и я не стану тратить его на любезности, без которых мы можем обойтись.

Заключенный повиновался с вялой улыбкой.

– Ситуацию, в которой мы встречаемся, светской не назовешь, – заметил он. – Полагаю, вы успели ознакомиться с фактами в интерпретации обвинения?

– Естественно. – Юрист опустился на жесткое кресло, чуть наклонившись к столу. – У обвинения достаточно обоснованная позиция, которую, однако, нельзя назвать неуязвимой. Оспорить ее несложно. Но я хочу достичь большего, иначе мы не сумеем сохранить вашу репутацию.

– Конечно.

Печать легкого удивления легла на широкое лицо Герберта. Рэтбоун ощутил, что хирург будет сопротивляться, не поддаваясь жалости к себе самому, как мог бы поступить человек меньшего калибра. Правда, лицо его трудно было назвать приятным. Врач не принадлежал к числу тех, кто наделен природным обаянием. Но ему нельзя было отказать в интеллекте, силе воли и крепости нервов – качествах, поднявших его на высоты одной из самых суровых профессий. Он привык распоряжаться жизнью людей и умел принимать решения, определявшие, жить им или умереть, а потом выполнять их. Оливер испытывал к нему уважение, а подобным образом он относился далеко не ко всякому клиенту.

– Ваш солиситор уже сообщил мне, что вы полностью отвергли обвинение в убийстве Пруденс Бэрримор, – продолжил он. – Могу ли я надеяться, что вы предоставите мне какие-нибудь основания тоже так считать? Не забудьте, что вне зависимости от обстоятельств я обязан предоставить вам самую лучшую защиту. Однако не лгите мне: это глупо, поскольку ложь лишь затруднит мои действия. Я хочу располагать всеми фактами – иначе не смогу защищать вас… и опровергнуть интерпретацию прокурора. – Он внимательно посмотрел на Герберта, не отводившего от него глаз, но не заметил ни малейшего колебания, и когда медик заговорил, голос последнего не дрогнул:

– Я не убивал сестру Бэрримор. И при этом не знаю, кто это сделал… Я могу только догадываться, но не утверждать. Спрашивайте меня о чем угодно.

– Выяснить, кто виновен и почему, – это уже моя обязанность. – Юрист чуть откинулся назад на своем стуле; ему было неудобно – мешала жесткая прямая спинка. Он внимательно глядел на собеседника. – Средства и возможности совершения преступления нематериальны. Ими обладало большое число людей. Хочу надеяться, что вы все продумали и нашли человека, способного подтвердить, где вы находились в тот утренний час. Или же такой личности не нашлось? Ну да, конечно же, не нашлось, иначе вы заявили бы об этом полиции и мы бы здесь не встречались…

В глазах доктора вспыхнул призрак улыбки, но он воздержался от комментариев.

– Остаются мотивы, – продолжил адвокат. – Находящиеся в распоряжении обвинителя письма от мисс Бэрримор сестре намекают, что у вас с ней была романтическая связь, и когда она осознала тщетность своих надежд, то стала каким-то образом угрожать вам, и вы убили ее, чтобы избежать скандала. Я лично считаю, что вы ее не убивали. Но была ли у вас с ней интрижка?

Тонкие губы сэра Герберта скривились.

– Это немыслимо! Я просто не могу представить себе ничего подобного, все это невероятно далеко от истины. Нет, мистер Рэтбоун. Я никогда не представлял себе мисс Бэрримор в подобном качестве. – Он казался искренне удивленным. – Ни ее, ни любую другую женщину, кроме моей жены. Быть может, подобное утверждение покажется вам, человеку, знающему моральные принципы нынешних мужчин, невероятным. – Врач с осуждением повел плечами. – Но я вложил всю свою энергию и страсть в профессию.

Глаза сэра Герберта не отрывались от лица Оливера. Хирург был наделен даром предельной концентрации: персона, с которой он разговаривал, всякий раз имела для него предельную значимость, и он не давал своему вниманию ослабнуть. Рэтбоун остро ощутил силу его личности. Итак, уже было понятно: страсти гнездились в душе хирурга, а не в его теле. На лице его адвокат не видел эгоизма, слабости или жадности к удовольствиям.

– Мы с женой преданы друг другу, мистер Рэтбоун, – продолжил врач. – У нас семеро детей. И мне вполне хватает семейной жизни. А человеческая плоть привлекает меня в первую очередь своей анатомией и физиологией, своими болезнями и их исцелением. Я не испытываю никаких антипатий к сиделкам. – Удивление снова вернулось в его взгляд на короткий миг. – Откровенно говоря, если бы вы знали сестру Бэрримор, то подобная мысль вам даже в голову не пришла бы. Внешне она, бесспорно, была привлекательной, но амбиции и отсутствие мягкости мешали ей быть женственной.

Юрист закусил губу. Следует надавить, невзирая на уже сложившиеся мнение.

– Неужели вы сомневаетесь в ее женственности, сэр Герберт? – спросил он. – Насколько мне известно, у нее были поклонники, даже весьма преданные; один из них дожидался ее много лет, несмотря на постоянные отказы.

Тонкие светлые брови Стэнхоупа приподнялись.

– В самом деле? Вы меня удивляете. Но на ваш вопрос отвечу так: в ряде вопросов она была упряма, отталкивающе откровенна и самонадеянна, а дом и семья ее не интересовали. Она даже не старалась сделать себя притягательной для мужчин. – Медик наклонился вперед. – Прошу вас понять меня правильно: я не хочу ее критиковать! – Он качнул головой. – В госпитале сиделки не должны флиртовать ни со мной, ни с кем-то еще. Их дело – ухаживать за больными, выполнять приказы и отвечать известному уровню нравственности и трезвости. Пруденс Бэрримор была много выше их: она была весьма ограничена в своих аппетитах… трезвая, пунктуальная, преданная делу… я бы даже назвал ее одаренной. Смею сказать, что она была, пожалуй, лучшей из сестер милосердия, которых я знал, а я перевидал их не одну сотню.

– Словом, добропорядочная чуть ли не до тошноты молодая особа, – подвел итог адвокат.

– Именно так, – согласился Герберт, вновь откинувшись на спинку кресла. – Не из того сорта, с кем флиртуют мужчины, даже когда, в отличие от меня, имеют подобную склонность. – Он скорбно улыбнулся. – Поверьте мне, мистер Рэтбоун, если бы я решился на подобный поступок, то постарался бы избрать менее людное место для амурных занятий и уж во всяком случае не стал бы заводить интриги у себя в госпитале, который для меня важнее всего остального. Я не могу рисковать работой ради удовлетворения тривиальных потребностей.

Оливер в этом не сомневался. Как профессионал он достиг своей блестящей репутации, в том числе и благодаря своему умению определять, лжет человек или нет. Лжеца всегда выдают мелкие признаки, однако сейчас адвокат их не видел вообще.

– Так какое же объяснение вы дадите ее письмам? – спросил юрист ровным тоном. В голосе его не было вызова – лишь вопрос, на который он ожидал вполне приемлемого ответа.

Лицо сэра Стэнхоупа приняло самое скорбное выражение.

– Есть объяснение, однако оно смущает меня самого, мистер Рэтбоун. Мне бы не хотелось так говорить… подобные слова вообще не подобают джентльмену. – Он глубоко вздохнул. – Но я слышал, что в прошлом молодые женщины нередко, как бы сказать, влюблялись в… ну, скажем, выдающихся мужчин. – Он с любопытством взглянул на своего защитника. – Я думаю, вы сами знаете, о ком я… о молодых женщинах, которым вы помогли, им или их семьям. Естественные благодарность и восхищение приобретают… романтическое обличье. Сами вы можете даже не догадываться об этом, и лишь однажды случайное слово или взгляд открывают вам, что дама вынашивает в своем сердце какие-то касающиеся вас фантазии.

Оливер был слишком хорошо знаком с подобной ситуацией. Он помнил, как весьма приятное поначалу ощущение восхищения его собственной персоной превращалось в затруднительное положение, когда восторженная и романтически настроенная молодая женщина принимала его тщеславие за застенчивость, скрывающую истинный пыл. Воспоминания заставили его покраснеть даже теперь.

Сэр Герберт улыбнулся:

– Вижу, вы понимаете меня… Это весьма неприятная ситуация. И в нее можно попасть просто от слепоты, если излишняя увлеченность работой помешает вовремя разочаровать такую поклонницу, когда ее страсть находится еще в самом зачатке и твое молчание может быть понято превратно. – Глаза его не отпускали Рэтбоуна. – Боюсь, что то же самое произошло и с сестрой Бэрримор. Клянусь, я не имел ни малейшего представления об этом! Она была не из тех женщин, кто склонен к подобным эмоциям. – Он вздохнул. – Один Господь знает, что я сказал или сделал, а она сумела истолковать абсолютно неверным образом. Увы, женщины умеют понимать наши слова настолько невероятным образом… иной раз мужчинам подобное толкование даже в голову не придет.

– Но для дела было бы лучше, если бы вы смогли припомнить конкретную ситуацию.

Лицо хирурга сморщилось.

– Увы, вспомнить подобный случай очень сложно, – проговорил он задумчиво. – Кто помнит все свои слова? Не стану опровергать – я множество раз общался с ней… Покойная великолепно знала медицинское дело, и я разговаривал с ней гораздо чаще, чем с не столь способными женщинами. – Он резко качнул головой. – Однако наши отношения были строго профессиональными, мистер Рэтбоун. Мы не заводили светского знакомства. Мне никогда не приходило в голову следить за ее лицом… проверять, правильно ли она понимает меня. Например, я разговаривал с ней, повернувшись к ней спиной, на ходу или попросту между делом. Я не испытывал никакого личного интереса к этой женщине.

Оливер, не прерывая хирурга, следил за его лицом.

Сэр Герберт повел плечами:

– Молодые женщины вообще склонны к фантазиям, в особенности если определенный возраст застает их, когда они еще не замужем. – Мимолетная улыбка, выражавшая смесь сочувствия и симпатии, легла на его губы и снова исчезла. – Плохо, когда женщина устремляет все свои помыслы к карьере. Подобная участь полностью противоречит естественным эмоциям этого пола, тем более когда женщина предпочитает ухаживать за больными, заниматься делом тонким и нелегким. – Врач откровенно глядел на лицо защитника. – Все, что выпало на ее долю, должно быть, сделало мисс Бэрримор особенно чувствительной к душевным ранам… Увы, мечты – традиционный способ преодоления обстоятельств, которые в иной ситуации могли бы делаться непереносимыми.

Оливер понимал, что слышит абсолютно правдоподобную версию, и все же ему чудилось в ней известное высокомерие… Неизвестно почему, но адвокат не совсем доверял ей. Он просто не мог представить себе женщину, менее склонную к нереальным романтическим мечтам, чем Эстер Лэттерли, которая, как следовало из слов Герберта, находилась точно в тех же обстоятельствах, что и Пруденс. Если бы это было так, ему бы, пожалуй, было легче с ней ладить. Однако, тогда он не испытывал бы к Эстер симпатии и восхищения… Рэтбоун с усилием воли сдержал ответ, просившийся на язык, и вернулся к первоначальной цели разговора:

– А не можете ли вы вспомнить какую-нибудь конкретную ситуацию, когда мисс Бэрримор не поняла какого-нибудь из ваших замечаний? Было бы очень полезно для дела, если бы вы предложили суду какой-нибудь пример.

– Понимаю, но, увы, не могу припомнить слов или поступков, которые эта женщина могла бы счесть за личный интерес к ней. – Стэнхоуп глядел на юриста с беспокойством и как будто бы с явной невиновностью на лице.

Рэтбоун поднялся на ноги:

– Для сегодняшнего визита достаточно. Не унывайте, сэр Герберт. У нас есть еще время, чтобы выяснить обстоятельства жизни мисс Бэрримор, узнать ее возможных врагов и соперников. Прошу вас хорошенько вспомнить все случаи, когда вы работали вместе в последние месяцы. Попытайтесь найти в памяти что-то полезное. На суде мы должны располагать какими-нибудь подробностями, одного отрицания своей вины мало. – Он улыбнулся. – Но не будем заранее волноваться, я располагаю великолепными сотрудниками, способными помочь нам. Вне сомнения, они обнаружат необходимые факты.

Заключенный тоже поднялся, заметно побледнев. Теперь, когда вопросы закончились и мыслям было за что ухватиться, на его лице проступило беспокойство. При всей вере в силу логики и мастерства адвоката тяжесть положения наконец одолела его. Если приговор окажется обвинительным, ему предстоит личная встреча с палачом и веревкой, и перспектива подобного события затмевала все остальное.

Он хотел было заговорить, но не сумел подобрать слов.

Рэтбоуну уже несчетное множество раз случалось стоять в камерах вроде этой перед мужчинами или женщинами, по-своему выражавшими свой страх. Некоторые не скрывали паники, другие прятали испуг под покровом гнева или гордости. Внешне сэр Герберт держался спокойно, но Оливер понимал ту тревогу, которая должна была теперь пожирать его изнутри. Однако помочь подзащитному ему было нечем. Что бы он сейчас ни сказал, как только большая дверь закроется за его спиной, хирург останется в одиночестве, и долгие тягучие часы будут переносить его от надежды к отчаянию, ободрять и повергать в ужас. Ему придется ждать, пока битву за его жизнь будет вести кто-то другой.

– Я займу вашим делом самых лучших своих людей, – громко пообещал Оливер, крепко пожимая руку врача. – А вы тем временем попытайтесь все же вспомнить свои разговоры с мисс Бэрримор. Было бы весьма полезно, если бы вы сами смогли опровергнуть интерпретацию ваших отношений, представленную обвинением.

– Да, – Стэнхоуп уже овладел своим лицом, вновь сделавшимся спокойным. – Конечно. До свидания, мистер Рэтбоун. Я буду ждать вашего следующего визита…

– Через два-три дня, – ответил юрист на его невысказанный вопрос и, подойдя к двери, позвал тюремщика.


Оливер намеревался сделать все возможное, чтобы найти другого подозреваемого: ведь если сэр Герберт невиновен, значит, преступление совершил кто-то другой. Но в Лондоне никто не был способен выяснить истину лучше, чем Монк, поэтому адвокат отослал детективу письмо на Фицрой-стрит, предлагая встретиться по важному делу. Ему даже в голову не приходило, что Уильям может оказаться занят.

Сыщик действительно располагал свободным временем. Каковы бы ни были его симпатии, Монк нуждался в любой работе, а тем более в добрых отношениях с Рэтбоуном. Многие из его самых перспективных дел, как в профессиональном, так и финансовом отношении, шли через этого юриста.

Уильям приветствовал гостя, предложил ему удобное кресло, а сам расположился напротив и с любопытством поглядел на адвоката. По его письму нельзя было судить о поводе для визита.

– Мне предстоит крайне трудная защита, – начал Оливер, вглядываясь в лицо хозяина дома. – Сам я предполагаю, что мой клиент невиновен. Обвинение не имеет достаточно веского обоснования, однако мотивы весьма сильны, а других подозреваемых пока нет.

– А есть ли они вообще? – перебил его детектив.

– О, конечно, преступление могли совершить несколько человек.

– И какие же у них были мотивы?

Рэтбоун неуютно пошевелился в своем кресле.

– Безусловно, достаточных мотивов для совершения преступления нет ни у кого. Но это скорее следует в качестве вывода, а не является фактом.

– Превосходное наблюдение. – Монк улыбнулся. – Итак, ваш клиент обладает более явными мотивами?

– Увы, да. Но в любом случае его нельзя назвать единственным подозреваемым; скорее всего, он – самый вероятный.

Уильям задумался:

– Значит, ваш клиент отрицает свое участие в преступлении. А как он относится к мотивам?

– Он их отвергает и утверждает, что причиной всему является непреднамеренное непонимание, эмоциональный срыв. – Увидев, как сузились серые глаза собеседника, Оливер улыбнулся. – Вижу, вы понимаете, о ком я говорю. Да, действительно, речь идет о сэре Герберте Стэнхоупе, и я вполне осознаю, что именно вы обнаружили письма Пруденс Бэрримор к ее сестре.

Брови сыщика приподнялись.

– И вы просите меня опровергнуть их содержание?

– Не опровергнуть, – возразил Рэтбоун. – Но доказать, что симпатия мисс Бэрримор к сэру Герберту не является причиной убийства. Существуют и другие вполне достоверные варианты, и один из них может оказаться истинным.

– И вы удовлетворитесь одной только возможностью? – спросил Уильям. – Или попросите меня предоставить вам еще и альтернативные доказательства?

– Сперва мне нужна возможность, – сухо ответил его гость. – Но потом, когда вы ее установите, я бы хотел получить альтернативную версию: одних сомнений нам будет мало. Нельзя быть уверенным, что суд удовлетворится сомнениями. И они, конечно, не спасут репутацию обвиняемого. Если не будет осужден кто-то другой, репутация сэра Стэнхоупа погибнет навсегда.

– Итак, вы полагаете, что он невиновен? – Монк поглядел на Рэтбоуна с легкой заинтересованностью. – Или вы не можете утверждать этого?

– По-моему, невиновен, – откровенно сказал Оливер. – У меня нет оснований для подобного вывода, но тем не менее… А вы уверены в его вине?

– Нет, – чуть поколебавшись, ответил сыщик. – Я сомневаюсь в ней, невзирая на эти письма. – Лицо его потемнело. – Как мне кажется, Бэрримор влюбилась в сэра Герберта, ему это показалось лестным, и он по глупости в чем-то поощрил ее. Поразмыслив – я потратил на это достаточно времени, – скажу, это убийство в такой ситуации кажется слишком истеричной реакцией. Эмоции молодой женщины, какими бы неуместными они ни казались, не были опасны для хирурга. Даже если Бэрримор была серьезно увлечена им… – Слова эти, похоже, были неприятны Монку. – Она все равно не могла причинить ему серьезного ущерба, разве что поставить его в неловкое положение. – Он словно бы ушел в себя, и Оливер осознал, что мысль эта причинила его собеседнику боль. – На мой взгляд, человек его статуса, зачастую работающий с женщинами, – продолжил детектив, – нередко попадает в подобные ситуации. Я не разделяю вашей уверенности в его невиновности, однако не сомневаюсь в том, что эта история имеет пока неведомый нам глубокий подтекст. Я принимаю ваше предложение. Мне бы хотелось выяснить все до конца.

– Простите, а почему вы изначально занялись этим делом? – полюбопытствовал Рэтбоун.

– Меня попросила заняться расследованием леди Калландра, одна из попечительниц госпиталя, весьма симпатизировавшая Пруденс Бэрримор.

– И обвинение Стэнхоупа удовлетворяет ее? – Адвокат не скрывал удивления. – Я бы скорее предположил, что она как попечительница этого госпиталя должна проявить максимальное рвение, чтобы его оправдать. Он – истинное светило медицины. Лучше пожертвовать кем-то другим.

На миг в глазах сыщика промелькнуло сомнение.

– Да, – медленно ответил он. – На мой взгляд, она была удовлетворена. Высказала мне благодарность, заплатила и сказала, что дальше продолжать расследование не нужно.

Рэтбоун промолчал. Ум его метался от одной мысли к другой. Не сливаясь в выводы, они таяли, оставляя тревожное чувство.

– Эстер считает, что это не ответ, – продолжил Уильям, помедлив пару мгновений.

Звуки знакомого имени вновь привлекли внимание его собеседника:

– Эстер? А какое отношение она имеет к этому делу?

Монк улыбнулся уголками рта и с интересом взглянул на своего гостя. Адвокат смутился, опасаясь, что детектив сумеет прочитать по его лицу все сложные и весьма личные чувства к мисс Лэттерли. Конечно, она не откровенничает с сыщиком. Это было бы слишком… Нет, конечно же, нет! Рэтбоун отбросил эту мысль как возмутительную и обидную.

– Эстер знала Пруденс по Крыму, – ответил Уильям. Легкость, с которой детектив назвал сестру Бэрримор по имени, удивила Оливера. Для него самого она была только безличной жертвой: все тревоги адвоката были полностью связаны с сэром Гербертом. Но теперь он вдруг остро ощутил, что погибшая была реальной личностью: Эстер ее знала и, быть может, даже симпатизировала ей. И с кристальной ясностью юрист вдруг увидел, как похожи убитая девушка и Эстер. Он даже похолодел.

На его потрясение и удивление Монк отреагировал без иронии и улыбок, которых опасался Рэтбоун. В голосе детектива слышалась неприкрытая боль.

– А вы знали ее? – спросил адвокат, не успев остановить себя. Конечно, Монк не знал Пруденс. Каким образом они могли познакомиться?

– Нет, – в негромком голосе Уильяма прозвучало чувство потери. – Но я много узнал о ней. – Взгляд его серых глаз вдруг сделался твердым и непреклонным. – И поэтому хочу увидеть, как преступнику наденут на шею удавку. – Безжалостная горькая улыбка тронула его губы. – Но я не хочу судебных ошибок. Жаль будет, если Стэнхоупа казнят вместо кого-то другого. Я не хочу, чтобы это дело осталось нераскрытым.

Оливер поглядел на него, внимательно изучая чувства, столь явно проявившиеся на лице детектива:

– И что же вы узнали о ней такого, что так глубоко тронуло вас?

– Она была отважной, – отвечал Монк, – умной, преданной науке… Она боролась за то, во что верила. Выхаживала людей, не зная раздвоенности и ханжества.

Рэтбоуну вдруг представилась женщина, чем-то напоминающая Уильяма, – удивительно простая и одновременно странная и сложная. Он больше не удивлялся: в этой потере его собеседник видел потерю части себя.

– Да, подобные женщины любят очень сильно, – задумчиво проговорил юрист. – Она не из тех, кто примет отказ без борьбы.

Сыщик выпятил губу с явным сомнением в глазах и продолжил с легким недовольством:

– И будет упрашивать и шантажировать, – однако в голосе его слышалась скорее боль, чем уверенность.

Оливер поднялся на ноги.

– Раз в этом деле может открыться другая повесть, отыщите ее… Во всяком случае найдите другие мотивы. Ведь кто-то же ее убил!

Лицо Монка оставалось жестким.

– Я сделаю это, – обещал он не столько адвокату, сколько самому себе. И добавил с едкой улыбкой: – Полагаю, что за это платит сэр Герберт?

– Платит, – согласился Рэтбоун. – Но если бы мы только сумели обнаружить достаточно сильный мотив у кого-то другого!.. Уильям, без причины не убивают. – Он умолк, а потом сменил тему. – Скажите, а где сейчас работает Эстер?

Детектив улыбнулся с веселым недоумением:

– В Королевском госпитале.

– Что? – Юрист не верил своим ушам. – В госпитале? Но я думал, что она… – Он снова умолк. Незачем напоминать Монку, что их общая знакомая уже была уволена из подобного заведения: детектив, вне сомнения, знает об этом. Разглядывая его лицо, Оливер читал на нем вдумчивость и живой интерес, а также гнев и стремление защищать истину, не боясь за себя самого.

Иногда Рэтбоун ощущал необычную близость к этому человеку, хотя сразу и любил, и осуждал обе конфликтующие части его натуры.

– Понимаю, – проговорил он громко. – Действительно она может оказаться полезной. Но, пожалуйста, не забывайте обо всем немедленно меня информировать.

– Конечно, – кивнул сыщик со притворно скорбным видом. – До свидания.


Оливер не сомневался, что ему следует повидаться и с Эстер. Споря с собой, он обдумывал все «за» и «против» подобного хода, но ноги сами несли его в сторону госпиталя. Найти там мисс Лэттерли будет сложно: вне сомнения, она занята работой. И вполне вероятно, не знает ничего полезного об убийстве. Но ведь они с Пруденс Бэрримор были знакомы. Быть может, Эстер знает и сэра Герберта. Адвокат не мог игнорировать ее мнение… как не мог позволить себе оставить без внимания любую подробность.

Больница ему не понравилась. Здешние запахи, сама атмосфера боли и страданий ранили его чувства, повергали в уныние. После ареста главного хирурга привычная деловая суета в госпитале как-то притихла. Все нервничали и гадали – виновен он или нет?

Объяснив, кто он и с какой целью пришел, Рэтбоун попросил провести его к Эстер. Его проводили в небольшую опрятную комнату и предложили подождать. Адвокат просидел там минут двадцать и уже начал ощущать крайнее нетерпение и раздражение, когда наконец дверь отворилась и внутрь вошла его давняя знакомая.

С момента их последней встречи прошло уже больше трех месяцев, и хотя память его не ослабела, в ее присутствии юрист почувствовал смущение. Лэттерли выглядела усталой и побледнела. Ее простое серое платье было запятнано засохшей кровью. Ощущение близкого знакомства сразу и радовало, и смущало ее посетителя.

– Здравствуйте, Оливер, – проговорила девушка достаточно официальным тоном. – Мне сказали, что вы защищаете сэра Герберта и хотите поговорить со мной о его деле. Но я едва ли смогу вам помочь. Во время убийства я здесь не работала, хотя, конечно, сделаю все, что возможно.

Она взглянула Рэтбоуну прямо в глаза без обычного для женщин жеманства. В этот момент он с уверенностью ощутил, что Эстер знала и симпатизировала Пруденс Бэрримор и что это отношение будет определять ее действия в этом деле. Подобная позиция сразу и обрадовала, и разочаровала его. С точки зрения профессионала, предвзятый подход лишь затрудняет дело. Ему нужна объективность. Адвокат считал безразличие к чужой смерти куда более серьезной трагедией, чем саму смерть… и видел в нем худший грех, чем привычные для суда проявления лжи и предательства.

– Монк сказал мне, что вы знали Пруденс Бэрримор, – без преамбул выложил он причину своего прихода.

Лицо Эстер напряглось.

– Да.

– Вы знаете содержание писем, которые она писала сестре?

– Да, Монк рассказывал мне. – Девушка казалась настороженной и даже расстроенной. Оливер подумал, не сочла ли она его визит вторжением в личную жизнь… Или же это напоминание о письмах так ее расстроило?

– Они удивили вас? – спросил юрист.

Собеседница все еще стояла перед ним: в комнате не было стульев. Помещение это использовалось в качестве кладовой, а для встречи его предложили лишь потому, что там можно было уединиться.

– Да, – проговорила Эстер вполне откровенным тоном. – Подобные чувства я вполне способна понять, но содержание писем совершенно не согласуется с той женщиной, которую я знала.

Рэтбоун не хотел задевать ее, но для адвоката важнее всего была правда.

– Итак, в Крыму она казалась вам другой? – уточнил он.

Вопрос был с подвохом, но Лэттерли сразу это заметила.

– Нет, в Англии мы не встречались, – ответила она. – Я оставила Крым из-за смерти своих родителей, возвратилась на родину раньше Пруденс и с тех пор не виделась с нею. Но тем не менее эти письма рисуют совершенно иной характер. – Она нахмурилась, пытаясь привести в порядок свои чувства и подыскать нужные слова. – Пруденс во всем хватало себя самой… – Этот полувопрос предназначался, чтобы проверить, понимает ли ее Оливер. – Она не могла позволить, чтобы ее счастье зависело от других людей, – снова попробовала объяснить девушка. – Она была ведущей, а не ведомой. Я понятно выражаюсь? – Она тревожно поглядела на адвоката, понимая ограниченность слов.

– Не совсем, – ответил Рэтбоун со слабой улыбкой. – Вы хотите сказать, что она была неспособна к любви?

Эстер углубилась в раздумья, и вскоре он засомневался в том, дождется ли от нее ответа. Юрист пожалел, что затронул столь скользкую тему, но отступать было поздно.

– Эстер? – попытался он снова привлечь ее внимание.

– Не знаю, как насчет любви, – произнесла она наконец, – но влюбиться – значит потерять душевное равновесие. Словом, я не уверена, способна ли была Пруденс потерять равновесие. Кроме того, сэр Герберт не похож на… – Она умолкла.

– Не похож на кого?..

Мисс Лэттерли чуточку скривилась.

– На человека, который может заронить в сердце женщины глубокую страсть. – В голосе ее не слышалось особой уверенности, и она с сомнением вглядывалась в лицо адвоката.

– Так что же Пруденс хотела сказать в этих письмах? – спросил он.

Эстер чуть повела головой.

– У меня нет никакого другого объяснения, но в эту версию я просто не могу поверить. Должно быть, она переменилась сильнее, чем я представляла. – Лицо ее сделалось твердым. – Возможно, их объединяло нечто такое, чего мы даже не представляем: нежность, общие ценности… столь дорогие для Пруденс, что она не смогла отказаться от них, даже когда позволила себе угрозы.

Девушка вновь дернула головой – коротко и нетерпеливо, словно бы пытаясь отогнать докучливое насекомое.

– Она всегда была прямой и открытой. Просто не могу понять, как она могла добиваться привязанности этого мужчины? Это бессмысленно!

– Страсть не ведает смысла, моя дорогая, – заметил Оливер. – Когда человек испытывает всепоглощающую и жгучую любовь к избраннику своего сердца, он просто не в состоянии поверить, что его чувство может оставаться неразделенным. Ему кажется, что надо только быть рядом с предметом своей страсти, и все может перемениться! – Он вдруг умолк. В этих словах не было фальши, и они, безусловно, относились к делу, но Рэтбоун не хотел проявлять подобную откровенность. Однако его собственный голос вдруг против воли своего владельца продолжил: – Случалось ли вам самой испытывать к кому-нибудь подобное чувство?

Теперь юрист не только стремился выяснить участь Пруденс Бэрримор, ему еще и хотелось узнать, случалось ли Эстер ощущать этот бурный прилив эмоций, заставляющий забывать о себе и о своих прежних нуждах и желаниях. Но, как только слова слетели с его губ, адвокат пожалел о них. Если собеседница скажет «нет», придется считать ее женщиной холодной и в чем-то неполноценной, быть может, даже вообще неспособной на подобные чувства. Ну, а в противоположном случае он не сможет удержать себя от ревности к тому мужчине, что сумел пробудить в ней любовь. В полном смятении Оливер ожидал ответа.

Если Эстер и понимала бурю, внезапно разразившуюся в душе адвоката, лицо ее ничем не выдало этого.

– Мне бы не хотелось ворошить прошлое, если такое и было со мной, – откровенно призналась она и вдруг улыбнулась. – Словом, пока я ничем не могу вам помочь, не так ли? Мне очень жаль. Вам нужно защищать сэра Герберта, но все эти рассуждения вовсе не имеют отношения к делу. По-моему, гораздо важнее определить, какого рода давление Пруденс намеревалась оказать на него. И если ничего найти не удастся, это может послужить основанием для оправдания. – Она поморщилась. – Однако это едва ли вас устроит…

– Едва ли, – согласился юрист, заставляя себя ответить улыбкой.

– Так чем же еще я могу вам помочь? – спросила мисс Лэттерли.

– Мне нужны свидетельства вины истинного преступника.

Рэтбоун увидел, как по ее лицу порхнули сомнение или тревога, а может быть, и печаль. Но Эстер молчала.

– В чем дело? – настаивал адвокат. – Вы знаете о чем-нибудь?

– Нет, – ответила сестра милосердия, пожалуй, чересчур поспешно и поглядела ему в глаза. – Мне неизвестны какие-либо факты, позволяющие привлечь кого-то еще. Полагаю, что полиция достаточно внимательно перебрала всех, кто мог совершить преступление. Я знаю, что Монк вполне серьезно интересовался Джеффри Таунтоном и Нанеттой Катбертсон. Возможно, есть смысл обратиться к ним.

– Я так и сделаю. А как насчет других сиделок? У вас уже сложилось определенное мнение об их отношении к сестре Бэрримор?

– Едва ли мое мнение может считаться глубоко обоснованным, но мне кажется, что они одновременно и восхищались ею, и осуждали ее. – Девушка вопросительно поглядела на адвоката и скорбно улыбнулась. – Здесь все очень сердиты на сэра Герберта. Сиделки считают, что он виноват и никакого снисхождения к нему быть не должно. – Эстер чуть откинулась назад, прислонившись к одной из полок. – Но полагаться на кого-нибудь из них в качестве свидетеля я не рекомендую… этого следует избегать.

– Почему? Или, по-вашему, сиделки уверены в том, что Пруденс любила сэра Герберта, а он ее обманул?

– Не знаю, что они думают. – Лэттерли качнула головой. – Они просто считают его виновным – и всё. Тут незачем искать тщательно обдуманные резоны, все дело в разнице положения доктора и сиделки. У него была власть, у них ее нет… Добавьте к этому все обычные претензии слабого к сильному, бедного к богатому, невежественного к образованному и умному. Но извлечь из этих женщин полезные показания на месте свидетеля можно будет, лишь прибегнув к весьма хитроумным уловкам.

– Я учту ваше предупреждение, – мрачно заметил Рэтбоун. Открывающиеся перспективы его, увы, не радовали. Эстер не сообщила ему ничего нового и даже не обнадежила. – А вам приводилось работать с сэром Гербертом?

– Да. – Девушка нахмурилась. – И я просто не могу поверить тому, что он воспользовался Пруденс, как утверждают эти письма. Не считайте меня тщеславной, однако он ни разу не посмотрел на меня как на женщину. – Она внимательно поглядела на собеседника, чтобы определить его реакцию. – А я много с ним работала, – продолжила Эстер. – Нередко и по ночам, и в трудных случаях, когда так естественно обрадоваться общему успеху или огорчиться совместной неудаче. Я убедилась в одном – наш хирург предан своему делу и совершенно корректен в своем поведении.

– А готовы ли вы присягнуть в этом?

– Конечно. Но я не думаю, что это принесет какую-нибудь пользу. То же самое может утверждать и любая другая сестра, работавшая с ним.

– Но я не могу вызвать их в суд, заранее рассчитывая на подобный ответ, – заметил он. – Однако не можете ли вы…

– Я уже сделала это, – перебила его Эстер. – Я переговорила с несколькими сиделками – теми, кто время от времени работал с сэром Гербертом; в основном с самыми молодыми и симпатичными. И все они дружно подтверждают его приличное поведение.

Оливер приободрился. Во всяком случае это уже что-то!

– Полезное наблюдение, – заявил адвокат. – А сестра Бэрримор ни с кем ни откровенничала? Быть может, у нее была здесь подруга?

– Об этом я не слышала. – Мисс Лэттерли качнула головой и поморщилась. – Но могу порасспросить. В Крыму у нее подруг не было. Там Пруденс полностью отдавалась работе, и на все остальные эмоции у нее уже не оставалось сил. Англия и все знакомства остались позади. Но я уверена, что знала о ней отнюдь не все… и тогда даже не думала об этом.

– Мне нужно знать о ней как можно больше, – проговорил юрист. – Я должен понимать, что происходило в ее голове.

– Конечно. – Эстер серьезно поглядела на него и повела плечами. – Я извещу вас, обнаружив что-нибудь полезное для вашего дела. Вы желаете получить письменный рапорт или удовлетворитесь устным сообщением?

Оливер с трудом удержался от улыбки.

– Предпочитаю личную беседу, – проговорил он деловым тоном. – Я в свою очередь извещу вас, если у меня появится новый вопрос. Весьма благодарен за помощь. Не сомневаюсь, что правосудие оценит ваши усилия.

– А я-то думала, что вы собираетесь служить сэру Герберту, – сухо ответила девушка. Она вежливо распрощалась с адвокатом и, извинившись, вернулась к своим делам.

Когда Эстер вышла, Рэтбоун не стал торопиться на выход из небольшой комнатки. Воодушевление медленно оставляло его. Он уже успел забыть, как волновало его всегда общество мисс Лэттерли, такой естественной и интеллигентной… С ней ему было сразу и уютно, и тревожно. Эта девушка приносила ему нечто такое… Одним словом, он не мог ни выбросить ее из своих дум, ни избрать предметом для холодных размышлений.


Монк испытал весьма смешанные чувства, услыхав от Оливера Рэтбоуна просьбу о помощи. Читая письма Пруденс впервые, он видел в них свидетельство, разоблачающее нечистоплотность сэра Герберта. Письма эти позорили хирурга как человека и профессионала, и если убитая медсестра проявила неблагоразумие, что было весьма вероятно, то мотив для убийства трудно было оспорить. Такому мотиву легко поверит любой суд.

И все-таки существовала возможность того, что все взаимоотношения существовали только в лихорадочном воображении Пруденс… Детектив не усомнился бы в этом, имей он дело с другой женщиной. Хотя, быть может, он самовольно наделил мисс Бэрримор моральной силой, целеустремленностью и сверхчеловеческой преданностью своему делу, проглядев обычные слабости, присущие всякой смертной? Неужели он снова создал в своем воображении женщину, во всем превосходящую слабый пол и ничуть не похожую на реальную?

Это была горькая мысль, но, как бы ни ранила она его, Уильям не вправе был ее отвергнуть. Он не забыл, как наделил свою Гермиону качествами, совершенно чуждыми ей, и как, быть может, идеализировал Имогену Лэттерли. Он всегда превозносил женщин, безнадежно не понимая их сути. Похоже, там, где дело касалось слабого пола, Монк не просто не умел понимать его природу – он не мог даже учиться на своих же ошибках.

Впрочем, он все равно оставался мастером своего дела и имел все основания считать себя блестящим детективом. Об этом свидетельствовали результаты его расследований: это был перечень побед. Теперь, забыв все подробности прошлых дел, Уильям помнил главное: все признавали, что он почти не знает ошибок. Никто не мог отозваться о нем пренебрежительно или без нужды встать на его пути. Его помощники всегда старались проявить себя как можно лучше. Да, они опасались его и повиновались ему с трепетом, но успех встречали с восторгом и гордостью, как участники общего дела. Служить у Монка значило добиться посвящения в рыцари… Это было мерой успеха в карьере, ступенькой к более важным деяниям.

Тут вместе с уже привычной неловкостью сыщик вспомнил рассказ Ранкорна о том, как он, Монк, тиранил молодого констебля, работавшего с ним настолько давно, что облик его растворялся где-то на границе памяти. Он едва мог вспомнить лицо того человека, каким видел его, когда хлестал пренебрежительными словами, обвинял в застенчивости и мягкосердечии к упрямо запиравшимся свидетелям, не желавшим пробуждать болезненные воспоминания и не считаясь с ценой, в которую обойдется другим подобное умолчание. Уильям ощутил острый укол вины в отношении этого полицейского, который не был медлительным или трусливым: просто он внимательнее относился к чувствам других и решал проблему получения показаний другим способом. Быть может, он действовал менее эффективно, чем Монк, но не давал основания для сомнений в своих моральных устоях. Теперь детектив видел это, по-новому воспринимая прошлое и яснее понимая себя самого. Но тогда он ощущал привычное презрение и не пытался скрывать его.

Уильям не мог вспомнить, что случилось с тем человеком… Остался ли он в полиции, униженный и оскорбленный, или же бросил службу? О боже! Неужели он, Монк, погубил его?!

Но напрягая мозг, сыщик не мог отыскать ключа к воспоминаниям. Не мог вспомнить, что дальше сталось с тем его коллегой. А это, возможно, означало, что тогда ему было все равно… что за гадкая мысль!

Но оставалась работа. Он должен вновь обратиться к заданию, данному Рэтбоуном, и постараться оправдать сэра Герберта с тем же рвением, с каким он стремился его осудить. Быть может, придется потрудиться еще усерднее – ради собственного удовлетворения. Письма доказывали только возможность виновности хирурга и не могли считаться доказательством. Однако решить дело в пользу Стэнхоупа мог только факт, свидетельствующий, что он не мог этого сделать. Но, поскольку у него были и средства, и возможности, и, безусловно, причины совершить преступление, на подобное рассчитывать не приходилось. Оставалось доказать, что виновен кто-то другой. Только таким образом можно оправдать медика. Сомнение в виновности лишь избавит его от веревки палача, но не спасет его честь и репутацию.

Но действительно ли он невиновен?

Плохо оставить преступника на свободе, но куда хуже медленно и преднамеренно осуждать на смерть ни в чем не повинного. Монку уже пришлось испытывать подобное, и он бы отдал все, что знал и имел, все до последнего – все свои дни и ночи, – чтобы вновь не переживать этого события. Оно все еще преследовало его по ночам и возникало в снах: бледное лицо, лишенное тени надежды. Жестокому суду над собой не могло помешать сознание того, что Уильям тогда пытался предотвратить драму.

Доказательств вины в смерти Пруденс кого-то другого попросту могло не сохраниться: не было ни следов, ни зажатой в кулаке полоски оторванной ткани, никто ничего не видел и не слышал… Не было лжи, в которой можно было кого-нибудь изобличить.

Но если это не сэр Стэнхоуп, то кто же?

Сыщик не знал, с чего начать. Было всего два варианта: доказать чью-то вину, что могло оказаться невозможным, или же бросить на подозрения в адрес сэра Герберта столь сильную тень, что суд в них усомнится. В том, что касалось первого варианта, детектив уже проделал почти все возможное. Если ему не придет в голову новая мысль, придется заняться вторым вариантом. Надо обратиться к коллегам обвиняемого и выяснить его репутацию. В худшем случае они великолепно охарактеризуют его как личность.

Последовало несколько весьма загруженных дней, занятых чрезвычайно вежливыми собеседованиями, в которых Монк старался из-под профессиональных похвал выудить что-нибудь глубокое. Комплименты попечителей госпиталя сопровождались тщательно сформулированными сомнениями в том, что сэр Герберт мог учинить подобную вещь и довольно нервными согласиями выступить на суде в его защиту, но только если это будет совершенно необходимо. Попечители весьма опасались оказаться замешанными в грязную, как они заранее предполагали, историю. По их лицам сыщик с прискорбием понял, что они не уверены ни в виновности хирурга, ни в обратном и не хотели бы случайно оказаться на потерпевшей поражение стороне.

Миссис Флаэрти в ответ на попытки поговорить с ней просто надулась. Она абсолютно не желала высказывать какое бы то ни было мнение и отказалась выступить на суде. Старшая медсестра не скрывала испуга и, считая себя беззащитной, как это нередко бывает в подобных случаях, замкнулась в себе. Монк отнесся к ней с большим терпением и, к своему удивлению, обнаружил, что понимает эту женщину куда лучше, чем он мог бы рассчитывать. Беседуя с ней в неярко освещенном госпитальном коридоре, Уильям угадывал под ее морщинистой бледной кожей с яркими пятнами, выступившими на щеках, истинную глубину ее смятения и неожиданную ранимость.

Береника Росс-Гилберт держалась совсем иначе. Она приняла детектива в комнате, где обычно проводились заседания совета попечителей, просторном изящном зале с длинным столом красного дерева, стульями вокруг него и веселыми картинками на простенках между парчовыми шторами, закрывавшими окна. На попечительнице было платье цвета темной морской волны, расшитое бирюзовыми нитками. Этот дорогой наряд весьма шел к ее рыжим волосам. Несмотря на огромные пышные юбки, двигалась женщина абсолютно непринужденно.

Береника с интересом разглядывала Монка, в особенности его лицо: крепкий нос, высокие скулы, уверенные глаза… Заметив в ее взгляде искорку интереса, Уильям чуть улыбнулся. Подобные взгляды он не однажды ловил на себе и имел все основания истолковать их в приятном для себя смысле.

– Бедный сэр Герберт… – Леди Росс-Гилберт подняла свои тонкие выгнутые брови. – Какая страшная ситуация! Хотелось бы знать, чем можно ему помочь, но что я могу сделать? – Она повела изящными плечами. – Я не представляю, какие слабости у него были. Со мной он все время держался любезно и корректно, как подобает врачу. Однако, – она улыбнулась сыщику, – если бы он захотел завести незаконную связь, то с подобным намерением обратился бы не ко мне.

Улыбка ее сделалась шире. Монк знал, что эта дама одновременно и говорит правду, и лжет, рассчитывая, что он поймет ее игру. Береника не из тех, с кем можно завести короткую интрижку, это особа тонкая и элегантная, почти прекрасная… И даже, больше того, отмеченная ярким характером. В ее глазах Пруденс была чопорной старой девой, наивной и ничего не знающей в искусстве очарования и обольщения.

Уильям не помнил подробностей, однако не сомневался, что не впервые стоял в подобном положении перед женщиной начитанной и состоятельной, находившей его волнующим и готовой с радостью забыть и про свое положение, и про его дело.

Он ответил собеседнице легкой улыбкой, чтобы соблюсти вежливость, но при этом не выдать собственный интерес.

– Насколько я понимаю, вы, леди Росс-Гилберт, в качестве попечителя госпиталя должны следить за моральной устойчивостью персонала. И я рассчитываю обнаружить в вашем лице тонкого знатока человеческой природы, особенно в этой области. – Детектив увидел, как в глазах женщины блеснуло удивление. – Какой репутацией пользовался сэр Герберт? Прошу вас, будьте со мной откровенной – эвфемизмы не послужат ни интересам больницы, ни ему самому.

– Я редко пользуюсь эвфемизмами, мистер Монк, – сказала дама, изогнув губы в улыбке. Она стояла, весьма элегантно опираясь на один из стульев. – Мне бы хотелось поведать вам что-нибудь интересное, однако я не могу припомнить ни одного скандала, связанного с сэром Гербертом. – Со скорбной, чуточку насмешливой миной она продолжила: – Скорее наоборот. Наш блестящий хирург в повседневной жизни корректен и скучен. Он самоуверен, любит почести, а в общественных, политических и религиозных вопросах придерживается ортодоксальных взглядов.

Она не отводила от сыщика глаз.

– Сомневаюсь, чтобы ему в голову могла прийти какая-нибудь оригинальная мысль, за исключением идей, касающихся его любимой медицины. Конечно, в своей работе он отважный новатор. Похоже, что на нее и ушли все созидательные силы его характера, а то, что осталось, пожалуй, просто занудно. – Усмешка и интерес в глазах Береники становились все более открытыми, намекая, что уж Монк-то ни на мгновение не подпадает под эту категорию.

– И насколько близко вы были знакомы с ним лично, леди Росс-Гилберт? – спросил детектив, глядя ей в лицо.

И вновь она повела плечами, одно чуть выше другого.

– Только в интересах дела. Это было самое поверхностное знакомство. Я встречалась и с леди Стэнхоуп, но нечасто. – Голос попечительницы весьма деликатно изобразил известное пренебрежение. – Она очень замкнутая особа. Предпочитает проводить свое время дома с детьми… их, кажется, семеро. Но эта леди всегда очень мила. Она не из молодых дам, как вы понимаете, – симпатичная, женственная… никаких резкостей или неловкостей. – Тяжелые веки Береники чуть дрогнули. – Осмелюсь сказать – это великолепная жена во всех отношениях, у меня нет оснований сомневаться в этом.

– Ну, а что вы можете сказать о сестре Бэрримор? – задал Уильям следующий вопрос. Он не отводил взгляда от лица леди, но ни одно ее движение не выдавало чувств или воспоминаний, которые могли бы ее встревожить.

– Я знала о ней лишь то немногое, что видела сама или что мне рассказывали другие. Скажу откровенно, я никогда не слышала ничего порочащего ее. – Глаза Росс-Гилберт прощупывали лицо сыщика. – На мой взгляд, она была так же скучна, как и хирург. Они великолепно подходили друг другу.

– Интересное убеждение, сударыня.

Дама открыто расхохоталась:

– Чистая случайность, мистер Монк! Я не имела в виду ничего такого.

– И как вы полагаете, могла ли убитая грезить о нем? – спросил Уильям.

Береника поглядела на потолок:

– Господь ведает… Но я бы порекомендовала ей обратить свои грезы на более интересный предмет – скажем, на доктора Бека. Этот человек умеет чувствовать и понимать, чуточку тщеславен и обладает вполне естественным аппетитом. – Она коротко усмехнулась. – Нет, буду с вами откровенной, мистер Монк, – на мой взгляд, сестра Бэрримор восхищалась сэром Гербертом, как и все мы, но не как мужчиной. И намеки на романтические иллюзии удивляют меня. Однако жизнь – штука удивительная, не так ли? – Вновь вспыхнувший в ее глазах огонек и голос, казалось бы, приглашали по меньшей мере восхититься ею.

Больше сыщик ничего не смог у нее узнать. Не видя в том пользы для Оливера Рэтбоуна, он все же сообщил ему результат.

Разговор с Кристианом Беком не принес ему ничего нового. Врач принял Монка в собственном доме. Миссис Бек нигде не было видно, но отпечаток ее холодной точной натуры проступал буквально на всем: на невыразительной мебели и стерильных книжных полках, где все было на месте – как ряды книг, так и их ортодоксальное содержание. Даже цветы в вазах торчали во все стороны без всякого изящества, этим и привлекая внимание. Все было чисто, в порядке… и тем не менее не вызывало симпатии. Уильям так и не встретился с хозяйкой (она явно была занята каким-нибудь, безусловно, добропорядочным делом), но он буквально видел ее своими глазами. Гладко зачесанные назад волосы, плоские щеки, узкие бесстрастные губы…

Что заставило Кристиана выбрать подобную женщину? Он был полной противоположностью ей: у него было лицо, полное чувств и смеха, – столь чувственного рта сыщику еще не приходилось видеть… И вместе с тем во враче не было ничего грубого, никакой самовлюбленности. Скорее наоборот. Какой же несчастный случай cвел вместе эту пару? Этого Монку наверняка не узнать. С горькой усмешкой он подумал, что Бек, должно быть, разбирается в женщинах не лучше его самого! Быть может, врач принял бесстрастие своей избранницы за тонкость и чистоту, а отсутствие юмора – за интеллект и, быть может, даже за благочестие?

Врач отвел гостя в свой кабинет, совсем иную комнату, в которой уже чувствовался его характер. На полках стояли книги разного толка: романы и томики стихов вперемежку с биографиями, историческими и философскими трудами и книгами по медицине.

Богатые краски, бархатные портьеры, камин, облицованный бронзой… Доска над ним, уставленная пестрой коллекцией украшений. Холодной миссис Бек здесь было не место. Детективу вспомнился дом Калландры с его кажущимся беспорядком, богатством и разнообразием… В том доме он мог увидеть ее внутренним взором, даже если хозяйки не было в комнате: там перед глазами сразу вставали ее чувствительное живое лицо, длинный нос, взлохмаченная головка и безошибочное понимание истины.

– Чем я могу помочь вам, мистер Монк? – Кристиан с удивлением разглядывал сыщика. – Я и в самом деле не представляю себе обстоятельств убийства, и то немногое, что я знаю, только позволило мне понять, почему полиция подозревает сэра Герберта. Однако поверить этому я не могу… Во всяком случае если газеты не лгут о том, в чем его обвиняют.

– В основном они пишут правду, – ответил Уильям. – Существуют письма Пруденс Бэрримор, адресованные ее сестре. Из них следует, что она была глубоко влюблена в сэра Герберта и что он дал ей основания предполагать, что разделяет ее чувства и предпримет нужные меры, чтобы сделать возможным их брак.

– Но это смешно, – с огорчением возразил врач, предлагая гостю кресло. – Что вообще мог он сделать для этого? У него превосходная жена и большое семейство… семеро детей, как мне кажется. Конечно, теоретически он мог бы оставить их, но на практике это погубило бы его репутацию, и это сэр Герберт, конечно же, понимал.

Монк принял приглашение и сел. Кресло оказалось исключительно комфортабельным.

– Даже в таком случае он не смог бы жениться на мисс Бэрримор, – заметил Уильям. – Я прекрасно понимаю это, доктор Бек. Но мне бы хотелось узнать ваше мнение о сэре Герберте и об убитой сестре. Вы сказали, что в подобную историю трудно поверить… Но все же – верите ли ей вы?

Кристиан сел напротив него и на миг задумался, не отводя темных глаз от лица посетителя.

– Нет… нет, не сказал бы. Дело в том, что сэр Герберт – человек в высшей степени осторожный, честолюбивый и ревностно относящийся к своей репутации и положению в медицинском сообществе, как в Британии, так и за границей. – Он сомкнул кончики пальцев обеих рук. Руки у него были прекрасные – сильные, с широкими ладонями, но не такие крупные, как у Стэнхоупа. – Заводить подобную интрижку с сиделкой, сколь бы привлекательной и интеллигентной она ни была, – продолжил врач, – было бы глупостью в высшей степени. Сэр Герберт – человек, не склонный к порывам, он не подвержен приступам чувственности. – Бек говорил бесстрастно, ничем не выдавая собственного отношения к подобной жизненной позиции. По лицу его Монк догадывался, что у этого медика был иной характер – ведь умные и преданные делу люди всегда непохожи. Но понять чувства Кристиана было невозможно.

– Характеризуя сестру Бэрримор, вы воспользовались словами «интеллигентная и привлекательная», – вопросительным тоном проговорил детектив. – Вы действительно считали ее такой? Леди Росс-Гилберт считала ее чуточку педантичной, наивной в любовных делах и не относящейся к той породе женщин, от которых мужчины теряют голову.

Доктор расхохотался:

– Да… конечно же, Беренике она казалась такой! Двух столь различных женщин трудно себе представить. Едва ли они понимали друг друга.

– Это не ответ, доктор Бек.

– Разумеется, – врач нисколько не был задет. – Действительно, с моей точки зрения, сестра Бэрримор была весьма привлекательной особой вообще и – если мне позволительно так думать – как женщина тоже. Однако должен признать, что вкус у меня не вполне обычный. Мне нравятся отвага и юмор, меня волнует интеллект собеседника. – Скрестив ноги, он откинулся на спинку кресла и с улыбкой поглядел на сыщика. – Я долго не выдержу в обществе женщины, способной говорить только о пустяках. Флирт и ухаживание мне не по вкусу, а согласие и покорность влекут за собой одиночество. Если женщина утверждает, что согласна с вами, а думает совсем иное, каким образом можно в истинном смысле слова разделить ее общество? Такая картина с виду покажется очаровательной, но тогда ты обречен выслушивать от нее свои же собственные мысли.

Монк вспомнил о Гермионе – очаровательной, кроткой, умеющей подладиться… А потом сразу об Эстер – самоуверенной, упрямой, страстной в своих верованиях, полной отваги и совсем неуютной. Временами он просто терпеть ее не мог, и никто другой не вызывал у него более сильной неприязни. Но зато Лэттерли была реальной.

– Да, – сказал Уильям задумчиво. – Я понимаю вас. Как вы считаете, возможно ли, чтобы сэр Герберт находил ее привлекательной?

– Пруденс Бэрримор? – Кристиан задумчиво закусил губу. – Сомневаюсь. Я знаю только, что он ценил ее с профессиональной точки зрения. Все мы ценили ее. Но она иногда противоречила ему, и это раздражало сэра Герберта. Он не терпел замечаний ни от кого – даже от более видных фигур в медицине, а тут всего лишь сестра милосердия… женщина, наконец…

Детектив нахмурился.

– А не могло ли подобное раздражение однажды заставить его наброситься на нее?

Его собеседник вновь расхохотался:

– Сомневаюсь. Стэнхоуп был здесь главным хирургом, а она – всего лишь сиделкой. Он мог бы вполне спокойно расправиться с ней, не прибегая к мерам, столь нехарактерным для него самого и опасным.

– Даже если она была права, а он ошибался? – настаивал Монк. – И об этом могли узнать другие ваши коллеги?

Лицо медика вдруг стало серьезным.

– Ну что ж… подобное могло бы только усложнить ситуацию. Стэнхоуп не смирился бы с подобным унижением, как и любой мужчина.

– А ее медицинские познания были достаточны для этого? – спросил Монк.

Бек чуть склонил голову.

– Не знаю, но допускаю подобную возможность. Она, безусловно, знала много… куда больше, чем любая из тех сиделок, которых мне приходилось встречать. Впрочем, заменила ее тоже необыкновенно хорошая сестра.

Уильям немедленно ощутил прилив удовлетворения, смутивший его самого.

– В самом деле? – осведомился он с некоторым сомнением, хотя и не намеревался оспаривать утверждение врача.

– Возможно, вы и правы, – ответил Кристиан, – но есть ли у вас какие-нибудь свидетельства того, что все произошло именно так? Я полагал, что Стэнхоупа арестовали из-за одних только писем? – Он чуть качнул головой. – Нет, любящая женщина не станет трубить миру об ошибках предмета своей любви! Скорее наоборот. Женщины, с которыми я был знаком, защищали своего мужчину до конца, если любили его, даже когда этого не следовало делать. Нет, мистер Монк, эту теорию нельзя считать правдоподобной. Кстати, судя по вашим словам, вы представляете барристера сэра Герберта и собираете свидетельства, способные оправдать его… Или я что-то неправильно понял?

Таким образом он в вежливой форме осведомился, не обманывает ли его детектив.

– Нет, доктор Бек, вы абсолютно правы, – ответил сыщик, понимая, что тот поймет эти слова как ответ на свой невысказанный вопрос. – Я проверяю прочность свидетельств обвинения, чтобы понять, каким образом их можно оспорить.

– Как я могу помочь вам это сделать? – серьезным голосом осведомился врач. – Вполне естественно, я снова и снова продумывал это дело… Как, наверное, и все мы. Но я не смог придумать ничего такого, что могло бы помочь сэру Герберту. Конечно, я могу под присягой подтвердить его высокую профессиональную квалификацию и личную добродетель, если вы этого хотите.

– Надеюсь на это, – согласился Монк. – Но могу я узнать ваше мнение неофициально… виновен ли сэр Герберт, с вашей точки зрения?

Кристиан почти не удивился этому вопросу:

– Я отвечу вам не менее откровенно, сэр. Я считаю подобное крайне маловероятным. Ничто из того, что я знаю о Стэнхоупе из личного опыта и понаслышке, не предполагает, что он способен на столь буйную, разнузданную… чрезмерно эмоциональную реакцию.

– А как давно вы с ним знакомы?

– Я проработал с ним чуть меньше одиннадцати лет.

– И вы подтвердите свое мнение под присягой?

– Конечно.

Детективу следовало заранее подумать и о том, что сумеет извлечь из этого врача искусный обвинитель своими изобретательными вопросами. Но время требовало открытий – иначе можно было и опоздать. Он выяснил все, что намеревался узнать, и продуманные ответы Кристиана не допускали сомнений. Поэтому через полчаса Уильям встал, поблагодарил доктора Бека за откровенность и потраченное на него время и отбыл.

Беседа казалась на удивление неудачной, а ведь ему следовало бы дать необходимые защите показания в пользу сэра Герберта и согласиться повторить свои показания в суде. Откуда тогда эти сомнения?

Но если убийца – не Стэнхоуп, тогда наиболее очевидными кандидатами на эту роль являются Джеффри Таунтон и сам Бек. Неужели преступник – этот обаятельный человек… интеллигентный, уже почти переставший быть иностранцем? Или же под его внешностью, приятной даже с точки зрения Монка, таится черная душа?

Сыщик не знал, что думать. Чутье ничего не говорило ему.


Уильям встретился с подругами и коллегами Пруденс, но они неохотно беседовали с ним и держались настороже. Молодая сиделка с опаской поглядывала на него и отделывалась односложными словами, характеризуя романтические наклонности Пруденс.

– Нет, – ответила она на вопрос о том, не была ли убитая кем-нибудь увлечена.

– А не поговаривала ли она о замужестве? – уточнил сыщик.

– Нет. Я не слышала об этом.

– А о том, чтобы оставить работу в госпитале и завести семью? – настаивал Монк.

– О нет… никогда. Ни разу. Она любила свою работу.

– А вам не случалось видеть ее взволнованной, раскрасневшейся… взгрустнувшей или обрадованной без причины?

– Нет. Она всегда держала себя в руках. Она была не такая, как вы говорите. – Ответ сопровождался возмущенным и обиженным взглядом.

– Ну, а не случалось ли ей преувеличивать? – в отчаянии допытывался детектив. – Быть может, она превозносила собственные достижения или расписывала свои подвиги в Крыму?

Наконец он добился эмоций от своей собеседницы, однако совсем не тех, на которые рассчитывал.

– Она этого не делала! – Лицо молодой женщины раскраснелось от гнева. – С вашей стороны просто гадко говорить такое! Она всегда говорила только правду. И она вообще никогда не вспоминала о Крыме, кроме тех случаев, когда рассказывала об идеях мисс Найтингейл. Она никогда не превозносила себя. И не надо говорить мне такого, я даже слушать не буду! И я присягну, что так было, если только это нужно не для того, чтобы защитить человека, который убил ее.

Ничем помогать сэру Герберту эта сестра не собиралась, но это странным образом доставляло Монку некоторую извращенную радость. Он потратил неделю на почти бесплодные труды и не услышал почти ничего, что могло бы оказаться полезным… Впрочем, все это он предвидел. Но при этом никто не разрушал сложившееся у него в голове представление о Пруденс. Сыщик не мог обнаружить никаких фактов, способных представить ее женщиной пылкой и готовой на шантаж, как утверждали ее письма.

Но где же истина?

Под конец своих изысканий Уильям повидался с леди Стэнхоуп. Разговор вышел весьма напряженным, как того и следовало ожидать. Арест сэра Герберта надломил эту даму. Ей требовалась вся ее отвага, чтобы по крайней мере держаться спокойно перед детьми, однако потрясение, бессонные ночи и слезы оставили слишком отчетливые следы на ее лице. Когда Уильяма провели к ней, рядом с матерью находился старший сын, Артур, – бледный, гордый и надменный.

– Добрый день, мистер Монк, – весьма негромко приветствовала его леди Филомена. Она явно не совсем понимала, кто он и зачем явился. Выжидательно моргнув, женщина поглядела на него из кресла с твердой резной спинкой.

– Добрый день, миссис Стэнхоуп, – ответил детектив. Надо было заставить себя обойтись с ней помягче. Нетерпение ничего не даст, это порок, и об этом нельзя забывать. – Добрый день, мистер Стэнхоуп, – добавил он, глядя на Артура.

Тот кивнул.

– Прошу вас, садитесь, мистер Монк, – исправил сын упущение матери. – Чем мы можем помочь вам, сэр? Как вы понимаете, моя мать не принимает сейчас гостей без крайней необходимости. Вся наша семья очень тяжело переносит это время.

– Бесспорно, – согласился Уильям, опускаясь в предложенное кресло. – Я помогаю мистеру Рэтбоуну готовиться к защите вашего отца, о чем, как мне кажется, и писал вам.

– Невиновность защитит его, – прервал его Артур. – Бедная женщина явно обманывала себя. Насколько мне известно, подобное случается с незамужними леди в определенном возрасте. Они начинают фантазировать, мечтать о выдающихся людях, обладающих положением и местом в обществе… Обычно дело ограничивается прискорбным недоразумением. Но это заблуждение привело ее к трагедии.

Монк подавил вопрос, невольно просившийся с губ. Неплохо было бы поинтересоваться, понимает ли этот аккуратный и спокойный юноша трагедию Пруденс Бэрримор или же видит в ней только обвинение, выдвинутое против его отца?

– К сожалению, нельзя отрицать только одного, – согласился сыщик. – Сестра Бэрримор мертва, а ваш отец находится в тюрьме по подозрению в ее убийстве.

Филомена охнула, и щеки ее окончательно побелели. Она схватилась за руку Артура, покоившуюся на ее плече.

– Сэр! – яростно выпалил молодой Стэнхоуп. – Эти слова были излишними. Я рассчитывал, что вы проявите большее сочувствие к моей матери! Если у вас есть к нам какое-то дело, прошу изложить его коротко и понятно. А потом, ради бога, оставьте нас.

Уильям с усилием сдержал себя. Он помнил, что не раз делал это, видя перед собой ошеломленных и испуганных людей, не находивших слов и застывших, покоряясь власти горя.

Внезапно он вспомнил одну спокойную женщину из своего прошлого. На ее обычно простом лице оставила отпечаток мучительная потеря, а ее белые руки, сжавшись, лежали на коленях. Она тоже была не в силах разговаривать с ним. Тогда Монка наполняла такая ярость, что вкус ее до сих пор ощущался у него во рту. Гнев этот был направлен не против той женщины, к ней он ощущал только жалость. Но почему же? Почему после всех минувших лет он вспоминает именно эту женщину, а не кого-нибудь еще?

Но память не возвращалась. Он не помнил совсем ничего: только чувства наполнили его разум, заставляя напрягаться все тело.

– Что можем мы сделать? – спросила леди Стэнхоуп. – Чем можно помочь Герберту?

Детектив начал задавать вопросы и понемногу, с непривычным терпением, составил по их словам представление о сэре Герберте, каким тот был дома: о тихом и спокойном, преданном своей семье человеке, все вкусы которого были известны заранее. Единственную жадность этот верный муж и заботливый отец обнаруживал лишь к ежедневному стаканчику виски и хорошему ростбифу.

Разговор шел неторопливо, но напряженно. Монк анализировал перспективы, полезные для Рэтбоуна. Вполне понятная преданность членов этой семьи своему отцу и мужу была неподдельной, но едва ли могла подействовать на суд. Разве жена может сказать что-нибудь другое? Леди Филомена в качестве свидетеля многого не обещала. Она была слишком испугана, чтобы держаться убедительно и целеустремленно.

Но, несмотря на все это, Уильям испытывал к ней сочувствие.

Он уже хотел оставить этот дом, когда в дверь постучали. Не дожидаясь ответа, внутрь вошла молодая девушка – тонкая, скорее даже худая и изможденная. Лицо ее было столь исковеркано болезнью и горем, что трудно было точно определить ее возраст… впрочем, ей точно было не более двадцати.

– Простите, я, кажется, помешала… – начала она.

При этих словах на сыщика накатило столь яркое и мучительное воспоминание, что все вокруг него словно исчезло, а леди Стэнхоуп и Артур пятнами маячили где-то на краю его поля зрения. Он вспомнил то старое дело в невероятно жутких подробностях. Там девушка была изнасилована и убита. Перед глазами детектива возникло тонкое, изломанное тело, и он ощутил болезненный гнев, смешанный с беспомощностью. Он вспомнил, почему так гонял констебля и смущал свидетелей, не считаясь с их чувствами, почему ругался с Ранкорном, не зная ни терпения, ни милосердия.

Воспоминание о том страшном деле вернулось таким же свежим, каким оно было двадцать лет назад. Пережитое не могло послужить извинением манеры Уильяма общаться с людьми, но теперь он уже не мог чего-либо изменить: это было только объяснение. Итак, причиной всему был не его эгоизм. Он не был просто жестоким, спесивым и честолюбивым. Нет, он защищал правосудие – яростно, не зная усталости и колебаний.

Детектив вдруг обнаружил, что улыбается с облегчением. Тем не менее в животе у него осталось какое-то странное пустое чувство.

– Мистер Монк? – нервно проговорила леди Стэнхоуп.

– Да… да, сударыня?

– Вы намерены помогать моему мужу, мистер Монк?

– Конечно, – твердо проговорил сыщик. – И я обещаю вам сделать все, что могу.

– Благодарю вас, я… мы… весьма благодарны вам. – Супруга Герберта покрепче взяла Артура за руку. – Все мы.


Глава 7 | Смерть внезапна и страшна | Глава 9